Публицистика Андрея Белого в биографическом и историко-культурном контексте 1916


Глава II. Публицистический код романа «Москва»: идейные и биографические истоки



Скачать 424.5 Kb.
страница9/26
Дата21.08.2018
Размер424.5 Kb.
ТипДиссертация
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   26
Глава II. Публицистический код романа «Москва»: идейные и биографические истоки. Задачи главы – выявить антропософскую, историко-публицистическую составляющую произведения и его биографический контекст.

В первом разделе главы рассматривается, как идея романа «Невидимый град», которым Белый первоначально хотел завершить трилогию «Восток или Запад», реализовалась сначала в публицистике писателя, а потом в «Москве».

Замысел трилогии «Восток или Запад» возник в конце 1900-х гг. Однако подступы к теме определились уже в дебютном сочинении писателя «Симфонии (2-ой, драматической)». Непосредственно к художественному решению проблемы «Восток/Запад» Белый приступил в романах «Серебряный голубь» и «Петербург». Сам Белый характеризовал общий замысел так: «Первая часть изображала дурной восток в России, вторая – дурной запад». На идею завершающего романа трилогии решающее влияние оказало вступление Белого на путь антропософского ученичества. Проблема «Восток/Запад» стала рассматриваться как проблема личностного развития и самосознания. Новое понимание «Востока» и «Запада» отчетливо формулируется в публицистическом эссе «Кризис жизни»14

В конце 1912 г. Белый объявил, что третий роман будет называться «Невидимый град». Писатель планировал завершить работу через полтора года и пытался договориться о продаже романа издательству «Сирин». Характеризуя вектор развития темы «Восток/Запад» в «Невидимом граде», Белый писал Блоку, что «дал себе слово надолго воздержаться от изображения отрицательных сторон жизни. В третьей части серии моей "Востока и Запада" буду изображать здоровые, возвышенные моменты жизни и Духа» (10/23 июня 1912 г.).

Роман «Невидимый град», где предполагалось дать преодоление антиномии «Восток/Запад» в пользу синтеза, не был написан, однако заглавие и публицистический контекст позволили представить контуры идеи, которую Белый предполагал развить: Невидимый град нельзя локализовать ни в пространстве России, ни в пространстве Европы, так как он вообще не находится на географической карте мира; он недоступен физическим чувствам, но постигается духовно, через мистерию посвящения. Реконструкция замысла оказалась возможна благодаря тому, что идеи, которые писатель собирался воплотить в форме романа, были реализованы в его публицистике. Доказывается, что отголоском образа Невидимого града является небесная Аэрия (или Офейра, или Зефирея), о которой Белый подробно рассказывает в эссе «Глоссолалия». Белый подчеркивает, что этой вожделенной прародины человечества «нет на земле», что она образована из субстанции, «невидимой обычному оку» и, наконец, что это «облачный город, зажженный лучами», то есть наделяет Аэрию атрибутами «Невидимого града». Противоречия между Востоком и Западом в этом мире (духовном, а не материальном; солнечном, а не земном) снимаются, достигается их чаемый синтез: «Север, запад, восток, юг грядущей вселенной гласят в храме звука особыми трубами; там – четыре престола».

Созвучная идеологии и мистическому опыту Белого-антропософа идея Невидимого града, воплощенная в образах Аэрии-Зефиреи-Офейры, была развита и в других произведениях Белого-публициста. Так, «Офейрой» он озаглавил книгу путевых заметок, написанную по материалам поездки в Италию, Тунис, Египет, Палестину в 1910-1911 гг. и доработанную после возвращения из Дорнаха15. Белый обыграл неясность местоположения Офейры, не прояснив, где находится вожделенная «златая земля», и предоставив читателю возможность решить это самостоятельно. Однако писатель намекнул, что его путешествие было лишь началом того «пути», который вел в Дорнах. В «Записках чудака» Офейра возникает как светлое видение, представшее в результате интенсивной медитативной работы под руководством Штейнера. В предисловии к этюду «Человек», напечатанному в первом номере «Знамени труда» за 1918 г., образ Офейры вводится в контексте пророчества о светлом будущем человечества: «Будут храмы Лазурного Братства стоять; из отверстия Купола станет под небом, двулучием рук протянувши молитву о мире; разверзнется воздух; и все мы увидим Офейру – страну выдыхаемых светов».

В диссертации анализируются причины, побудившие Белого в 1915 г. отказаться от намерения завершить трилогию «Восток или Запад» романом «Невидимый град». Он задумал создать семитомную эпопею «Моя жизнь» (или «Я»). Но ему опять не удалось последовательно реализовать все пункты плана «Моей жизни». Начатая в 1915 г. «Котиком Летаевым», биография героя продолжилась в «Крещеном китайце»; частью «Моей жизни» стали «Записки чудака». Романа «У преддверия Храма», которым цикл «Моя жизнь», согласно плану 1915 г., должен был бы заканчиваться, Белый не написал. Но отголоски этого замысла опять-таки прослеживаются в антропософской публицистике. Например, в «Кризисе жизни» Белый объявил, что «вступление в Храм» будет возможно, когда человечество примет антропософию. Текущий же период, ознаменованный мировой войной и кризисом, рассматривался как переломный момент, подобного стоянию «у преддверия Храма».

Доказывается, что важнейшие образы и идеи, разработанные Белым в антропософской публицистике, нашли в 1920-е гг. воплощение в его художественной прозе. Трилогия «Москва» генетически восходит к раздумьям о «преддверии Храма» и о «Невидимом граде». Связь «Москвы» с неосуществившимся планом трилогии «Восток или Запад» прослеживается на разных уровнях: место и время действия, образ главного героя и его эволюция, образ «новой Москвы», просвечивающей сквозь страшный образ России «над бездной», и т.д. Анализ приводит к выводу о том, что именно «Москва» завершает основной труд жизни писателя – трилогию «Восток или Запад» и эпопею «Моя жизнь».

Во втором разделе анализируется публицистический контекст посвящения и эпиграфа к «Москве». Выявляются причины, побудившие писателя дважды указать на значимость фигуры М.В. Ломоносова для понимания нового произведения. Первый роман московской трилогии «Московский чудак» (1926) открывается посвящением «памяти архангельского крестьянина Михаила Ломоносова» и эпиграфом из оды М.В. Ломоносова «Вечернее размышление о Божием величестве при случае великого северного сияния».

Обращение к образу Ломоносова в публицистике Белого позволяет сделать вывод, что в эпиграфе и посвящении содержатся два слоя смыслов. Один ориентирован на широкий круг читателей, на критиков и цензоров; другой – на антропософскую аудиторию.

Белый приступил к непосредственной работе над романом после возвращения в Советскую Россию. Пропаганда идей Штейнера в той открытой публицистической форме, которую Белый использовал до отъезда в эмиграцию, была невозможна. Однако отречься от своей веры и культурно-исторической миссии Белый не захотел, он перестроил дискурс так, чтобы одновременно отвечать и ожиданиям единомышленников-антропософов, и требованиям официальной историографии, оценивавшей фигуру Ломоносова положительно. Приемлемым было объяснение, содержащееся в эссе «Как мы пишем». Ломоносов предстает первооткрывателем, чьи новаторские начинания были не поняты современниками, но оценены в последующих эпохах. Белый утверждал, что «все подлинные художники слова подлежат осмеянию. И первый подвергшийся осмеянию из русских художник слова – великий ученый Ломоносов; осмеял его за звуковую бессмыслицу Сумароков – и не поэт и не ученый». Аналогичные тезисы формулируются в предисловии ко второму тому «Москвы», где Белый прямо указывает на Ломоносова как на одного из своих великих предшественников. Конфликт Ломоносова и Сумарокова переводится Белым в план современности и рассматривается как универсальная модель конфликта гения с обывателем. Белый при этом оказывается «собратом» Ломоносова по тернистому творческому пути, а его критики-гонители становятся Сумароковыми нашего времени.

Доказывается, что у посвящения и эпиграфа к роману есть и другой, скрытый смысл, безошибочно считываемый единомышленниками писателя: именем М.В. Ломоносова по прямому указанию Р. Штейнера была названа та антропософская группа, к которой принадлежал Андрей Белый. В публицистическом эссе 1928 г. «Почему я стал символистом и почему я не перестал им быть во всех фазах моего идейного и художественного развития» Белый с гордостью рассказывал о культурно-просветительской деятельности «ломоносовцев» и о востребованных временем этих «тенденциях "ломоносовской" группы». Он утверждал, что считает: «важной тенденцией нашей тогдашней группы подчеркивание тем самосознания, критицизма, свободы, моральной фантазии и культуры искусств».

После закрытия антропософского общества участники группы имени Ломоносова отказались от практики общих собраний, но по-прежнему считали себя последователями Штейнера. Обращение Белого в посвящении и в эпиграфе к имени Ломоносова было своего рода клятвой верности прежним идеалам. Подтверждением тому служит инскрипт Белого на экземпляре «Московского чудака», подаренном «ломоносовцу» П.Н. Зайцеву: «Дорогому Петру Никаноровичу Зайцеву с любовью и – чувством связи во имя Ломоносова»16.

В ходе исследования был выявлен еще один мистический смысл, закодированный в романном посвящении. На него указывает имя Ломоносова – Михаил, а также акцентирование его происхождения – «архангельского». Таким способом писатель сообщал информированному читателю, что, говоря об архангельском крестьянине Михаиле Ломоносове, он подразумевает «Архангела Михаила», являющегося, согласно антропософской картине мира, символом и духовным водителем современной эпохи. Посвящая труд «Архангелу Михаилу», Белый заявлял, что по-прежнему, как и в первые послереволюционные годы, служит делу антропософии.


В третьем разделе доказывается, что ряд центральных тем, образов и сюжетных ходов романа «Москва» непосредственно восходит к философско-публицистическому эссе Белого «Кризис жизни». Преимущественное внимание уделено теме войны, символам войны и сюжетной линии, связанной с научным открытием профессора Коробкина.

Символ мировой войны, немецкий промышленник Крупп оказывается действующим лицом романа. Он назван среди тех, для кого шпионы германской разведки должны выкрасть открытие профессора Коробкина. Особую славу заводам Круппа стяжала дальнобойная артиллерия – беспримерные по мощи и разрушительной силе пушки, способные поражать цель далеко за пределами видимости. В соответствии с этим, в «Кризисе жизни» и в романе «Москва» образ войны для Белого – не батальные сцены, а пушечный гром, чреватый сотрясением земли, дребезжанием стекол, трещинами фасадов, угрозой взрыва: «"Гремящая тишина"! Девятнадцатый месяц со мною она в мертвом шелесте городов, в мертвом беге часов; утром, ночью и днем – все гремит с горизонта». Для Белого-публициста пушка Круппа становится пушкой-символом. В «пушечных» терминах говорит он о кризисе сознания («человек <...> словно пушка: заряжен он кризисом»); о кризисе культуры («вся культура – опасно поставлена; вся под обстрелом она»); о кризисе жизни: «все попали в канаву; все сгнили в канаве <…>; колдобины превратились в траншеи; на ребрах поставили пушки; сидят и стреляют сорокавосьмидюймовыми чемоданами, отправляясь от Лейбница и Декарта, рекомендованных Круппу...».

Белый был отнюдь не единственным публицистом, актуализировавшим культурологическую значимость имени Круппа. В диссертации анализируется отношение к Круппу и его пушкам в публицистике начала XX в., в записях, дневниках, письмах современников Белого (А.А. Блок, В.В. Розанов, М.И. Цветаева, В.В. Шульгин и др.). Обзор и анализ спектра мнений приводит к заключению, что в формировании концепции войны у Белого определяющую роль сыграл В.Ф. Эрн, провозгласивший эпатажный тезис: «От Канта к Круппу». Выступление Эрна, состоявшееся 6 октября 1914 г. на заседании Московского Религиозно-философского общества и вскоре опубликованное журналом «Русская мысль», вызвало многочисленные отклики в печати.

Установлено, что Белый, знакомый со скандальной концепцией Эрна, отрицал ее националистический пафос и стремление философа объяснить причины войны исключительно пороками германского духа, эмблематизированного философией Канта. В «Кризисе жизни» Белый вступил с Эрном в скрытую полемику: «Мы браним нынче Круппа. Нашелся общественный деятель, соединивший с Круппом... и философа Канта».

Белый не назвал имя «общественного деятеля», но оно очевидно. Статья Эрна в «Русской мысли» открывалась обоснованием его подхода к проблеме: «От Канта к Круппу... Почему Канта? Почему к Круппу? Я начинаю с Канта как с величайшей вехи в манифестации германского духа». Дословно повторив в «Кризисе жизни» вопрос Эрна, Белый предложил альтернативный вариант ответа, заменив одного философа на другого, Канта – на Лейбница: «Но... почему Канта именно? <...> Лейбниц – виновник теперешней бойни народов...».

В рассуждениях Белого об истоках и характере современной войны не Кант, а Лейбниц играет определяющую роль. Это справедливо и для «Кризиса жизни», и для романов московской трилогии. В «Кризисе жизни» Лейбницу-философу, проповеднику доктрины телеологического оптимизма и теории предустановленной гармонии, Белый противопоставил свою философию «кризиса». Он опроверг тезис Лейбница о существующем мире как о «лучшем из миров» изображением «невнятицы» жизни, указанием на «массовое истребление людей», «мировую бойню». Лейбница-математика, создателя дифференциального исчисления, продуктивно используемого в баллистике, Белый-публицист обвинил в пособничестве Круппу. В отличие Эрна, обличавшего Канта, Белый не возложил ответственность за войну персонально на Лейбница. Наоборот, он акцентировал незлонамеренность лейбницевских исследований, в том числе и баллистических. «Две почтенные науки об уничтожении себе подобных блистательно развивались; и бескорыстное открытие Лейбница (дифференциальное исчисление) применили-таки мы к войне». Согласно Белому, с уверенностью инкриминировать математику уместно лишь недальновидность, ведь «знай Лейбниц, что в лучшем из миров его открытие ляжет в грядущее массовым истребленьем людей, колоссальнейшей бойнею мира,– как знать: может быть свое открытие сжег бы он».

Установив связь между характером мышления современного человечества и характером современной войны, Белый вполне закономерно обращается в «Кризисе жизни» к теме науки и образу ученого. Он пишет, что «в теоретических выводах специальных отраслей знания перед нами не мир, а разве что... проэкционный пунктирик». Таким «проэкционным пунктириком изобразили ученые инженеры возможные орудия истребления; возникали науки об уничтожении себе подобных».

Абстрактный ученый, наследник Лейбница, столь занимавший автора «Кризиса жизни», стал персонажем романа «Москва» – профессором Коробкиным. Доказывается, что постулированный в «Кризисе жизни» тезис о связи современной войны с наукой и философией, т. е. о связи «Круппа» с «Лейбницем», получает в «Москве» дальнейшее развитие и образное воплощение. Главный герой романа представляет школу Лейбница и совершает математическое открытие в той же сфере, в которой прославил себя Лейбниц. Под влиянием Лейбница формируется и жизненная философия героя, который «он интегрировал мир, соглашаяся с Лейбницем: мир – наилучший». Символическое присутствие Лейбница в коробкинском мире подчеркнуто тем, что гипсовый бюст философа, поставленный на возвышение, украшает убогий кабинет профессора. Призывы Белого-публициста изменить философию жизни реализуются в эволюции взглядов Коробкина, символично проявившейся в смене восторженного отношения к Лейбницу на критическое, негативное.

Обращение к эссе «Кризис жизни» объясняет, почему одним из прототипов героя, на которого возложена вина за начавшуюся войну, стал отец писателя Н.В. Бугаев. В небольшом мемуарном пассаже, вплетенном в стройный ход рассуждений о причинах мировой катастрофы, Белый пишет, что никогда не забудет, как еще в бытность гимназистом «нашел на столе у отца два почтеннейших кирпича, испещренных внутри крючковатыми знаками интегралов и функций; это было два руководства; одно называлось: "О внешней баллистике" (о движении ядра вне пушечного жерла); другое же называлось: "О баллистике внутренней". Две почтенных науки об уничтожении себе подобных блистательно развивались; и бескорыстное открытие Лейбница (дифференциальное исчисление) применили-таки мы к войне...».

Сопоставление романа с публицистическим эссе позволило также установить, что в уста профессора Коробкина, радикально изменившего после перенесенных страданий свои взгляды, Белый вкладывает те же мысли и призывы, с которыми он сам как публицист обращался к читателям на страницах «Кризиса жизни».


В четвертом разделе сопоставление «Москвы» с публицистикой Белого ведется в ином ключе. Акцент делается на выявлении автобиографического подтекста романа. Поэтому для исследования образов и сюжетных коллизий привлекаются произведения мемуарной направленности и, прежде всего, эссе «Почему я стал символистом…». Проведенный анализ позволил сделать выводы о прототипах главных героев «Москвы»: первая жена писателя А.А. Тургенева стала прототипом главной героини Лизаши; своей юношеской биографией Белый наделил сына Коробкина Митю, страстями – злодея Мандро, а антропософским мировоззрением – профессора Коробкина. Как показано в работе, созданная в романе система образов отвечает изложенной в публицистике Белого антропософской концепции человека, предполагающей сложное сосуществование низшего и высшего «Я».

Каталог: binary
binary -> Счастье как социокультурный феномен (социологический анализ)
binary -> Особенности репрезентации культурной идентичности в интернете
binary -> Стратегии личностной идентификации в сетевом пространстве компьютерной симуляции: культурологический аспект
binary -> Жизненное самоопределение молодежи в современном российском обществе
binary -> Формирование образа семьи в средствах массовой информации россии
binary -> Религиозно-философская и психоаналитическая интерпретации проблемы пола: В. В. Розанов и з. Фрейд
binary -> Программа по социологии «Социология семьи, детства и гендерных отношений»
binary -> Мурадян Овик Хачикович
binary -> Программа курса пояснительная записка курс «Социальная психология личности»
binary -> Презентация тела в советской фотографии «оттепели»


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   26


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница