Психология литературного творчества



страница14/37
Дата17.01.2018
Размер9.64 Mb.
ТипБиография
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   37
тянет к деревцу уста ,

хочет тонкими стеблями



дотянуться до листа.
Истомившись от разлуки,

гнется ива над водой:

то протягивает руки,

то на плющ глядит с тоской .


Но с волною озорною

трудно иве совладать,

ни зимою, ни весною

иву другу не обнять .

Читая эти строки Яворова533, мы незаметно переходим от картин, реальных и прозаических, к иллюзорной действительности, созданной воображением поэта, где плющ и ива тоскуют друг о друге, разлученные злым ручьем. Представления двух миров органически слились в один новый, свойства и явления природы гармонически сочетаются с самыми человеческими состояниями — это воспринимается каждым читателем подсознательно, без всякого анализа. Исходя из простых и доступных каждому наблюдений над природой, поэт переносит мысли и чувства человека на куст, дерево и ручей, чтобы создать с помощью естественной работы воображения маленькую драму любви и коварства. Всё это совершается в сознании с мгновенной быстротой и переживается только на поверхности воображения. Для более глубоких эмоциональных или волевых движений едва ли есть повод.

Такой же характер носит одухотворение и в приведённом ниже отрывке Вазова, где нет, однако, столь определённого сюжета. Очутившись ночью в лесу, при лунном освещении, поэт описывает свои впечатления и чувства:

«Все, что тебя окружает, приобретает таинственную жизнь, свою душу, отличную от твоей, и ты стоишь, как чужой, среди этой царственно дикой природы, не в состоянии ни принять участие в её бытии, ни понять её. Эти фантастические оттенки чащи и ветвей — живые и скрывают в себе страшную прелесть для твоего воображения. Черные верхушки деревьев кажутся призраками, каждый просвет в чаще — зловещим глазом, всякий шум, всякий шепот — непонятным для тебя словом, неизвестностью. Всё это — сплетение стихии из мрака и теней, лучей и шума и шепчущий зефир, всё это — мир, который как будто в заговоре против тебя. Только одна луна улыбается тебе, точно старая знакомая. Достаточно долгое время сидел под нависшими ветвями граба и, упоенный, вкушал это мрачное наслаждение тишины и ужаса»534.

Но в этих двух отрывках нет ни сокровенного личного отношения к природе, ни общего представления о её движущих силах; другой подход в стихотворении Яворова:

Молитесь царю — дню златокудрому, — владыке

Среброликому

Над безмолвием черным. Молитесь царю,

Когда рано он, в росе выкупанный день, ликующий,

открывает

На родной восток врата кристальные…

Мерцанье всеобличительное,

Когда он перельёт с начала и до конца в ночь —

в поднятой деснице

Вознеся факел пламенеющий, —

Смеясь и оглядываясь, всевластный и счастливый,

среди глухой мглы…

На вихрекрылой колеснице,

Когда же уносит дар свой щедрый, с последним

взором назад обратясь,

Он щедро расточает — райский дар — искрящийся звездопад.

Молитесь неустанно, сыны сиротские, в неведомой

темнице:


«О царь, мы боимся! Когда появляешься, перед твоим

светлым взором

Недвижимы стоим, цветами украшенные, как скелеты

безмолвные!

О царь, мы боимся! Когда улетишь, мстительные и алчные

Восстают тени многочисленные и за нами и перед нами

по низкому горизонту.

Боимся, останься! Боимся, склони факел,

вознесенный!»…

Молитесь царю,

Когда небесные врата он открывает,

И перед сном уединенным, когда их закрывает 535.

В этом стихотворении, символическом по замыслу, есть элементы философии и личной исповеди. Вместо прежней идиллической драмы, где взор поэта не проникает дальше единичного, здесь появляются большие мифологические картины, имеющие в своей основе очень серьёзное настроение. Чем реальнее настроение и чем глубже переживания, на которых оно покоится, тем более странными кажутся обычному взгляду образы, им порожденные. Эти образы в своей основе восходят к повседневным восприятиям и возникают из представлений, доступных каждому; но к данному извне для глаза добавляется нечто совершенно субъективное, и смена света и мрака превращается в глубокую космическую драму. День становится царём и владыкой мира; он очеловечен, но сохраняет свои естественные черты, постоянно возвращает нас к нашему впечатлению действительности, и как раз в этом переходе одного образа в другой, в этом слиянии двух представлений из различных областей — особая прелесть образов. День появляется над черным безмолвием, выкупанный в росе, среди глухой мглы, весь озаренный светом, серебристый и златокудрый, ликует, оглядываясь, смеющийся и счастливый, и несется на вихрекрылой колеснице с горящим факелом в руке. Каков этот день? Он образ светлого в душе, вера в жизнь, спокойная совесть, которые должны победить ночь душевного кошмара, сомнения в смысле вещей, устранить опасные тени, подстерегающие испуганные человеческие скелеты, недвижимые и безмолвные. «Молитесь неустанно, сыны сиротские, в неведомой темнице!» — вот призыв поэта, чьё воображение рисует в мистико-натуралистических картинах судьбу рода человеческого.

Этот пример современного мифа ничего общего не имеет с теми искусственными метафорами и олицетворениями, в основе которых языковой эксперимент или подражание древней мифологии. Для настоящего поэта характерен взгляд на природу сквозь призму своего воображения и одухотворение одновременно с восприятием, тогда как тот, кто опирается на заложенное в языке или на поэтические мифы предшествующих эпох, ничего не видит или видит так, как это присуще всем прозаическим умам536. Один исходит из своих впечатлений и создаёт новые образы, другой использует готовые образы и повторяет чужие видения, не чувствуя их непосредственно. Против писателей, беззастенчиво эксплуатирующих мифологию, восставал ещё Гёльдерлин:

Вы, холодные лицемеры, не говорите от имени богов.

У вас есть разум, но вы не верите в Гелиоса,

Ни в Громовержца, ни в Посейдона537.

Что касается возвращения новой поэзии к мифологическому мировоззрению давно ушедших времён, когда для художника как бы не имеет значения прогресс положительного знания, можно утверждать, что не это знание делает поэзию, а чистая интуиция, исходящая из впечатлений и чувств. В этом отношении человек проявляет большое постоянство, имеет известные исконные качества духа, и, какие бы перемены ни происходили в области духовной культуры, в своём поэтическом созерцании он останется тем же, если сохранит искренность и не поддастся сознательно влиянию теории. Кто смотрит на природу через призму воображения, обладая возвышенной душой, тот легко забывает книжную и рассудочную мудрость, тому доступен язык пророков. Поэтому нет ничего странного, если романтик начала XIX в. приходит спонтанно к тем же образам природы, какие встречаются в староиндийской мифологии. Около половины «Гармоний» Ламартина являются, по замечанию критика Леметра, как бы ведийскими гимнами538, хотя поэт не был знаком с индийской религиозной или эпической литературой. Очевидно, между видениями религиозного мечтателя добуддийских времён и поэзией мечтателя послереволюционного времени во Франции есть чисто внутреннее родство. Так и Пенчо Славейков даёт поэтическое выражение своим идеям о начале и конце Вселенной в гимне, хотя и прямо подсказанном подобным же гимном индийской Ригведы, но говорящем о самостоятельности его видения539. Круг образов мира и поэтических философем часто одинаков и для поэта, воспитанного на традициях Гёте и Ницше, и для древнего пророка, который только раскрывает книгу бытия.

На переходной ступени между безобидным одухотворением, которое останавливается на чисто объективном и удовлетворяется простыми метафорами или наивными олицетворениями, и мифическим, более субъективным, более осмысленным пониманием природы, возникают поэтические картины, подобные той, что дана в стихотворении «Град» Яворова:

Уйди обратно, туча злая ,

повремени! Одна, другая

неделя бы прошла — тогда






Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   37


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница