Рефлексивные принципы, поведенческие стратегии


Онтологический статус и аутентичность опыта бытия



страница10/14
Дата30.07.2018
Размер5.41 Mb.
ТипКнига
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14

4.2. Онтологический статус и аутентичность опыта бытия

Сознание не возникает на пустом месте. Оно строится на основе тех психических механизмов, которые достались человеку в качестве эволюционного наследства и прошли длинный путь развития от реактивности простейших до развитой психики животных. И это утверждение – не результат отвлечённых рассуждений, а, так сказать, научный факт, подтверждённый современной физиологией. Первейшая и необходимейшая функция нервной системы – это обеспечение ориентации живых организмов в окружающем их мире, поэтому механизмы восприятия, их совершенствование и развитие определяют историю и характер развития нервной системы и психики, а в перспективе и сознания. Именно на их основе строятся всё более сложные формы реагирования и само сознание. Поэтому понимание того, каким образом устроено восприятие, является ключом к объяснению того, как зарождалось человеческое сознание и как оно работает. В течение длительного времени в физиологии господствовало представление о восприятии как о двухфазном процессе, включающем в себя передачу сигнала из внешнего мира и его обработку с целью воссоздания отражаемого объекта, в результате которой возникает более или менее адекватная модель действительности, что и позволяет живому существу ориентироваться и осуществлять свою жизнедеятельность в мире. Такое представление, восходящее своими истоками к картезианскому пониманию сознания и самосознания, по существу исходит из принципиальной отделённости субъективности, будь то субъективность животных либо субъективность человека, от реального мира и из представления о восприятии как процессе, опосредованном некими ментальными актами, ответственными за обработку чувственных данных. Наилучшей моделью такого понимания восприятия является метафора камеры обскуры или же представление о гомункулусе, взирающем на экран сознания. Такое понимание субъективности и сознания приводит ко всем тем многочисленным трудностям и парадоксам, с которыми столкнулась традиционная теория сознания, и, в конечном счёте, к невозможности создания достаточно убедительного представления о том, как и благодаря чему возникло сознание.

И только открытие непосредственной природы восприятия позволило наметить пути к решению вопроса о природе сознания. Этот подход к теории восприятия связан прежде всего с именем выдающегося американского ученого Дж.Гибсона. В дальнейшем изложении мы будем опираться на результаты его исследований и экспериментов. Внимательный читатель наверняка увидит достаточно много параллелей с идеями, разрабатывавшимися советскими учёными в рамках так называемой деятельностной парадигмы, но гибсоновский подход характеризуется одной особенностью, выгодно отличающей его от достаточно отвлечённых рассуждений, характерных для представителей деятельностной школы. Он базируется на опытных данных, полученных в результате проведения целой серии экспериментов в области зрительного восприятия человека. На них-то мы и построим своё дальнейшее изложение. Не утомляя читателя описанием многочисленных экспериментов, проведенных Дж.Гибсоном с целью изучения зрительного восприятия и приведших его к выводу о непосредственной природе последнего, скажем лишь, что теория Дж.Гибсона подтверждена на большом экспериментальном материале и вполне может рассматриваться как серьёзная альтернатива традиционным рационалистическим представлениям о восприятии. Дж.Гибсону удалось показать, что процесс восприятия окружающего мира происходит на границе субъективного и объективного миров и по сути сводится к резонансу психики живого существа с теми структурами окружающего мира, которые даются (открываются) ему в процессе жизнедеятельности в мире. В процессе такого резонанса происходит считывание информации о тех возможностях, которые скрыты в окружающем мире, и, соответственно, достигается реакция на эти возможности.

Если традиционные теории восприятия исходят из того, что процесс смотрения на окружающий человека мир опосредован светом, который воздействует на глаз и порождает у человека определённые ощущения, при этом предполагается, что ничего кроме чувств человеку не дано и он именно посредством чувств, в данном случае чувства зрения, узнаёт, каков окружающий его мир. Понятно, что чувства не в состоянии передать все нюансы окружающего мира, например его объёмность (трёхмерность), между тем человек воспринимает мир объёмным образом. Отсюда делался тот вывод, что ощущения с необходимостью должны подвергаться некоторой обработке в психике живых существ, обработке, устраняющей изначальное несовершенство восприятия. Дж.Гибсон отказывается от этой идеи и разрабатывает новый подход к восприятию. Отказываясь от идеи чувственного стимула, воздействующего на органы чувств, Дж.Гибсон приходит к концепту объемлющего светового строя, содержащего в себе определённую информацию об окружающем живое существо мире, информацию, непосредственно доступную восприятию и не требующую никакой дополнительной обработки перед её использованием. Согласно Дж.Гибсону, восприятие – это активный процесс, осуществляемый не отдельным органом чувств, а перцептивной системой – совокупностью анатомических органов, например «глаз – голова – тело» (при смотрении), приспособленной для извлечения информации об окружающем мире из светового объемлющего живое существо модально специфического потока (при смотрении речь идёт о световом потоке). Окружающий мир – это жизненный мир воспринимающего живого существа, предполагающий его (существа) изначальную встроенность в этот мир, в процессе восприятия наблюдатель перемещается и воздействует на картину мира (этот эффект Дж.Гибсон называет зрительной кинестезией). Это воздействие принципиально отличается от тех эффектов, которые вызываются другими движущимися объектами, что и позволяет живому существу постоянно воспринимать себя. Соответственно информация, извлекаемая из жизненного мира, – это всегда информация и о мире, и о живом существе, встроенном в этот мир.

«Информация о себе самом сопутствует информации об окружающем мире, и эти два вида информации неотделимы друг от друга. Эгорецепция неразрывно связана с экстерорецепцией, как связаны две стороны одной медали. У восприятия есть два полюса, субъективный и объективный, и имеется информация, задающая как тот, так и другой. Воспринимая окружающий мир, мы воспринимаем самих себя.

Края поля зрения заслоняют внешнее окружение; когда голова поворачивается и заслонение изменяется, то, что было скрыто, открывается, а то, что было открыто, скрывается. Аналогичные явления происходят про локомоциях, сопровождающихся поворотами головы. Правило состоит в том, что всё то, что уходит из виду, появляется в виду, и всё то, что появляется в виду, уходит из виду. Следовательно, наряду с собственными движениями наблюдателю, который смотрит вокруг, переходит с места на место, берёт в руки вещи, наступает на них ногами, дан также неподвижный и неизменный окружающий мир.

Было выделено три типа движений – повороты головы относительно тела, движение конечностей относительно тела и передвижение относительно окружения, то есть локомоция. Для каждого из них существует свой тип оптической информации, задающей его: в случае поворачивания головы – скольжение поля зрения по объемлющему строю, в случае движения конечностей (особенно при манипуляциях) – вхождение в поле зрения специфических очертаний и в случае локомоции – изменение объемлющего строя. Я предлагаю во всех этих случаях извлечение такой информации называть зрительной кинестезией»120.

В процессе восприятия окружающего мира живое существо узнаёт о том, какими возможностями этот мир обладает. Эти возможности воспринимаются непосредственно:

«Среда, вещества, поверхности, объекты, места и другие животные открывают для данного животного определённые возможности. Они несут пользу или вред, жизнь или смерть. В этом причина того, почему возможности должны восприниматься.

Возможности окружающего мира и образ жизни животного неразрывно связаны друг с другом. Окружающий мир накладывает ограничения на то, что животное может делать, – этот факт отражает экологическое понятие ниши.

В стимуляции есть информация о физических свойствах вещей; имеется, по-видимому, информация и о свойствах окружения. Учение, согласно которому мы должны различать параметры вещей до того, как нам станут известны их значения, вызывает серьёзные возражения. Возможности – это свойства, соотнесённые с наблюдателем. Они не являются ни физическими, ни феноменальными.

Центральная гипотеза экологической оптики состоит в том, что возможности задаются информацией, имеющейся в объемлющем свете. Учение об инвариантах, которые связаны на одном полюсе с мотивами и потребностями наблюдателя, а на другом полюсе – с веществами и поверхностями внешнего мира, является новым подходом в психологии»121.

Дж.Гибсон показывает, что в процессе непосредственного восприятия задействованы все органы чувств, связанные с определённой воспринимающей системой. Соответственно любое восприятие синестезийно. Например, видение всегда сопровождается кинестетическими компонентами и т.д., в дальнейшем мы увидим, что это свойство восприятия сделало возможным зарождение на его основе самосоотносительного сознания. Согласно Дж.Гибсону, каждое живое существо в процессе движения воспринимает мир через «зрительный конус», раскрывающийся вперёд из неопределённого горизонта. Каждый такой конус уникален и зависит от конкретных особенностей живого существа, чья форма служит перекрывающим краем зрительного ряда. Зрительный конус описывается как «оболочка потока», которая расширяется в направлении движения и сжимается в противоположном направлении, тем самым позволяя организму понимать, куда он движется. Оболочка имеет форму непрерывно перестраивающейся воронки, открытой с двух сторон. Согласно Дж.Гибсону, постоянство и неизменность такой характеристики потока, как указание на движение «откуда – куда», присуща всем живым организмам и в то же время уникальна для каждого организма. Если исходить из того, что восприятие служит базисом для возникновения сознания, а такая позиция представляется наиболее оправданной и экономичной, то тот факт, что в человеческом восприятии изначально заложены определённые смыслы, а восприятие мира неотделимо от восприятия человека, включённого в мир, то представляется вполне оправданным предположение о том, что повторная утилизация структур восприятий может служить материалом для становящегося сознания.

И объемлющий строй с его неразделимостью «там» и «здесь», с его постоянной субъект-объектной взаимообусловленностью в состоянии обеспечивать человека перцептуальной матрицей самосоотнесения, необходимой для развития символического познания и сознания. Если физическое положение организма и течение объемлющего строя с необходимостью существуют совместно и взаимоотносительно, то все организмы занимают положение, отражаемое другим. Проще говоря, в той мере, в какой человек отражает мир, мир отражает человека. Тем самым объемлющий строй предоставляет возможность для создания символического просвета между человеком и миром, просвета, сделавшего возможным возникновение человеческого сознания. Действительно, в восприятии имеется информация как о внешнем мире, так и о человеке, и восприятие задаёт базовые метафоры для понимания того либо иного явления. Соответственно повторное переживание опыта восприятия с опорой на структуры объемлющего строя создаёт пространство для метафорического соотнесения между собой в силу присущей восприятию синестезии различных чувственных модусов, относящихся к одному и тому же опыту восприятия. Двойственная природа этих образов, представляющих в себе единство человека и мира, позволяет осуществлять их дополнительное соотнесение по линии «человек – окружающий мир». На основе возникающих при этих соотнесениях многомерных связей и строится сознание. Например, повторное переживание опыта восприятия неограниченного горизонтального пространства, представимого в объемлющем строе, задает матрицу для метафоризации и понимания человеческой жизни как готовности к изменениям перед лицом неопределённости – заботы. Вообще говоря, объемлющий строй может быть рассмотрен в качестве источника человеческой структуры бытия в мире, о которой столь много говорит М.Хайдеггер.

Идея о том, что в основе сознания лежат структуры восприятия, открытые Дж.Гибсоном, хорошо согласуется с теми данными о сознании, которыми располагает современная наука. Например, феноменология сознания широко оперирует метафорами света и пространства, используя их для описания высших состояний сознания. Сравнивая их с описанием богообщения в исихазме, нетрудно заметить, что эти метафоры перекликаются, если не сказать больше, вытекают из объемлющего строя восприятия. То же относится к человеческому ощущению продолжительности, непосредственно связанному с горизонтальной открытостью развёртывающейся оболочки потока объемлющего строя. Однако наиболее полно эта связь проявляется в постижении модуса присутствия-открытости, модуса, справедливо рассматриваемого в качестве высшего проявления символического сознания (М.Хайдеггер) и явно опирающегося на наиболее фундаментальную структуру объемлющего строя – «откуда – куда».

Говоря о сознании, мы, как правило, имеем в виду содержание сознания, а отнюдь не то, что стоит за этим содержанием и становится доступным нашему вниманию в весьма редких и в известном смысле уникальных ситуациях. Между тем та представимость материала сознания, с которой имеет дело современный человек, является результатом достаточно длительного процесса эволюции сознания и обеспечивается целым рядом специальных ментальных «машин», которые, как правило, остаются за экраном сознания и в обычных условиях недоступны человеку. Представление же о сознании как своего рода отражательной способности также весьма далеко от того, чем сознание является на самом деле. И хотя такой режим работы сознания становится доминирующим в жизнедеятельности современного человека, он не только ограниченно дееспособен, но и неадекватен в известных обстоятельствах. Другими словами, за эволюцию сознания приходится расплачиваться утратой способности видеть фундаментальные основы сознания, понимание же устройства этих структур может весьма много рассказать об устройстве окружающего человека мира и о том, как человек связан с этим миром. Интенциональная ориентация современного человека делает его нечувствительным к этим фундаментальным уровням связи человека и мира. Для него важно то, на что направлено сознание, а не сознание само по себе. Такой прагматизм долгое время мог восприниматься как проявление здоровой установки не склонного к бесплодной рефлексии деятельностного человека. Однако времена меняются, и современный человек как никогда прежде нуждается в понимании того, что из себя представляет его сознание. Многочисленные исследования сознания, предпринятые в рамках различных научных парадигм (когнитивные исследования, трансперсональная психология, феноменологии различного толка), свидетельствуют, что сознание дано человеку в двух основных формах – в виде слов, то есть вербально, и в виде образов. Данные, полученные в результате интроспекции и с использованием стробоскопа и тахистоскопа, показали, что образы всегда предшествуют словесному оформлению мысли. Это утверждение не столь тривиально, как это может показаться на первый взгляд. Дискуссии между сторонниками вербального понимания основы сознания и теми, кто исходил из приоритета образности, длились с конца XIX века, и лишь данные, полученные в конце XX века, позволили с большой долей уверенности сделать вывод об образной природе человеческого сознания122. Соответственно изучение становления и функционирования образности способно пролить свет на глубинную природу сознания.



Итак, исследования показали, что сознание оперирует двумя типами символизма: репрезентативным символизмом, наиболее развитой формой которого является вербальное сознание, характеризующееся прагматической направленностью и, как правило, связанное с текущим жизненным опытом человека и поддающееся в той либо иной степени сознательному контролю, и так называемым презентативным символизмом – преимущественно образным метафорическим процессом, который разворачивается спонтанно. Оказалось, что каждому акту сознания предшествует определённый, в большинстве случаев неосознаваемый поток презентативной образности. Презентативный образный процесс предстал в качестве базового уровня человеческого сознания, без поддержания которого невозможна никакая сознательная активность. Дело выглядит так, что презентативная образность задает предельные смыслы и контекст для репрезентативной, пропозициональной способности человека. Ориентация презентационного символизма на синкретизм обусловливает такую его особенность, как метафоричность, презентационные символы небезразличны к материалу своего выражения и их смысл выявляется в процессе непосредственного погружения в образность и переживания заключённого в ней смысла: «в презентативном символизме смысл возникает в результате эмпирического погружения в выразительные паттерны символической среды. Он возникает в виде спонтанной опережающей игры образов»123.

Для репрезентативного символизма связь между означающим и референтом является произвольным отношением различия, знаки определяются по отношению к другим знакам. Для репрезентативного символизма первостепенное значение имеет интенциональное отнесение, а средством выражения выступает код, как правило, автоматизированный и в силу этого неосознаваемый. Сознание входит в репрезентативное мышление не как субстанция, а лишь как внешний наблюдатель, призванный отбирать полученные результаты и направлять дальнейшее течение пропозиционного процесса. Чувственная ткань репрезентационого символизма весьма бедна и сводится главным образом к неосязаемому чувству смысла. И хотя оба типа символизма тесно связаны между собою, выступая по отношению друг к другу в качестве соотносительных сторон общего процесса функционирования сознания в логическом и субстанциональном плане, репрезентативный символизм опирается в своем существовании на презентативную образность, задающую пространство для его функционирования и являющуюся субстанцией сознания по преимуществу. Презентативную образность, стоящую за процессами репрезентативного, прагматически ориентированного мышления, можно обнаружить при помощи специальных инструментальных методик, направленных на задержку или подавление прагматического измерения человеческого сознания. Оказалось, что использование тахистоскопических экспериментов или методов классической интроспекции открывает возможность для раскрытия презентативного пространства, задающего смыслы и контекст для репрезентативного мышления. Эти методики задерживают на некоторое время преобладающий в норме процесс семантической категоризации, чтобы в сознании могли проявляться его выразительные размерности, составляющие основу презентативного символизма: «Поскольку презентативная сторона нашей символической способности больше сообщает о контексте или обстановке, нежели о фокусе соотнесения, повторение последовательных «моментов ума» создаёт возможность слияния нашего опыта в «состояние», «в котором» мы находимся – результатом чего становится самосознание, которое имеет место главным образом не post factum, а является непрерывным»124. Достаточно долгая задержка позволяет вскрыть микрогенез образов в презентативном символизме. Исследования показали, что формирование образов проходит через несколько стадий. В самом начале этого процесса воспроизводится базовая структура (матрица) сознания, на основе которой происходит развитие (рекомбинация) образов, причём образы эти претерпевают эволюцию от абстрактных геометрических образов до антропоморфных физиогномических. Соответственно, углубление презентационных состояний сопровождается обратной динамикой. Сначала сознанию становятся доступны конкретные физиогномические образы – архетипы, которые сменяются достаточно абстрактными геометрическими узорами, а им на смену приходит опыт белого света. Такова, так сказать, визуальная сторона презентативной образности, но ею одной дело далеко не исчерпывается. Презентативная образность принципиально многомерна и синестезийна, развёртывание образов опирается на всё богатство модальностей восприятия: от кинестезии до обоняния. Опыт восприятия и его структура повторно утилизируются и реорганизуются в процессе межмодальной трансляции, обеспечивая человеческое сознание необходимым инструментарием. При повторном переживании того либо иного опыта и взаимном соотнесении его данности человеку через различные модальности восприятия возникает представление о существовании общего субъективного пространства, в котором осуществляется взаимное перетекание и столкновение между разными модальностями чувственной осведомлённости. Такое представление ведёт к возникновению осведомлённости об осведомлённости – то есть осведомлённость становится самосоотносительной, тем самым закладывается фундамент человеческого сознания. Но простого взаимосоотнесения различных модальностей восприятия недостаточно, должно существовать некое внешнее зеркало, которое позволяло бы выйти за пределы собственной субъективности с тем, чтобы таким внешним образом подтвердить адекватность представлений, рождающихся из субъективного синтеза. Таким зеркалом выступает другой человек, взаимодействие с которым осуществляется путем взаимной трансляции опытов межмодального синтеза, возникающее же на основе этой трансляции символическое общение и ведёт к возникновению сознания. Изучение взаимодействия младенца с матерью хорошо иллюстрирует идею о значении межмодального синтеза для становления человеческого сознания. Известно, что младенец с самого рождения способен повторять за матерью такие движения, как раскрывание рта и высовывание языка. Межмодальная трансляция между видимым лицом матери и кинестетически ощущаемым лицом младенца позволяет последнему имитировать движения лица матери125.

На основе этой простейшей формы символического общения между матерью и ребёнком возникают более сложные формы межмодального синтеза, такие, например, как сопоставление между динамическими паттернами зрительного образа, звука и прикосновения, обнаруживаемое у младенцев в возрасте от восьми до двенадцати месяцев126.

Вообще говоря, следует специально подчеркнуть, что способность к межмодальной трансляции неотделима от способности к вхождению в роль другого, и обе эти способности возникают совместно. (Как тут не вспомнить марксистское представление о социальной природе сознания.)

Итак, символическая способность человека базируется на синтезе паттернов восприятия через различные модальные системы. Зрение, осязание-движение, слух и прочее обеспечивают одновременную представимость объекта восприятия и мысли с различных точек зрения. Взаимное соотнесение этих паттернов вовлекает человека в своеобразную символическую игру, в результате которой одни модальности выступают в качестве объяснительных метафор для других и т.д. Подобного рода взаимодействие, обеспечивающее трансляцию и ретрансляцию метафор в межмодальном пространстве человеческой субъективности, в конце концов приводит к выработке определённых, имеющих практическую ценность моделей понимания реальности.



Добавление вокализации в систему межмодального синтеза явилось решающим условием перевода начальной символической способности, доставшейся человеку от приматов, на высший уровень. Взаимодействие зрительно-пространственной одновременности с последовательным разворачиванием смысла в звуковой модальности привносит в пространство становящейся человеческой субъективности временное измерение. Символическое соотнесение свойственной человеческому восприятию открытости и принципиальной незавершённости с представлением о времени, рождающемся из последовательно разворачивающегося течения речи, даёт человеку средства для метафорического понимания собственной природы. «Здесь и сейчас» человеческого опыта дополняется ничем не ограниченной временной перспективой. Подобное сочетание паттернов восприятия-переживания открывает перед человеком возможность самоотнесения с таким измерением реальности, как вечность, и, как следствие, способность к переживанию своего непосредственного тождества (единства) с тотальностью бытия. Непосредственное переживание человеческой открытости к вечности рассматривается в качестве высшего проявления человеческой мудрости и известно из мистицизма как опыт белого света. Чувство со-вечности и единства с реальностью, сопровождающее этот опыт, базируется на пространственных метафорах света и сияния, дающихся человеку через переживание присутствия-открытости, базовой матрицы человеческого восприятия127. Мы так увлечённо обсуждаем презентативный символизм, что может возникнуть вопрос, не забыли ли мы о том, что основной целью нашего экскурса в природу сознания является понимание места и роли изменённых состояний сознания в человеческой субъективности. Нет, не забыли. Более того, пришло время назвать вещи своими именами. Сравнение презентативного символизма с тем, что даётся человеку в изменённом состоянии сознания, показывает, что в данном случае мы имеем дело с одним и тем же явлением. То есть в изменённых состояниях сознания человек имеет дело с презентативной способностью своего сознания. Если исходить из того, что благодаря презентативному символизму человек получает доступ к абсолюту, то тогда становится понятным, почему переживание презентативных образов в изменённом состоянии сознания оказывает столь сильное влияние на человека. Именно этот опыт М.Хайдеггер называл опытом бытия, считая, что его переживание лежит в сердцевине человеческой природы, а стремление к опыту бытия составляет общий нерв всех духовных традиций человечества. Однако трезвый подход должен различать значимость «для» от объективного значения. Можно согласиться с тем, что опыт бытия столь важен для человека, но признание этого факта отнюдь не отменяет вопроса о том, какова природа этого опыта. Имеем ли мы в нём дело с наиболее фундаментальным измерением реальности или это простая, в известном смысле примитивная проекция человечности на чуждую нам вселенную? К таким сомнениям нас невольно подталкивает сама феноменология презентативных состояний, их субъективный, так сказать, антропоморфный характер. Действительно, всё выглядит таким образом, что бытие, влекомое чувством любви и сострадания, дарует себя человеку. Для снятия этого возражения напомним читателю о том, что презентативный опыт имеет дело с таким уровнем общности связи человека и мира, где невозможно отделение субъективного от объективного. В той мере, в какой мир выступает метафорой для самопонимания человека, человек выступает метафорой для понимания мира. Из диалогической природы бытийного опыта следует тот вывод, что человек как вид извечно будет находить себя в инаковости и инаковость – в себе. В «Основных проблемах феноменологии» М.Хайдеггер замечает по этому поводу: «Dasein находит себя в первую очередь в вещах. Dasein не нуждается в особом виде наблюдения, и ему не нужно заниматься своего рода шпионажем за эго, чтобы иметь самость; напротив, подобно тому, как Dasein непосредственно и страстно даёт себя миру, так и его собственная самость отражается к нему от вещей. Это только ссылка на элементарный феноменологический факт существования»128. Субъективная окрашенность образов, сопровождающих изменённое состояние сознания, есть неизбежное следствие того обстоятельства, что в основе человеческого духа лежит метафора, использующая соотнесение данных человеку в восприятии образов мира с некими субъективными состояниями. Понимая себя через систему тех непосредственных смыслов, в которых предстаёт перед человеком его жизненный мир, человек тем самым находит средства для интерпретации своих душевных движений, желаний, порывов и т.д. Проиллюстрируем вышесказанное анализом метафорического потенциала основных структур восприятия.

Как известно, структуры «здесь – там», «откуда – куда», задаваемые оболочкой объемлющего строя, лежат в основе всего человеческого восприятия. Их переживание в зрительном модусе сопровождается видением белого света, наполняющего собой всё пространство объемлющего строя129. Речь идёт не о некоем искусственном феномене, а о базовой матрице восприятия, матрице, которую можно сделать явной, постепенно изменяя условия человеческого восприятия в сторону обеднения конкретной образностью, как, например, при использовании матовых очков. Если рассматривать значимую сторону такого опыта восприятия, то можно выделить два основных момента. Это – самоудостоверения восприятия, то есть подтверждение того факта, что восприятие активно, и – некая наиболее общая информация о том, как будет представлен перед человеком жизненный мир в случае его восприятия: представление о неразделимости восприятия человека и мира. Можно предположить, что процесс символического использования этого опыта позволит человеку задать базовую матрицу для понимания себя и мира. Горизонтальная открытость объемлющего строя служит прекрасной формой для презентации самораскрывающейся природы бытия, а неотделимость восприятия мира и человека может быть символом единства (тождества) человека и мира. Можно предположить, что эти метафоры являются первичными и чрезвычайно значимыми для человека смыслами, переживание которых лежит в основе человеческой символической способности. Действительно, все описания опыта живого присутствия, кем бы они ни делались, в какой бы культурной традиции ни создавались, воспроизводят ось «здесь – там» объемлющего строя Дж.Гибсона, а опыт «пустоты – открытости», описываемый как разливающееся свечение, воспроизводит матрицу горизонтальной открытости.



Другим примером метафорического потенциала матриц восприятия является метафора потока. Представление о реальности как потоке, объемлющем человека, относится к базовым интуициям человеческого понимания мира и места человека в нём. В свою очередь, человеческое сознание предстаёт в образе субъективного потока, повторяющего структуру потока реальности. Следует специально подчеркнуть, что эти метафоры отнюдь не условны, за ними стоит вполне реальное взаимодействие человека и мира как моментов неделимого целого. Действительно, если исходить из того, что существование вселенной обусловило существование человека и человек занял в мире одну из ниш, возникших в процессе самоорганизации реальности, самоорганизации, подчиняющейся законам нелинейной динамики (И.Пригожин), то вполне обоснованным выглядит допущение о том, что эти же законы должны отражаться в структурах человеческой телесности, восприятия и сознания. С этой точки зрения метафорическое уподобление внешнего мира и мира субъективного выглядит уже не как досужая игра безответственного воображения, а как простое удостоверение естественного хода вещей: «Если это так, то нет ничего изначально неправильного в том, чтобы искать отражения наших «лица» и «структуры» в физических системах, которые на разных уровнях породили наше бытие»130.

Итак, если чувство единства с миром является тем эмпирическим базисом, на котором строится всё богатство бытийного опыта, то возникает вопрос о том, каким образом реализуется это единство. Что делает человека единым с миром? Очевидно, что речь не может идти о простой означающей символичности; если бы всё дело сводилось к этому, то мы бы имели дело с простой компенсацией и иллюзией единства. Судя по всему, этот опыт отнюдь не иллюзорен и если это так, а по нашему глубокому убеждению, это именно так, то следует показать, каким образом человеку может быть дано это непосредственное единство с миром, за счёт каких механизмов и на каком субстрате оно реализуется. Переживание единства человека и мира лежит в основе бытийного опыта, об этом свидетельствуют все тексты, описывающие этот опыт. Всё выглядит таким образом, что в процессе переживания своего единства с реальностью человек выходит на новый уровень восприятия своего места в универсуме, изменяет свою самоидентификацию, начиная соотносить себя с некоей вечной и неустранимой основой бытия, и приобретает тем самым иммунитет к страху смерти. Мы не случайно говорим о восприятии, а не о понимании, дело в том, что освобождение не достигается в результате неких сложноорганизованных усилий, а происходит одномоментно, подобно вспышке, и не требует никаких специальных рефлексивных процедур для своего самообоснования. В результате такого опыта человек начинает ощущать себя и мир по-новому и все прежние представления и интуиции утрачивают свою силу над ним. Известно, что бытийный опыт невозможно вызвать сознательным усилием практикующего, он носит непроизвольный характер, и любые попытки его произвольного контроля и цензуры приводят к искажению и деформации этого опыта. Можно предположить, что человек в процессе бытийного переживания активизирует некие надличностные измерения своей субъективности, измерения, дарующие человеку возможность самоидентификации с универсумом. Характеризуя наиболее общие черты бытийного опыта, можем сказать, что это прежде всего опыт единства человека и универсума, протекающий в режиме восприятия-переживания с опорой на презентативную образность. Как известно, презентативные образы лежат в основе человеческой субъективности, и их функционирование опирается на базовые матрицы человеческого восприятия мира. Презентативная образность предшествует дискурсивному мышлению и в своём становлении и развитии не зависит от последнего. Все дискурсивные описания и объяснения бытийного опыта создаются post factum и в большинстве случаев носят превращённый характер. А это означает, что объяснительные схемы, в них используемые, не могут служить реальным объяснением механизмов и смысла бытийного опыта. В части, касающейся единства человека и мира, это означает, что мы должны сосредоточить своё внимание на обобщающем потенциале человеческого восприятия, лежащего в основе переживания единства человека и мира. На первый взгляд, кажется, что такой уровень общности, который необходим для переживания интуиции всеединства, может быть обеспечен лишь при помощи познавательных механизмов обобщения, использующих принцип абстрагирования и перехода от частного к общему. Такой тип обобщения предполагает сознательное использование логической операции абстрагирования от видовых признаков объекта с целью получения концепта большего уровня общности, но заведомо менее конкретного. Если исходить из того, что возможен только такой тип обобщения, то отсюда с неизбежностью следует вывод о том, что само по себе восприятие не в состоянии обеспечить человека переживанием такого уровня общности, которое мы имеем в интуиции всеединства, а это значит, что такое переживание по своему существу неподлинно и выполняет скорее иллюстративную функцию, символизируя собой некие результаты, полученные в процессе познавательной активности человека, и что единство человека и мира недоступно непосредственному переживанию и всегда будет существовать в форме некоего умозрительного итога, возникающего из абстрактного познавательного анализа жизненной ситуации, его же символическое представление в факте бытийного переживания не что иное, как бутафория, ориентированная на массового потребителя мировоззренческих истин. К счастью, помимо научного обобщения существует и другой тип обобщения, реализованный на недискурсивных образных началах и при этом не уступающий познавательному обобщению по своему генерализирующему потенциалу. Исследования образного мышления131 показывают, что наряду с образностью, индуцированной познавательной способностью человека и носящей иллюстративный, подчинённый и вторичный по отношению к дискурсивному мышлению характер, существует образность, так сказать, первичная по отношению к дискурсивному мышлению. Функционирование этого типа образности задаёт тот контекст, благодаря которому только и возможно существование дискурсивного мышления. Обеспечивая пространство для развёртывания дискурса, эта образность ответственна за выработку наиболее общих и, как правило, неотрефлексированных очевидностей, на которых и строится всё здание дискурсивного, пропозиционального мышления. В качестве примера подобных интуиций укажем на те представления о мире, которые легли в основу эвклидовой геометрии или системы Птолемея. Читатель может возразить, что системы предпосылок, лежавших в основании упомянутых теорий, в конце концов выявили свои границы и как таковые не могут рассматриваться в качестве подтверждения обобщающих потенций презентативной образности. Действительно, со временем оказалось, что интуиции, лежащие в основе эвклидовой геометрии и птолемеевской системы, не универсальны, тем не менее они исправно служили человечеству, да и продолжают служить до настоящего времени, и в пределах мира человеческой повседневности. Мы же обратились к этим примерам главным образом для того, чтобы показать, что существуют некие вненаучные формы обобщения, не только превосходящие научные по своему генерализующему потенциалу, но и определяющие границы научного обобщения. На наш взгляд, наряду с такими преходящими вариантами образного обобщения, примеры которых были приведены выше, существуют ещё более базовые образы, неизменные на всём протяжении человеческой истории и определяющие основные измерения человеческого бытия. В отличие от более частных версий презентативной образности, в них запечатлены фундаментальные и вневременные черты реальности, которые, несмотря на всю свою фундаментальность, доступны непосредственному восприятию и переживанию в форме презентативных образов. Чтобы понять, как такое возможно, обратимся к некоторым идеям теории хаоса. Современные исследования показывают, что достаточно сложные системы, к коим безусловно относятся вселенная и континуум «человек – мир», подчиняются в своём развитии законам нелинейной динамики и строятся как самовоспроизводящиеся фрактальные структуры, присутствующие на всех уровнях системы, – от базового до высшего уровня. Фракталы – это объекты, обладающие свойством самоподобия, то есть такие объекты, части которых подобны целому объекту. Популярным примером для объяснения является дерево. Хотя ветви становятся всё меньше и меньше, однако каждая ветвь остаётся похожей по структуре на ветви большего порядка и на дерево в целом. Нечто подобное мы имеем и на уровне вселенной: структуры человеческой субъективности, телесности, структуры жизненного мира и структуры универсума идентичны. Они доступны восприятию, и человек в процессе навигации в жизненном мире постоянно сталкивается с ними, они несут определённую жизненно важную информацию или, что то же самое, они изначально наделены смыслом. Восприятие этого смысла и его повторная утилизация в процессе синестезийного образотворчества определяют основные параметры человеческой субъективности. Всё это способствует возникновению переживания единства с миром, переживания, впоследствии выливающегося в интуицию всеединства. Действительно, в процессе навигации в жизненном мире человек становится свидетелем резонанса субъективных фрактальных структур с объективными фракталами, развивающимися в объемлющем строе человеческой жизни. Повторная субъективная утилизация опыта взаимосвязанности человеческой субъективности с окружающим человека миром приводит к возникновению переживания единства человека и мира. При этом не следует забывать, что фрактальные структуры, воспринимаемые человеком, определяют все уровни организации реальности, поэтому обобщающий потенциал интуиций, построенных на их восприятии, практически ничем не ограничен, а это означает, что опыт единства человека и мира, даже если он выводится из факта локального единства человека и среды обитания, изначально носит универсальный характер и распространяется на весь объём реальности. Благодаря этому обстоятельству человеческое восприятие обладает гигантским обобщающим потенциалом и открывает человеку доступ к непосредственному переживанию единства человека и мира, подлинному переживанию, в процессе которого человек воспринимает наиболее фундаментальные измерения реальности как равно имманентные природе человека и универсума. Согласно этим представлениям, единство человека и мира – это прежде всего единство на уровне структур, но реализуемое на основе различного материального субстрата. При этом изоморфизм между миром и сознанием о мире действует только на уровне принципа организации: «и для сознания и для квантовой реальности характерна динамика низкой энтропии и высокой организации, но на совершенно разных уровнях физической реальности»132.

Заметим, кстати, что это обстоятельство может служить объяснением сходства мистических интуиций и представлений, лежащих в основании современной физики. Похоже на то, что представления физиков и видения мистиков опираются на единую перцептуальную схему данности мира, соответственно в объяснении мира они используют один и тот же набор метафор и, поскольку метафорические паттерны, лежащие в основе сознания, в конечном счёте, основываются на перцептуальном опыте человека, то возможна ситуация, при которой ещё не осознанные и не открытые для познающего разума принципы организации действительности влияют на человеческое восприятие, а через него, в свою очередь, на метафоры, посредством которых человек объясняет окружающий мир; в дальнейшем, по мере познания новых принципов организации реальности, становится явной связь тех объяснительных схем, которые вырастали из перцептуального опыта человека, и тех схем, которые вырабатывались в процессе научной рефлексии, но в любом случае конечным источником этого параллелизма выступает окружающий человека мир, который через единую структуру восприятия даётся и физикам и лирикам: «Именно разделяемые структуры восприятия должны возвращать и физиков, и мистиков к их общему опыту, сколь бы различно он ни опосредовался и ни развивался. Этот «источник» должен «отражать» – с различной степенью непосредственности и ясности – физическое окружение чувствующих существ – саму физическую вселенную, которая «позволяет» нам быть»133.

Однако наряду с изложенной выше структурной версией единства человека и мира возможна и более сильная, так сказать, субстанциальная версия. Так, ряд исследователей134 обратили внимание на общую для современной физики и древних мистических традиций полевую установку сознания при описании структуры реальности. Представление о том, что в основе реальности лежит взаимодействие мельчайших вибрирующих частиц, связанных между собой общим полем, характерно и для буддизма и для современной физики. Древние мыслители исходили из того, что это поле охватывает и физическую реальность и сознание, современные мыслители тоже склоняются к такому взгляду. Правда, если современные учёные пытаются вывести сознание из законов материального мира, то древние исходили из первичности вселенского разума. Тем не менее представление о субстанциональном единстве (тождестве) сознания и материи – налицо.

Одно из возможных объяснений этого единства состоит в том, что сознание опирается на квантово-механические эффекты (берёт своё начало на квантовом уровне) и, соответственно, сознание с самого начала настроено на квантово-полевой уровень реальности и само его существование и действие основаны на квантовых событиях, в частности, Роджер Пенроуз считает, что из того факта, что одиночный фотон может улавливаться глазом, следует, что на нервную деятельность могут влиять события, происходящие на субатомном уровне. Отсюда делается вывод о том, что поскольку и квантовая реальность и сознание в равной мере не поддаются вычислению, то вполне возможно, что сознание действует по принципу «квантового компьютера». Если бы это было так, то сознание было бы редукцией одновременных вероятностных волн сетевой проводимости в единственный результат. Р.Пенроуз считает, что квантовый компьютер реализуется в микротубулиновых структурах нервных клеток. Весьма остроумной и интересной является его гипотеза о том, что потеря сознания, достигаемая при воздействии на мозг человека различных по своему существу наркотических препаратов, связана с тем фактом, что эти вещества схожим образом действуют на микротрубочки, изменяя их способность к деполяризации, что и приводит в итоге к потере сознания. Исходя из этого, учёный утверждает, что сознание напрямую связано с квантово-механическими процессами, происходящими в мозгу на микроуровне, макроуровневая же организация мозга, то есть те его структуры, которые до сих пор отождествлялись с материальным субстратом сознания, – не что иное, как устройства, призванные усиливать процессы, происходящие на квантово-механическом уровне. Вопросами связи сознания и квантовых эффектов занимался и невролог Джон Экклз, он использовал квантовую механику в гипотезе, объясняющей связь сознания и мозга135. Дж.Экклз полагает, что взаимосвязь сознания и мозга легче объяснить, если допустить, что она реализуется на субатомном квантовом уровне, управляемом вероятностными законами. В процессе развития этой гипотезы он столкнулся с целым рядом трудностей, которые фактически означают, что если буквальный дуализм сознания и мозга не может быть реализован даже на уровне фотона, то он не может быть реализован и на любом другом уровне, если только сознание не является формой эмерджментного поля частиц – своего рода квантовым излучением. Признание этой возможности актуализирует проблему направленности энтропийных процессов в сознании. Р.Пенроуз, например, считает, что функционирование сознания сопровождается движением в сторону более низкой энтропии и более высокой организации, по сути речь идёт о диссипативных структурах (И.Пригожин) более высокого уровня, чем те, которые возникают в процессе реализации нейронной активности.

Последовательное проведение этой точки зрения приводит к представлению о том, что в основе сознания лежит резонанс с реальностью более сложной, чем электрохимия нервных сетей.

Не вдаваясь в дальнейшие подробности, констатируем, что полевая гипотеза сознания, связанная прежде всего с именем Р.Пенроуза, напрямую подталкивает нас к выводу о том, что функционирование сознания предполагает полевое, энергетическое, непосредственное единство процессов, лежащих в основе универсума и психики. Непрерывная «трансляция», точнее – связь, а ещё точнее – опора психики на эти фундаментальные энергетические уровни универсума выступает важнейшей предпосылкой и условием функционирования психики, а, в конечном счёте, и сознания. Эта «энергия» выступает тем исходным продуктом, на основе которого вырастает информационная составляющая человеческого духа, в перспективе приводящая к самосознанию дискурсивного типа. Существование сознания же постоянно опирается на эту энергоинформационную связь человека (живого) с универсумом, связь, данную человеку в двух модусах – в модусе непосредственного чувственного переживания этого единства, лежащего в основании интуиций единства человека и мира, в свою очередь, составляющую ядро опыта священного, и в модусе осознания-обоснования единства человека и мира, которое может быть доказано строго «научным» способом.

Итак, говоря о единстве человека и мира, мы можем констатировать наличие достаточно сильных гипотез, обосновывающих непосредственную связь сознания и реальности, в их основе лежит представление о том, что связь сознания и реальности реализуется на двух уровнях: 1) на уровне структур, при этом предполагается, что сознание опирается в своём функционировании на некие генерализированные структуры, идентичные наиболее общим структурам универсума; 2) на уровне «материи», что, по сути, означает субстанциальное единство сознания и неких энергетических (квантовых) полей, пронизывающих универсум. При этом ещё раз подчеркнём, что речь идёт не просто об информационной связи, такое утверждение было бы не более чем констатацией общеизвестного факта, а о связи непосредственной – энергетической, при которой энергия, лежащая в основе реальности и сознания, является одной и той же энергией.

Тем не менее гипотетический характер этих предположений и их опора на естественнонаучный материал не предполагают от философа иной позиции, кроме позиции смиренного пользователя, ожидающего подтверждения чужих гипотез. Это при том, что суть исследуемого явления затрагивает самую сердцевину философской проблематики. Но, может быть, мы сможем опереться и на определённые сугубо философские аргументы, могущие пролить свет на проблему единства человека и мира.





Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   14


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница