Провинциальная и туземная наука



страница1/10
Дата11.08.2018
Размер0.61 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Михаил Соколов, Кирилл Титаев

Провинциальная и туземная наука

Академическая коммуникация как разговор


Академическая коммуникация традиционно уподобляется беседе. Обычно эту беседу представляют себе как встречу разделенных временем и пространством умов, неспешно дарящих друг другу радость познания. Иконоборцы от социальных исследований науки получали особое удовольствие, демонстрируя, что эта привлекательная картина насквозь фальшива. В реальности ученые судорожно заканчивают свои реплики в этом разговоре — статьи и книги — в ночь перед отправкой в печать, а журналы и полки новых поступлений в библиотеках проглядывают с ревнивым страхом обнаружить, что кто-то сказал все то же самое раньше них или что ими недополучены причитающиеся ссылки (например, [Traweek 1988]).

Сравнение с разговором, однако, можно проводить и ради иных коннотаций, которые оно подразумевает, и мы последуем именно этим путем. Мы будем опираться на социологический анализ речевой коммуникации, в особенности в традиции Гоффмана [Goffman 1963; 1981] и Сакса [Sacks 1992], учащей нас, что всякий разговор должен пониматься как нетривиальное социальное достижение. Беседа возможна, когда все стороны соблюдают строгий набор правил1, руководящих, например, чередованием реплик или сменами темы. Небольшого неповиновения им достаточно, чтобы превратить любую коммуникацию в хаос. В свою очередь, следование этим правилам подразумевает следование другим, более общим, руководящим решением таких поведенческих задач, как распределение внимания, которое особенно занимало Гоффмана и будет особенно интересовать нас в этой статье. Продвигаясь еще дальше, необходимость решения этих задач и их точные условия вытекают из более широкого определения социальной ситуации, в которой происходит разговор.

Взрослые в нашем обществе несут обязательства поддерживать определенный уровень бодрствования по отношению к окружающим, гарантирующим своевременную реакцию на поступающие от тех сигналы. Вариациям в социальных отношениях соответствуют вариации в уровне бдительности. Повсеместно от стоящих ниже ожидается, что они проявят больше внимания к стоящим выше, чем те к ним; стоящие ближе друг к другу в социальном смысле обладают правом и обязанностью интересоваться друг другом больше, чем стоящие дальше; вовлеченные в одно коллективное действие мысленно следят друг за другом, в отличие от тех, кто в этом действии не участвует. Распределение внимания, о котором свидетельствует поведение индивида, тем самым обнажает его определение ситуации — считает ли он себя стоящим выше или ниже других, ближе к ним или дальше, участником того же дела или нет. Ограничившись единственным примером, любого рода социальные узы, какого бы еще рода обязательства они ни содержали в себе, подразумевают поддержание осведомленности о том, когда исполнение этих обязательств понадобится. Поддерживаемый индивидом фокус внимания есть недвусмысленный сигнал о том, какие обязательства он готов выполнять. Никто не поверит, что взрослый, не интересующийся местонахождением своих детей, может быть хорошим родителем.

Поддержание разговора требует определенной концентрации внимания на его ходе. В свою очередь, всякий разговор служит какой-то цели, задаваемой ситуацией, в которой он развертывается. Те, кто систематически нарушают правила поддержания разговора, не уделяя ему достаточного внимания, вскоре обнаруживают, что они исключены из класса разговоропригодных. Это значит, что они выводятся за скобки ситуаций, частью которых разговор является; если они физически присутствуют в них, то становятся его частью лишь в качестве пассивного предмета обсуждения. Выведение за скобки не обязательно является чем-то универсально социально неодобряемым — оно становится таковым, лишь если существует какое-то более общее определение ситуации, диктующее моральную или практическую необходимость участия. В работах Гоффмана по социологии психиатрии многократно повторяется утверждение о том, что сами симптомы, приводящие к заключению в лечебницу, становятся таковыми не в силу того, что являются каким-то специфичным поведенческим паттерном, а в силу того, что они возникают в контексте неподходящих для них отношений. Многие из таких симптомов становятся симптомами именно постольку, поскольку напрямую нарушают разделяемые окружающими правила распределения внимания в ситуации. Пациент, ничем не показывающий, что слышит обращенные к нему реплики лечащего врача, считается кататоническим шизофреником. Девушка среднего класса, ничем не показывающая, что слышит обращенные к ней реплики малолетних париев, считается хорошо воспитанной [Goffman 1967: 137–148]. Разница между ними состоит не в поведенческом паттерне как таковом, а в том, что большинство членов нашего общества предполагают, что разумный пациент будет стремиться сотрудничать с доктором, а приличной девушке не приходится ждать ничего хорошего от авансов со стороны молодых людей определенного сорта.

Большинство типов разговора требует как минимум некоторой оперативной новизны реплик. Предполагается, что они ведутся, чтобы сообщить нечто новое2. Требование может быть более или менее жестким в зависимости от того, к какой разновидности принадлежит беседа. Здесь на одном полюсе находится салонная болтовня, требующая лишь, чтобы в течение одного вечера реплики не повторялись в точности перед одним и тем же кругом слушателей, а на противоположном — академическая коммуникация, в которой каждое высказывание содержит претензию на то, что никто и никогда не говорил этого раньше3. Как минимум отчасти, задачи распределения внимания вытекают из необходимости соответствовать этим требованиям. Для того чтобы знать, что не повторяешь кого-то, надо быть уверенным, что слышал всех, кого следовало слушать.

В отношении правил, определяющих, кого следовало слушать, разговоры делятся на два класса — ad hoc и ex ante. В первом случае круг тех, кого следует держать в поле зрения, определяется тем, кого держит в поле зрения аудитория реплики. Чтобы не оказаться человеком, рассказавшим один и тот же анекдот дважды за вечер, надо знать, какие анекдоты в этот вечер уже слышали собравшиеся. В случае разговоров ex ante, круг тех, кого индивид обязан слышать, определяется заранее по каким-то внешним критериям. Надо знать, кто из определенного круга людей рассказывал, а кто слышал какие анекдоты, даже если этот круг никогда не собирается вместе. То, что их не слышал никто из встретившейся сегодня части этого круга, вообще говоря, не будет достаточным оправданием, если впоследствии выяснится, что их слышал кто-то из отсутствующих.

Наука является крайним примером разговора ex ante. Основное императивное требование в отношении ученых состоит в том, что они обязаны поддерживать осведомленность о релевантных новостях в своей области, что значит, что они должны следить за работой всех остальных специалистов в ней. Есть глубокие причины, по которым правильному распределению внимания придается почти сакральное значение. Основной легитимационный миф науки, поднимающий ее в глазах самих ученых над другими сферами социальной жизни, — это кумулятивность, позволяющая каждому внести свой вклад в возведение общего строения и в этом смысле дающая ему бессмертие [Соколов 2009а]. Кумулятивность, однако, не возникает сама собой. Как и все остальные разновидности смысла в социальной жизни, она не открывается, а создается. Для того чтобы она существовала, нужно, чтобы все вели себя по правилам — держали в поле зрения все, что имеет отношение к их области, и фиксировали все значимые события в ней, а также своевременно оповещали остальных о своей работе. Те, кто пренебрегает этим, ставят под сомнение смысл жизни многих других людей4.

Дополнительные проблема с наукой состоят в том, что в ее случае мы имеем дело с разговором, участники которого разделены временем и пространством и, соответственно, не могут считывать такие простейшие физические маркеры распределения внимания, как положение корпуса, поворот головы или направление взгляда. Каждый из пытающихся присоединиться к беседе не может точно сказать, кто в ней уже участвует, поскольку некоторые легитимные участники могли просто не объявить о себе ни одним из легко считываемых сигналов. Но если в нормальном разговоре ad hoc это было бы равносильно их отсутствию, здесь то, что и сам нарушитель, и окружающие могут долгое время не догадываться о произошедшем сбое, вместо облегчения становится источником новых тревог. Неудивительно, что собирание вместе «пространств внимания» или «сцен», позволяющих охватывать свою область единым взглядом (организация конференций и издание журналов, унификация учебных программ и контроль их освоения, составление обзоров литературы и наукометрических графов), отнимает едва ли не больше академических сил, чем их наполнение содержанием.

Помимо этой, позитивной, работы по созданию пространства внимания, в академическом мире происходит другая, негативная. Соответствие правилам распределения внимания, вообще говоря, является основным критерием, по которому Х признается достойным того, чтобы его услышали. Большая часть статей отклоняется рецензируемыми журналами из-за недостаточности обзора литературы; вступительные экзамены на аспирантскую программу в основном состоят в выяснении того, читал ли претендент книги, которые, по мнению приемной комиссии, он должен был читать, и не читал ли он книг, которых читать не следовало (или, во всяком случае, осознает ли он, что в этом не стоит признаваться). Эти действия приближают практически разговор ex ante к разговору ad hoc — те, кто не присутствуют мысленно в нем, теряют право на то, чтобы требовать интереса к себе — и дают ученым немного перевести дыхание. К несчастью, исключение действует относительно гладко лишь в случае с индивидами. Когда разговор, который должен был бы быть единым, начинает дробиться на сопоставимые по численности группы участников дискуссии, простое отлучение перестает работать, поскольку более не ясно, кто вправе отлучить кого.




Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница