Рефлексивные принципы, поведенческие стратегии


Судьба апофатизма в средние века



страница6/14
Дата30.07.2018
Размер5.41 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14
3.2. Судьба апофатизма в средние века
Христианская идеология возникла в результате кризиса классической античной идеологии и как таковая соответствовала нуждам человека той эпохи, а это значит, что она работала, обеспечивая своих адептов необходимым катарсическим потенциалом. Последовавшая вскоре после принятия христианства трансформация античной формы социальной организации в феодальную и открывшиеся в связи с этим возможности для человеческого развития привели к росту социального оптимизма в обществе. В этих условиях выросла вера в возможности спасения посредством развития человеческой деятельности и, как результат, повысился статус рационального компонента идеологии, что, в свою очередь, привело к тому, что апофатическая установка перестала соответствовать широким чаяниям, отошла на периферию общественного сознания. Однако не исчезла, и дальнейшее её развитие, происходившее в рамках христианского богословия, привело к возникновению так называемой апофатической теологии. Сразу же оговоримся, что это не единственная форма реализации апофатизма в христианской культуре.

Остановимся на данном моменте подробнее.

Развитие апофатического богословия происходит внутри совершенно иного мира. Для христианина бог – изначально личность, а мир, им сотворённый, – это результат божественной деятельности. Соответственно, освобождая место для бытийных интуиций, он пытается увязать реальность человеческой деятельности с реальностью божественной деятельности. Как таковая апофатическая установка разворачивается здесь в пространстве не антиномичном, как в античную эпоху, а гомологичном. Соответственно, перед исихастом стоит задача скорее развития связи между двумя планами бытия, чем освобождения пространства для качественно новой формы реальности, что было характерно для эпохи смены цивилизаций. В течение всего того времени, пока апофатизм функционирует внутри развивающегося общества, его функция кардинально отличается от той, которую выполнял философский апофатизм в эпоху неоплатоников. Тогда он обеспечивал трансформацию античной идеологии в христианство, сейчас он просто служит одним из способов развития и укрепления существующей идеологии. Не находясь в мейнстриме общественного сознания, он продолжает существовать как своеобразная религиозно-философская традиция, полезная для отдельных наиболее ревностных искателей божественной благодати, но не более того.

Раннее христианство, будучи современником множества религиозных и мистических традиций, не могло пройти мимо тех достижений и идей, которые вырабатывались в рамках этих традиций. В частности, идеи и интуиции, развиваемые в рамках неоплатонизма, нашли отклик в сердцах религиозных виртуозов эпохи становления христианства. Но неоплатонизм включал в себя не только теоретическую часть, но и, так сказать, практическую – определённый набор более или менее разработанных, оригинальных и заимствованных психотехник, к которым прибегали античные философы с целью достижения состояний богообщения. Естественно, что христиане знали об этих техниках и не отказывались от их применения в сугубо религиозных целях; сразу же оговоримся, что это не единственная психотехническая система, использовавшаяся ранними христианами.

Однако неоплатонизм интересен прежде всего сочетанием тщательно разработанной теоретической интерпретации результатов бытийного опыта и эффективной психотехники. Будучи продуктом развития античного рационализма, неоплатонизм был близок и понятен по преимуществу христианским интеллектуалам эпохи становления христианской доктрины, и они широко обращались к его опыту и идеям.

Одной из центральных методологических установок неоплатонизма был апофатизм. Благодаря апофатизму неоплатоникам удалось организовать взаимодействие бытийного и рационального компонентов своей идеологии. Естественно, что апофатизм привлек внимание христианских богословов. Это связано прежде всего с тем, что раннее христианство – религия пророков, религия, основанная на личном опыте своих выдающихся представителей, ещё не имеющая своей разработанной догматики, ещё не интерпретирующая систематически и по возможности последовательно и непротиворечиво религиозный опыт основателей конфессии. В таких условиях апофатизм позволял сохранять этот опыт как самобытный и самоценный элемент религиозной жизни, имеющий право на существование и ожидающий своей интерпретации со стороны религиозных теоретиков. Кроме этого, так сказать организационного, аспекта апофатизма имелся и другой резон для интереса к нему со стороны христиан. Дело в том, что интуиция неизъяснимости божественной тайны, открывающейся мистикам во время экстаза, как нельзя более соответствовала ощущениям христианских мистиков, и они находили в апофатизме одно из существенных оправданий и объяснений для своего личного опыта. Естественно, что интерес к неоплатонизму, апофатическая установка и использование различных психотехник были уделом весьма небольшой, я бы сказал, наиболее продвинутой и рафинированной части христианской общины. Поэтому не удивительно, что приобретение христианством статуса государственной религии и последовавший за этим массовый приток новых христиан (неофитов) привели к существенному «разжижению» и упрощению, если не сказать вульгаризации, христианской жизни, что привело к тому, что недовольные сложившимся положением вещей религиозные виртуозы попытались уйти от мира и организовали первые монашеские общины, ставившие своей целью сохранение мистических элементов христианства от профанизации со стороны неофитов.



С этого момента христианский апофатизм перемещается в монастыри и развивается там, широко используя мистический опыт монахов. Будучи известным под именем исихазма, он становится мощным религиозным движением, прежде всего в восточной ветви христианства. Этот период истории христианского апофатизма связан с именами св. Антония Египетского (III–IV века), Макария Египетского (IV век), Евагрия Понтийского (IV век), Иоанна Лествичника (VI век) и Исихия Синайского (VIII век). Формирующаяся в монастырях исихастская традиция постепенно выстраивалась в стройную психотехническую и идеологическую систему. Каноническим текстом исихазма являются так называемые Ареопагитики. Эти тексты первоначально приписывались Дионисию Ареопагиту, впоследствии от этой идеи отказались, но поскольку настоящего автора установить так и не удалось, то начали говорить о ПсевдоДионисии Ареопагите как об авторе данных текстов. Именно в них систематически и исходя из христианских позиций изложены основные апофатические идеи. В трактате под названием «Мистическое богословие» Ареопагит излагает основные методологические предпосылки апофатического подхода к «познанию» бога. Например, он пишет: «Итак, я утверждаю, что Бог как Причина всего сущего запределен всему сущему; не будучи ни бессущностным, ни безжизненным, ни бессловесным, ни безрассудным, Он, тем не менее, не есть что-либо телесное, поскольку форма, образ, качество, количество и объём у Него отсутствуют и Он не пребывает в каком-либо определённом месте; у Него отсутствуют как чувственное, так и зрительное восприятие, ибо Он не только ничего не воспринимает, но и не есть что-либо из чувственно воспринимаемого; Он не подвержен болезням и свободен от смятения и волнений, являющихся следствием возбуждения чувственных страстей, однако Он не бессилен, не испытывает недостатка в свете, и Ему не присущи непостоянство, изменение, искажение, разделение, оскудение и, обобщая: ничто из чувственно воспринимаемого Ему не присуще, и Он не есть что-либо чувственно воспринимаемое»62. В силу этой своей запредельности божество не может быть объектом умопостижения, поэтому: «Бог – это не душа и не ум, а поскольку сознание, мысль, воображение и представление у Него отсутствуют, то Он и не разум, и не мышление и ни уразуметь, ни определить Его – невозможно; Он ни число, ни мера, ни великое что-либо, ни малое, ни равенство, ни неравенство, ни подобие, ни неподобие; Он ни покоится, ни движется, ни дарует упокоение; не обладает могуществом и не является ни могуществом, ни светом; не обладает бытием и не является небытием, ни сущностью, ни вечностью, ни временем и объять Его мыслью – невозможно. Он ни знание, ни истина, ни царство, ни премудрость, ни единое, ни единство, ни божество, ни благость, ни дух – в том смысле, как мы его представляем, ни сыновство, ни отцовство, ни вообще что-либо из того, что нами или другими (разумными) существами может быть познано. Он не есть ни что-либо не сущее, ни что-либо сущее, и ни сущее не может познать Его в Его бытии, ни Он не познаёт сущее и бытие сущего, поскольку для Него не существует ни слов, ни наименований, ни знаний; Он ни тьма, ни свет, ни заблуждение, ни истина; по отношению к Нему совершенно невозможны ни положительные, ни отрицательные суждения, и когда мы что-либо отрицаем или утверждаем о Нём по аналогии с тем, что Им создано, мы, собственно, ничего не опровергаем и не определяем, поскольку совершенство единственной Причины всего сущего превосходит любое утверждение и любое отрицание и, обобщая: превосходство над всей совокупностью сущего, Того, Кто запределен всему сущему, – беспредельно»63.

Вместе с тем одно дело теория, даже если это теория апофатизма, а другое – практика. Богатый опыт богообщения, полученный монахами-исихастами, существенно расширил корпус христианского апофатизма, обогатив его не только новыми интуициями, через которые человек приближается к божеству, но и детально разработанной психотехникой индуцирования этих интуиций. Макарий Египетский на основе собственного мистического опыта разработал учение об обожении как реальном прикосновении исихаста к божественному началу. Используя метафору «брачного союза», Макарий обращается к образам объятий, опьянения, любви и экстаза. Во время экстатического слияния с божеством на душу исихаста исходит божественное сияние, даруемое благодатным светом невечерним. Это сияние приводит душу в состояние особого внутреннего покоя, такое состояние подобно гладкой поверхности воды, актуализирует чувство целостности и сопровождается переживанием «неизречимой радости» и блаженства. Иоанн Лествичник обогатил учение христианского апофатизма описанием типичных стадий духовного пути исихаста. Максим Исповедник оставил потрясающие описания своего опыта переживания тотальности сущего. Мироздание переживается им как откровение о мире, о Всеедином Целом, о мировой гармонии, объединяемой и охватываемой божественной Любовью. Этот божественно прекрасный космос, пронизанный лучами Божества, отражается в каждой части мироздания, в каждой капле этого мира, отражается весь, повторяется бесчисленное количество раз, воспринимается логосами человеческими, ему сообразными и объединяемыми той же силой Любви. Это та «космическая литургия», в которой и сама христианская мысль, и непосредственный религиозный опыт, соединённые воедино, «неслиянно нераздельно», достигают своего «акмэ», своего совершенного предела. Именно в идее мира как всеединого целого обрело свой настоящий смысл представление о человеке как микрокосме Вселенной.

Огромный вклад в развитие исихазма внёс Симеон Новый Богослов. Описывая свой личный опыт, он не только подтвердил мистические интуиции своих предшественников, но и дополнил их развёрнутым описанием высшей стадии духовного опыта, широко используя метафору света и энергий. С его именем связывается и первое систематическое описание психотехники исихазма, изложенное в трактате «О трёх методах сосредоточения и молитвы». Идеи Симеона были подхвачены и развиты другим выдающимся подвижником Никифором Исихастом, в частности, разработанная им практика трезвления и хранения сердца, ставшая впоследствии обязательным этапом на пути исихастов к богообщению. Следующий крупный шаг в развитии методов исихазма связан с деятельностью Григория Синаита (XIII–XIV вв.). Обобщив многовековой опыт своих предшественников, он разработал единую методологию исихастского праксиса. Он выделяет две стадии на пути монаха к богообщению: монашеское делание, включающее в себя посты, подвижничество, удаление от мира и т.п., и созерцание («теопия»), состоящее в недеянии. Созерцание, по Григорию Синаиту, имеет три стадии: 1) сосредоточение и «молитва умом»; 2) «благодать» и «духовная радость», нисхождение «несозданного света», обретение «безмолвия ума»; 3) высшая ясность, «трезвость» («трезвение ума»), постижение сути всех вещей и созерцание своей собственной духовной сущности.

Вершиной и одновременно завершением византийского периода в развитии исихазма стало творчество Григория Паламы. Имея богатый личный опыт богообщения и опираясь на свидетельства других авторитетных исихастов, Палама предпринял достаточно успешную попытку теологической интерпретации исихастского опыта. Его труды, наряду с работами Псевдо-Дионисия, являются теоретическим обоснованием апофатического богословия в христианстве. Палама попытался дать правильную христианскую интерпретацию тех феноменов и интуиций, которые возникают у последователя исихазма во время опыта богообщения. Палама разработал учение о принципиальном различии сущности Бога, которая непроявлена и недоступна постижению, и самоизлучающихся «энергий» Бога, которые пронизывают весь мир, нисходя к человеку. При этом целостность и неделимость Бога остается ненарушаемой. Это «несотворённое» излучение Бога и есть тот «несозданный» «фаворский свет», которому уделено большое внимание в паламизме. В своей «метафизике света» Палама ссылается на слова Дионисия Ареопагита о «неприступном свете» и Боге как «сверхсветлой тьме», снова и снова утверждая принципиальную недоступность и трансцендентность этого света, входящего в сердце подвижника, «помыслы» (мысли) которого угасли, а душа пуста и прозрачна. Тема преображения, достигаемого при помощи «света» и «нисхождения благодати», является центральной в аскетическом учении Григория Паламы; он считал, что такое «просветление духа», будучи достигнутым, должно затронуть и тело. Дух «животворит» плоть, преображая её, ибо «тело – храм, в котором пребывает телесно вся полнота Бога». Путь к такому преображению – «безмолвная» или «духовная» молитва, о которой Исаак Сирин писал, что на первой стадии молитва состоит из слов, а на второй стадии она уже не имеет ни слов, ни формы. Это действительно «безмолвная», «сама собой происходящая» или «самодвижущаяся» молитва, дающая подвижнику глубинный покой, тишину и причастность к «несозданному свету» божественных энергий. Природа же человека для Паламы представлялась тройственным и неслиянно-нераздельным единством духа, души и тела, тем единством, целостность которого обеспечивалась за счёт синергизма – синергизма духа, души и тела, синергизма Бога, мира и человека. Центром этого единства является сердце, и этим объясняется та роль, которую исихасты в своей практике отводили дыханию и его направлению «в сердце».

При чтении апофатических текстов, родившихся в лоне христианской традиции, для каждого очевидна их связь с неоплатонизмом. Но эта связь не означает их тождественности. В христианстве мы имеем дело с апофатическим богословием, в то время как неоплатонизм – это прежде всего апофатическая философия. И эта разница носит принципиальный характер: античный философский апофатизм отвечал на те вызовы, с которыми сталкивалась античная идеология периода эллинизма.

Основной целью философского апофатизма было ослабление цензуры со стороны классического античного рационализма и создание условий для возникновения идеологии, основанной на личностном опыте человека эпохи поздней Античности. Благодаря философскому апофатизму стала возможной личностная интерпретация опыта священного и, как результат, появление монотеистических религий, в частности христианства, как формы универсального мировоззрения, соответствующего новому уровню развития человеческой деятельности.



Философский апофатизм – явление сугубо античное. Вопросы, на которые он был призван ответить, могли возникнуть только в недрах античной жизни и ответы на них касались только людей Античности. Казалось бы, что такая категоричность несколько чрезмерна. Ведь и в философском апофатизме и в апофатическом богословии речь идёт о воссоединении человека с божеством. Безусловно, но надо учитывать, что бог античного человека и бог христианский – это, разные боги. Если коротко очертить различия между ними, то для христиан бог – это прежде всего личность, сотворившая другую личность – человека. Для христиан мир антропоцентричен, всё происходящее в нём вращается вокруг человека и существует для человека. Античный бог намного более обезличен, и человек – это далеко не центр мироздания, а всего лишь одно из существ в ряду других существ, населяющих этот мир. По мнению одного из античных авторов, не для человека создано всё, так же как и не для льва, и не для орла, и не для дельфина, а для того, чтобы космос, как творение бога, был целостным и совершенным во всех отношениях. Вот ради чего соразмерено всё – не в отношении друг друга, разве лишь мимоходом, – а в отношении вселенной в целом. Бог заботится (лишь) о вселенной, её никогда не покидает провидение, она не становится хуже, и бог не возвращается с течением времени к самому себе и не гневается ради людей, так же как и не ради обезьян или мышей; и он не грозит тем (существам), из коих каждое получило в удел свою долю. Для античного человека бог – не личность, соответственно личностное самочувствие человека эпохи эллинизма не находит в античном боге столь необходимой ему поддержки. Такая ориентация на объективизм и обезличенность универсума поддерживалась всем корпусом античного рационализма и как таковая не могла не препятствовать возникновению личностных версий мировоззрения. Принятие же апофатической установки объективно вело к ослаблению рационалистической цензуры и создавало условия для формирования новой личностно ориентированной идеологии, основывающейся на опыте межличностного общения человека и бога и опьянённой чувством центральности человека во Вселенной. И как только такая установка воплощается в мировоззрении, как только человеку удаётся связать своё существование в качестве агента деятельности с бытийным опытом и тем самым получить надёжный доступ к энергии сакрального, необходимость в апофатической установке отпадает. Это не означает, что апофатизм исчезает как явление и люди забывают о возможности существования такой ментальной позиции, отнюдь. Апофатизм продолжает существовать, но существовать в качестве некоторой маргинальной ветви нового постантичного рационализма. Апофатизм уходит в кельи монахов восточной ветви христианства и становится основой для формирования так называемого исихазма. Будучи тесно связанным с историей Византии, он во многом повторяет историческую траекторию империи. Закат империи и возникающая в связи с этим потребность в компенсаторной идеологии, позволяющей жить в условиях крушения византийского мира, не могли не вызвать всплеска интереса к исихазму. На короткий период времени апофатическое богословие попадает в центр общественного внимания, становится официальной доктриной православной церкви. Последовавшее вскоре падение империи привело к закату византийского исихазма.

В латинской части Европы ситуация была существенно иная.


Разрушение Западной Римской империи освободило пространство для свободного и ничем не стеснённого развития новой формы социальной организации – феодализма. Несмотря на довольно длительный переходный период, последовавший вслед за падением Рима и сопровождавшийся общей деградацией социальных структур и культуры, оставшихся в наследство от античной империи, становление нового, построенного на христианской идеологии общества вызвало всплеск оптимистических ожиданий во всех слоях общества. Казалось, что построение новой социальной организации приведёт к разрешению проблем, стоявших перед людьми. Деятельность вновь начинает рассматриваться как важнейшее условие человеческого благополучия, что не могло не привести к росту значения и авторитета рациональных форм отношения к миру. Говоря о рациональности, свойственной духовной сфере феодального общества, укажем на две ведущие формы рациональности, взаимодействие между которыми во многом определяло характер рациональной сферы общественного сознания. Это юриспруденция и богословие. Юриспруденция была наиболее востребованной формой рациональности, обслуживавшей практические нужды средневекового общества, говоря марксистским языком, она была наиболее близка к практике, именно в юриспруденции разрабатывались наиболее общие матрицы понимания и объяснения средневекового мира, отсюда они переходили в другие формы рациональности, где использовались и интерпретировались на специфическом материале. В частности, общепризнанным является тот факт, что латинское (западное) богословие носило «юридический» характер, в том смысле, что в основу понимания отношения между человеком и богом была положена схема, возникшая в рамках средневековой юриспруденции и предполагавшая, что между богом и человеком заключён определённый договор, выполнение условий которого является обязательным для обеих сторон. Подобного рода юридическая установка прослеживается не только на стратегическом уровне, но и на, так сказать, тактическом, многие богословские вопросы трактовали по аналогии с правовыми, в частности проблема оправдания: западные (в том числе евангельские) христиане имеют тенденцию рассматривать Священное Писание с юридической точки зрения, тогда как восточный христианский мир больше ориентирован на личное, мистическое участие в Божественной жизни. Латинский юридический подход, доставшийся в наследство Западной Церкви, рассматривает такое библейское понятие, как, например, «оправдание», в юридическом ключе — вина и невиновность, наказание и милость.


Интересно, что термин «казуистика» применялся как по отношению к богословию, так и по отношению к юриспруденции.

Богословие было второй важнейшей формой рациональности, и в сферу его компетенции входили все вопросы, касающиеся идеологического обеспечения существования средневекового человека. С самого начала своего возникновения оно носило ярко выраженный рационалистический характер. Средневековые богословы отошли от характерной для периода патристики ориентации на платонизм и обратили свои взоры к Аристотелю, усматривая в его творчестве образец, которому должно следовать богословие. Стремление подвести надёжное основание под христианские богословские построения с неизбежностью привело к исследованиям роли разума в богословии. Эта тема стала доминирующей темой схоластики. В процессе богословского возрождения раннего Средневековья стали преобладать два направления: во-первых, необходимость систематизировать и расширить христианское богословие, во-вторых, необходимость доказать присущую ему рациональность. Хотя в основном раннесредневековое богословие и не вышло практически за рамки повторения взглядов Августина, однако ширилось стремление систематизировать идеи Августина, а только затем идти дальше. Но как именно можно было это сделать? В исторически короткий период времени была осознана необходимость в «теории метода». К тому же стал актуальным вопрос о том, на основании какой философской системы было бы возможно доказать рациональность христианского богословия. В XI веке Ансельм Кентерберийский выразил эту основополагающую уверенность в рациональности христианской веры в двух фразах, которые стали связываться с его именем: «fides quaerens intellectum» («вера, ищущая разумения»64) и «credo ut intellegam» («верую, чтобы понимать»). Его основополагающий взгляд заключался в том, что хотя вера предшествует пониманию, содержание этой веры, тем не менее, рационально. Эти определяющие формулировки утверждали приоритет веры над разумом, точно так же, как и полную разумность веры. В предисловии к своей работе «Monologium» Ансельм ясно выразил, что он не собирается ничего устанавливать в Писании на основании самого Писания; он скорее стремится к тому, чтобы «всё утверждаемое в выводе из отдельных исследований строго последовательно вытекало из рассуждения и было явственным образом очевидно истинным»65. Тем не менее Ансельм не был рационалистом: разум имеет свои границы!

Весь XI век и начало XII стали свидетелями растущего убеждения в том, что философия может оказать огромную помощь христианскому богословию в двух различных направлениях. Во-первых, она может доказать разумность веры и, таким образом, защитить её от нехристианских критиков. Во-вторых, она предлагает пути систематического исследования и расположения догматов веры с тем, чтобы они стали более понятны. Однако встал вопрос о том, какой философией следовало воспользоваться. Ответом послужили вновь открытые в конце XII – в начале XIII века произведения Аристотеля. Примерно к 1270 году Аристотель был признан как «Философ». Его идеи стали господствующими в богословской мысли, несмотря на настойчивое сопротивление со стороны более консервативных кругов. Благодаря влиянию таких авторов, как Фома Аквинский и Дунс Скот, идеи Аристотеля утвердились как лучшее средство консолидации и развития христианского богословия. Таким образом, идеи христианского богословия были систематизированы на основании аристотелевских исходных посылок. Точно так же рациональность христианской веры доказывалась на основании идей Аристотеля. Так, некоторые из знаменитых доказательств бытия Божьего Фомы Аквинского в действительности основываются на принципах аристотелевской физики, а не на какой-либо характерно христианской идее.

Ориентация на рациональные способы идеологического самосознания свидетельствует об успешности проекта по личностной интерпретации опыта священного, предпринятой в осевое время. С того момента, когда сакральное вновь пришло в человеческую жизнь и наполнило смыслом её основные реалии, человек безоглядно отдаётся своей деятельности, усматривая в ней священное измерение. Соответственно, рациональные формы действительности выходят на первое место, что и находит своё отражение в идеологии, в данном случае в богословии. Нам могут возразить, что утверждение о том, что идеология Средневековья носила рациональный характер, не учитывает того факта, что основная масса населения была весьма далека от богословия и, соответственно, её мировоззрение нельзя назвать рациональным. Это безусловно так, но не следует забывать о том, что простолюдины не определяли развитие средневекового общества, по крайней мере на тактическом уровне, а что касается элиты, то она находилась под сильнейшим влиянием идеологии и не могла не воспринять её основные положения и установки. Дальнейшее развитие деятельности привело к тому, что человек вышел за пределы того жизненного пространства, которое освящалось средневековой идеологией. Открытие новых возможностей для приложения человеческих сил, изменения в организации деятельности, развитие новых форм хозяйствования, изменения в месте человека по отношению к продуктам деятельности привели в конце концов к возникновению новой жизненной ситуации для человека и к необходимости сакрального обеспечения его существования в этой ситуации. По сути, возникла необходимость в организации каналов доступа бытийного опыта в этот новый мир человеческой деятельности. Главной особенностью новой жизненной ситуации стала дальнейшая автономизация человека. Развитие буржуазных форм хозяйствования приводит к возникновению свободных от общинных уз и берущих на себя полную ответственность за свою жизнь социальных акторов. Именно с их деятельностью связываются упования на дальнейшее развитие общества. Самочувствие этой группы индивидуумов, их видение ситуации, их цели и предпочтения задают тот горизонт, в рамках которого развивается общественное сознание эпохи. Индивиды, вовлечённые в эту новую деятельностную ситуацию, ощущали себя почти богоравными, им казалось, что человек, освобождённый от уз традиционного общества и опирающийся только на свой разум, в состоянии решать любые стоящие перед ним задачи, казалось, что человеку всё по плечу и перед ним открыта дорога к счастью.

Подобное жизнеощущение получило название Гуманизма. Вот как описывает своё понимание человека Леон Баттиста Альберти – один из ранних гуманистов: «Создала природа, то есть бог, человека из элементов небесных и божественных, из элементов прекраснейших и благороднейших, она наделила его формой и членами, превосходно приспособленными к любому движению; даром предвидеть и избегать всего вредного и противоестественного; речью и способностью выбирать вещи необходимые и нужные; способностью передвигаться и чувством, скопидомством и умением следовать полезному и избегать всего неудобного и опасного; талантом, послушанием, памятью и разумом, призванным исследовать вещи высочайшие и божественные, различать и распознавать, чего следует избегать и чего следует придерживаться для сохранения самих себя»66. Альберти настаивает: «Судьба не способна и слишком слаба, чтобы похитить какую бы то ни было из наших даже самых малых доблестей»67. Доблесть (а для Альберти она неотделима от человеческой воли) «достаточна, чтобы завоевать любую возвышенную и славную вещь, обширнейшие княжества, величайшие похвалы, вечную память и бессмертную славу»68. «В этих мыслях ярко проявляется оптимизм зрелого Альберти, твёрдо верящего в безграничные возможности человека. Человек должен полностью развить присущие ему способности и достигнуть такого их сочетания, чтобы оно образовало гармоническое целое»69. Поэтому высший идеал Альберти – «безмятежность и спокойствие радостной души, свободной и довольной самой собою»70.

То есть гуманисты ставили в центр мира не бога, а человека, которого они, по сути, обожествляли. Такая позиция существенно отличалась от той, которая была характерной для Средневековья. В центре средневекового мировоззрения находился бог, человек же, будучи его творением, видел свою главную задачу в актуализации своей связи с богом, в обожении.

Для гуманистов же важнейшим предназначением человека является деятельность, направленная на реализацию человеческих потенций, на актуализацию сущностных сил человека: «Можно поэтому утверждать, что антропоцентризм как фокус их мировоззрения означал замену понятия обожения как одного из основных понятий религиозно-аскетического мировоззрения средневековья понятием обожествления человека, его максимального сближения с богом на путях творческой деятельности, запечатлённой тогда в стольких произведениях искусства, до сих пор восхищающих людей. Наиболее высокую оценку получило в этой связи поэтическое творчество. Только посредством его, полагали некоторые гуманисты, и можно постичь не досягаемого другими путями бога. Поэтому и великое произведение Данте, самим автором названное «Комедией», его восторженным поклонником Боккаччо, а затем и другими гуманистами было переименовано в «Божественную комедию». Историческое значение антропоцентрического обожествления человека гуманистами рассматриваемой эпохи чрезвычайно велико в связи с тем, что оно вместо «царства Бога» (regnum Dei), неосуществимого на земле, выдвинуло идею «царства человека» (regnuin hoininis71.

Тот факт, что появление ренессансной идеологии связано с изменениями в характере человеческой деятельности, косвенным образом подтверждается тем значением, которое придавали человеческой деятельности в идеологии гуманизма. В.В.Соколов пишет по этому поводу: «гуманисты всемерно подчеркивали жизненную необходимость человеческой деятельности и в этой связи решительно вступили на путь преодоления созерцательного понимания познания, который преобладал у античных философов и полностью определял его средневековые трактовки. Манетти убежден, что «дар познавать и действовать, которым всемогущий бог наделил человека, лежит в основе могущества и самого человека»72. Прославление человеческой деятельности составляет один из основных лейтмотивов философского мировоззрения Л.Б.Альберти. По его убеждению, сформулированному, в частности, в сочинении «Религия», «сами люди навлекли на себя несчастья, которые они испытывают… как только по глупости своей и бездарности они навлекут на себя какие-то тяжкие несчастья, тотчас же обращаются к богам, при этом желая, чтобы боги отвратили то, что сами же люди начали»73. А в сочинении «Рок и Фортуна» уточняет: «лучше приходится тем, кто с самого начала, опираясь на собственные силы, вплавь преодолевает этот свой жизненный путь»74.

При этом прославление человеческой деятельности касалось множества её конкретных аспектов – деятельности художественной, государственной, военной, торговой, как и всякой трудовой, например ремесленной и т.п. Здесь проявлялась жизненная конкретность философских стремлений гуманистов как идеологов нарождавшегося буржуазного общества, преодолевавшего общество феодально-застойное75.

Итак, в эту эпоху появляется всё больше людей, которые в силу тех либо иных обстоятельств начинают воспринимать человека как богоравное существо, которое при помощи своей деятельности может преобразовывать мир в соответствии с законами разума и делать его всё лучше и лучше. Такое понимание человека распространяется всё шире и со временем начинает претендовать на своё место под солнцем. Но для того, чтобы эта интуиция могла оформиться в целостную мировоззренческую систему, было необходимо преодолеть сопротивление традиционного средневекового мировоззрения, и прежде всего его рациональной составляющей – богословия. Эта ситуация разительно напоминала ту, в которой находилась античная культура в эпоху эллинизма. Новая точка зрения на человека вызывала всё больший интерес и сочувствие в обществе, именно с ней связывались надежды на грядущее счастье человека и её принятие обеспечивало преодоление тех мировоззренческих проблем, от которых страдали люди той эпохи, но на пути превращения этого нового взгляда на мир в господствующую мировоззренческую систему стояла прежняя традиционная средневековая идеология и прежде всего её рациональная часть – богословие. Будучи результатом осознанного усилия средневековых мыслителей, богословие проявляло значительную устойчивость перед лицом новых мировоззренческих интуиций и существенно ограничивало возможности для беспрепятственного роста нового мировоззрения. В результате возникал своеобразный мировоззренческий раскол, на интуитивном, подсознательном уровне человек стремился к принятию новой точки зрения, которая отвечала его эмоциональным чаяниям и переживанию сложившейся ситуации, в то время как рациональная часть его существа восставала против такого выбора. Столкнувшись с такой ситуацией, человек продемонстрировал незаурядную мудрость и в очередной раз предпочёл эмоции доводам рассудка. Но для того, чтобы такой выбор мог состояться, было необходимо если не нейтрализовать, то хотя бы существенно ограничить господствующую форму рациональности. И человек вновь обращается к апофатической установке как действенному средству самоограничения разума перед лицом океана жизни. И, как в эпоху эллинизма, это приводит к переинтерпретации бытийного опыта на новом жизненном материале, к сакрализации изменившихся деятельностных реалий, к возникновению нового мировоззрения, на основе которого развивается новая форма рациональности, соответствующая изменившимся условиям человеческой деятельности.

Апофатизм, на этот раз религиозный – апофатическое богословие, попадает в мейнстрим общественного сознания. Что касается собственно апофатизма, то его рецепция в культуру Ренессанса осуществлялась из нескольких источников. Известно, что целый ряд деятелей Возрождения интересовались достижениями византийского апофатического богословия, в частности такие мыслители, как Николай Кузанский, Иоанн Креста, Ангелиус Силезиус76.

Пико делла Мирандола также находился под значительным влиянием Дионисия Ареопагита. Другим источником апофатической установки в ренессансной культуре был античный неоплатонизм. Хорошо известно, что большинство деятелей этого периода интересовались неоплатонизмом, под влиянием неоплатонизма, в частности, находились такие мыслители, как Парацельс, Кардано, Кампанелла, Бруно. Когда мы говорим, что деятели Ренессанса интересовались неоплатонизмом, то это во многом предполагает, что они разделяли и апофатическую позицию неоплатоников. Такая связь обусловлена тем обстоятельством, что вся неоплатоническая онтология (её обоснование и выводы, вытекающие из этой онтологии) вырастает из тех интуиций, которые возникают у мыслителя в процессе переживания бытийного опыта. Само же переживание возможно только в результате приостановки дискурсивного мышления. Осмысленная впоследствии связь между приостановкой дискурсивного мышления и конструктивной силой бытийного опыта выливается в принятие апофатической установки. Поэтому связь ренессансного мировоззрения с неоплатонизмом может служить надёжным свидетельством популярности апофатической позиции среди мыслителей этой эпохи. Именно благодаря этой установке мыслители Ренессанса открывают для себя «альтернативные» христианству идеологические системы, используют содержащиеся в них идеи для развития ренессансного мировоззрения и критики средневековой идеологии. Вновь возникает интерес к гностицизму, астрологии, алхимии, магии. Характерно, что в 1463 году Марсилио Фичино (1433 – 1499), один из главных деятелей Флорентийской Академии, получает распоряжение от Козимо де Медичи срочно приступить к переводу герметических рукописей на латинский язык. Фичино озаглавил свой труд «Поймандр». Это было название первого трактата Герметического Свода, распространённое переводчиком на весь сборник трактатов. В предисловии Фичино приводит интересную генеалогию Трисмегиста, где указывает, что его (Гермеса) зовут первым автором теологии: ему наследовал Орфей, второй среди древних теологов; Аглаофему, посвящённому в священное учение Орфея, наследовал в теологии Пифагор, чьим учеником был Филолай, учитель нашего божественного Платона. Итак, существует единая древняя теология, берущая начало от Меркурия и достигающая вершины в божественном Платоне. Характер философии самого Фичино как нельзя лучше демонстрирует стремление к синтезу, свойственное Ренессансу. В его учении соединены, казалось бы, абсолютно несоединимые вещи. Дж.Саитта, пробиваясь к тому, что, на его взгляд, составляет суть учения Фичино, восклицал почти с отчаянием: «Какая же грандиозная фрагментарность концепций обнаруживается в фичиновской философии! Она производит впечатление вакхического взрыва, который не удаётся обуздать силой какой-либо центральной идеи»77.


Идеологический плюрализм Ренессанса находит своё продолжение в сфере сугубо практической. Известно, что многие деятели Возрождения серьёзно увлекались магией и мнили себя великими магами. К их числу относился и Джордано Бруно. Говоря о жизненных стилях, характерных для Ренессанса, отмечают, что бытовая практика алхимии, астрологии и всякой магии охватывала всё возрожденческое общество снизу доверху и была отнюдь не результатом невежества. Она – результат всё той же индивидуалистической жажды овладеть таинственными силами природы, которая даёт себя знать даже у Фрэнсиса Бэкона, этого знаменитого поборника индуктивных методов в науке. Многие исследователи ренессансной культуры выделяют такие её особенности, как эклектичность, фрагментарность, непоследовательность и богатство. Действительно, мыслители Ренессанса соединяли в своём мировоззрении, казалось бы, несовместимые идеи и практики. Л.М.Баткин следующим образом описывает ренессансную идеологию: «В Ренессансе сошлось много противоречивых истоков и элементов, споривших и как-то совмещавшихся в нём. Сам принцип совмещения был таков, что бесполезно искать здесь конкретную идейную доминанту. Не был такой доминантой и неоплатонизм, при всей его распространённости и важности. Но неоплатонизм, несомненно, оказался чрезвычайно удачным и специфическим выражением типологической целостности ренессансного мышления – подобно тому, как такими выражениями необходимо было бы признать и натуральную магию, и пластику ренессансного классицизма, и пастораль, и новеллистику, и авантюрно-фантастический эпос, и другие разновеликие и разноплановые, но равно характерные для Возрождения мыслительные структуры. Каждая из них – не просто часть Возрождения, а именно Возрождение в целом»78.


Рассматривая возрожденческую культуру в целом, трудно отделаться от ощущения, что перед нами огромный арсенал идей и представлений, собранный для того, чтобы на его основе можно было создать некое новое мировоззрение, должное разрешить вопросы, стоявшие перед человеком в период Возрождения, и даровать ему мировоззренческий катарсис. Поэтому отнюдь не случайным представляется тот факт, что мыслители Ренессанса искали ответы на, казалось бы, сугубо схоластические вопросы. Но, в отличие от средневековой философии, ответы эти носили несколько иной характер: «Ренессансный способ мышления, проникнув в первоначально далёкую от него область, распаханную вдоль и поперёк антично-христианской традицией, неизбежно должен был измениться, утратить слишком мирские приметы, расстаться, если угодно, с некоторыми завоеваниями. Но только таким путём и такой ценой Возрождение могло в эпоху тотальной религиозности завладеть не только градом, но и цитаделью культуры, сердцевиной мироотношения, не ограничиваясь соседствованием с теологией, не удовлетворяясь умолчаниями или дерзостями; только так Возрождение могло покончить с петрарковской раздвоенностью, добившись всеохватности своих устремлений, подлинного Weltanschauung, мировоззрения, сопоставимого по своей завершённости со Средневековьем и способного бросить ему исподволь вызов в вопросе всех вопросов. И только так, отказавшись от исходного штамма, от генеалогической чистоты, от прагматической этико-политической ориентации, перестав быть гуманизмом в раннем, узком смысле слова («il primo umanesimo»), ренессансная мысль могла дерзнуть преобразить самое религиозность, заполнив собой понятие веры и благодати, откровения и пресуществления, бессмертия и Бога. Здесь отказ равнозначен приобретению; возвращение к средневековью – плата за обновление его заветного нутра. Уступка конфессиональному духу – и благодаря этому умаление конфессиональности, стирание границ католицизма, выворачивание христианства наизнанку, так что на месте церковной (как и еретической) религии с её догматикой и институциализацией у Фичино вырисовывалась некая «естественная» религиозность вообще, с безразличным богом как принципом бытия»79.

С момента утверждения нового мировоззрения, с момента легализации и принятия стоящих за ним бытийных интуиций перед человеческой деятельностью открывается пространство для ничем не ограниченного развития. В этих условиях апофатическая установка на принижение значения дискурсивного мышления уже выглядит несколько неуместной. Что становится действительно важным, так это выработка нового типа рациональности, соответствующего изменившимся условиям человеческой деятельности.



Мыслителем, внесшим решающий вклад в формирование этой новой рациональности, был Николай Кузанский. Благодаря его работам был заложен фундамент для возникновения науки Нового времени. Приняв основные предпосылки ренессансного мировоззрения, Кузанец исходит из самодостаточности человека и из его ничем не ограниченной способности к познанию мира и абсолюта. Самодостаточность человека предполагает отказ от внешних авторитетов и инстанций, опосредующих общение человека с богом. Соответственно опора на личный бытийный опыт и его самостоятельную интерпретацию становится основным путем к божеству. С Николая Кузанского начинается новая эпоха в понимании связи человека с бытием. У неоплатоников бытие не самодостаточно и соотносится с Единым как конечной причиной сущего. Единое, не будучи бытием, порождает последнее, оставаясь трансцендентным миру бытия. Поэтому его восприятие как минимум представляет собой проблему для человека. Доступ к Единому – совсем не то же самое, что доступ к бытию. У Кузанского Единое и бытие уже не соотносятся как творящее и творимое и фактически совпадают. Кузанец заявляет: «Единое есть всё». В пользу отождествления категорий «Единое» и «бытие» Кузанец приводит характерный аргумент: «Ты, боже мой, сама абсолютная бесконечность, которую я вижу бесконечным пределом, но охватить не могу, поскольку в твоём пределе нет предела. Ты предел самого себя, потому что твоё обладание есть твоё бытие; обладая пределом, ты сам предел, а тем самым беспредельный предел… твой предел – твоё бытие, бытие предела определяется, или ограничивается, не чем иным как пределом, а именно самим тобой, и этот предел, который только сам себе предел, беспределен и определяет собой всё; что не предел самого себя, то определённый предел»80. Подобная позиция означает не только разрыв со всей средневековой философией, но и существенный отход от традиций неоплатонизма и апофатического богословия. Принятие такой позиции приводит к двум существенным следствиям, предопределившим развитие человеческого духа на всём протяжении Нового времени. Если Единое и бытие совпадают, то человеку доступна реальность во всей её полноте, включая и сакральное измерение, отсюда следует и тот вывод, что развитие человеческой деятельности в конечном итоге приближает человека к абсолюту и сама деятельность приобретает теургическое измерение. Отношение к бытию как тотальности всего сущего, вне которого и помимо которого не существует ничего, придаёт особое значение познанию окружающего мира, в познании видится путь к абсолюту. Из того факта, что человеку открыта вся глубина реальности, делался вывод о том, что науки о природе в состоянии дать верное знание о самых сокровенных тайнах бытия. Естествознание приобретает статус высшей формы духа, престиж точных наук поднимается на недосягаемую высоту, им начинают подражать все прочие формы духовности. Конечно, вывод о тождественности бытия и Единого – это скорее рационализация определённых интуиций, переживаемых людьми в ту эпоху, чем строгое заключение. За ним стоит желание человека утвердиться в своём самочувствии в качестве существа самостоятельного и свободного, не нуждающегося в посредниках между собой и миром. Заслуга Кузанца состоит в том, что он легитимизировал это самоощущение, придав ему рациональную форму. С этого момента стало возможным выстраивание новой рациональности, соответствующей интуициям того мировоззрения, которое привело к возникновению современного общества.

Из утверждения Кузанского о том, что Единое не имеет противоположности, следует большой важности вывод о том, что Единое тождественно бесконечному, абсолютный минимум – абсолютному максимуму. «О, как велик наш бог, действительность всякой потенции81», – говорит Кузанец, отождествляя тем самым то, что пифагорейцы, Платон и неоплатоники противопоставляли как крайние противоположности: самотождественное и иное. Бесконечное – это то, больше чего не может быть; это максимум; Единое же – это минимум; максимум и минимум, согласно Кузанцу, суть одно и то же. «Максимумом я называю то, больше чего ничего не может быть. Но такое преизобилие свойственно Единому. Поэтому максимальность совпадает с единством, которое есть и бытие. Если такое единство универсальным и абсолютным образом возвышается над всякой относительностью, то ему ничего и не противоположно по его абсолютной максимальности. Абсолютный максимум есть то Единое, которое есть всё; в нем всё, поскольку он максимум; а поскольку ему ничто не противоположно, с ним совпадает и минимум»82. Интерпретируя интуицию бытия на материале современной ему науки и находясь в контексте современных ему представлений о человеческой деятельности, Кузанский отождествляет полноту бытия с бесконечностью во времени и пространстве. Такое отождествление имело существенные последствия. С этого момента человеческая деятельность, с её направленностью на покорение пространства и времени, получает мощнейшую идеологическую поддержку, превращается в своеобразную теургию и начинает развиваться ещё более быстрыми темпами. С человеческой деятельностью связываются ожидания грядущего счастья, утверждается идея прогресса, предпринимательский активизм зарождающейся буржуазии возводится в ранг этической добродетели.

Идеи Николая Кузанского оказали влияние и на создателей математического анализа, раздела математики, во многом определившего развитие науки Нового времени. Современные исследователи по этому поводу указывают, что при помощи идеи тождества единого и бесконечного и рассмотрения бесконечного как меры Кузанец, таким образом, приводит как бы во взвешенное состояние вообще всю прежнюю математическую науку, а не отдельные её положения. Начиная с Николая Кузанского, понятие бесконечного сопрягается с понятием единицы и у самих математиков, что можно увидеть далее при рассмотрении «Геометрии неделимых» Кавальери, а также и у Галилея. Не менее существенным для становления механики и математики XVII века было также то уравнение в правах приблизительного и точного знания, которое мы видим у Кузанца, ведь именно Кузанец объявил приблизительным математическое знание, почитавшееся издревле за точное. Отказ от разделения между бытием и единым приводит к представлениям об отсутствии объективно выделенных мест в пространстве и, как следствие, к развенчанию идеи о центральном месте Земли в универсуме, из этого представления следует и принцип относительности, лежащий в основе ньютоновской механики. Таким образом, мы можем рассматривать Кузанского в качестве мыслителя, повлиявшего и на Коперника и на Ньютона. Немецкий исследователь творчества Николая Кузанского Г.Гаймсет утверждает, что с Кузанского начинается философия и наука Нового времени.

Итак, переход от Античности к Средневековью сопровождался изменением в характере человеческой деятельности, что вызвало существенную идеологическую трансформацию в человеческом сознании, результатом которой стало принятие христианства и утверждение его в качестве основной мировоззренческой парадигмы в период Средневековья. Переход от Античности к христианству сопровождался ограничением античной формы рациональности и выработкой новой рациональности, опирающейся на новые мировоззренческие интуиции. Высшей формой этой новой рациональности стало латинское богословие.



Дальнейшее развитие человеческой деятельности, сопровождавшееся ещё большей автономизацией человеческого индивида, привело к тому, что прежняя (христианская) парадигма во многом утратила свою конструктивную роль, с XV века человек начинает испытывать дискомфорт в рамках прежнего мировоззрения и начинает активные поиски новой мировоззренческой позиции, отвечающей реалиям изменившегося мира и обеспечивающей трансляцию бытийного опыта на уровень индивида. В процессе создания нового мировоззрения человеку приходится преодолевать сопротивление со стороны средневековой рациональности – богословия. Для этого он обращается к апофатической установке, разрабатываемой как в рамках античного неоплатонизма, так и в православном апофатическом богословии. Принятие этой установки способствовало легитимизации бытийного опыта ренессансного человека и выработке на его основе нового комплекса мировоззренческих интуиций, соответствующих изменившимся реалиям человеческого существования. С момента институциализации и легитимизации новое мировоззрение становится основой для формирования постсредневековой рациональности, послужившей основой буржуазной цивилизации Нового времени. Каким образом этот новый тип рациональности создаётся? Ответ будет удивительно простым: при помощи старой рациональности осмысливаются новые мировоззренческие интуиции и из этого осмысления делаются выводы, меняющие общую картину мира, отсюда следуют новые выводы и т.д. В качестве примера приведём ситуацию с идеей прогресса. Очевидно, что в основе этой идеи можно отыскать христианские интуиции грядущего спасения: легко увидеть, по мнению Кристофера Досона, что эта вера в прогресс получила распространение в период торжествующей национальной и культурной экспансии, когда Западная Европа обрела нечто вроде мировой гегемонии. Но не менее ясно и то, что она не являлась чисто рациональной конструкцией, а была, в сущности, не чем иным, как секуляризованной версией традиционного христианского взгляда. Несмотря на их христианское происхождение, интуиции эти были переосмыслены и связаны с человеческой деятельностью и окружающим человека миром, что принципиально изменило ситуацию. Традиционный христианский подход предполагал, что спасение придёт благодаря вмешательству божественного начала, и связывал спасение с некой трансцендентной по отношению к миру реальностью. Новое время с его интуицией единой реальности и его представлением о том, что реальность во всей её полноте доступна человеку, переинтерпретировало традиционную интуицию спасения в представление о спасении через деятельность в мире человеческого существования и тем самым придало ей принципиально новое содержание.



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница