Происхождение и развитие сознания



страница1/19
Дата01.08.2018
Размер5.66 Mb.
ТипРеферат
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

Эрих Нойманн

ПРОИСХОЖДЕНИЕ И РАЗВИТИЕ СОЗНАНИЯ

СОДЕРЖАНИЕ

ВВЕДЕНИЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


МИФОЛОГИЧЕСКИЕ СТАДИИ ЭВОЛЮЦИИ СОЗНАНИЯ

А. Миф сотворения

I УРОБОРОС

II ВЕЛИКАЯ МАТЬ



1 Эго под господством Уробороса
2 Сферы Ужасной Матери
3 Отношения между сыном-любовником и Великой Матерью

III РАЗДЕЛЕНИЕ ПРАРОДИТЕЛЕЙ МИРА: ПРИНЦИП ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЕЙ

В. Миф о герое

I РОЖДЕНИЕ ГЕРОЯ

II УБИЙСТВО МАТЕРИ

III УБИЙСТВО ОТЦА

C. Миф о трансформации

I. ПЛЕННИЦА И СОКРОВИЩЕ

II. ТРАНСФОРМАЦИЯ, ИЛИ ОСИРИС

ЧАСТЬ ВТОРАЯ


ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ СТАДИИ В РАЗВИТИИ ЛИЧНОСТИ

А. Первоначальное единство. Центроверсия и формирование Эго



Первоначальное единство

Зародыш Эго в первоначальном уроборическом состоянии

Развитие Эго из уробороса

Центроверсия организма на уровне уробороса

Центроверсия, Эго и сознание

Дальнейшие фазы развития Эго

В. Разделение систем. Центроверсия и дифференциация



Фрагментация архетипов

Истощение эмоциональных компонентов: рационализация

Вторичная персонализация

Трансформация компонентов удовольствия-боли

Формирование управляющих структур в рамках личности

Синтезирующая функция Эго

С. Равновесие и кризис сознания



Компенсация отделенных систем: культура в равновесии

Раскол систем: культура в состоянии кризиса

D. Центроверсия и стадии жизни



Увеличение периода детства и дифференциация сознания

Активация коллективного бессознательного и изменения Эго в период полового созревания

Самоосознание центроверсии во второй половине жизни

Приложение 1


ГРУППА И ВЫДАЮЩАЯСЯ ЛИЧНОСТЬ

Приложение 2


ЧЕЛОВЕК МАССЫ И ЯВЛЕНИЯ РЕКОЛЛЕКТИВИЗАЦИИ

      


ВВЕДЕНИЕ

     Нижеследующая попытка обрисовать архетипические стадии развития сознания основана на современной глубинной психологии. Это — практическое приложение аналитической психологии К.Г.Юнга, даже тогда, когда мы пытаемся развить эту психологию и умозрительно выходим за ее границы.

     В отличие от других возможных и необходимых методов исследования, рассматривающих развитие сознания в его связи с окружающими внешними факторами, наше исследование в большей степени связано с внутренними, психическими и архетипическими факторами, определяющими ход этого развития.

     Структурные элементы коллективного бессознательного были названы Юнгом "архетипами" или "изначальными образами". Они представляют собой инстинкты, выраженные в форме образов, так как бессознательное репрезентирует себя сознанию в форме образов, которые, так же как в сновидениях и в иллюзиях, инициируют процесс сознательной реакции и усвоения.

     Несомненно, что эти образы фантазии имеют свою ближайшую аналогию с мифологическими типами. Поэтому можно допустить, что они вообще соответствуют определенным коллективным, (а не личным) структурным элементам человеческой души и наследуются так же, как морфологические элементы человеческого тела.[1]

     Архетипические структурные элементы психики являются психическими органами, от которых зависит благополучие индивида, и нарушение их функций имеет плачевные последствия.

     Именно они — непременные возбудители невротических и даже психотических нарушений, ведь они ведут себя точно так же, как запущенные и истерзанные органы тела или органические функциональные системы.[2]

     Задача этой книги — показать, что основной составляющей мифологии является ряд архетипов, что они органически связаны друг с Другом, и что их стадиальная[3] последовательность и определяет развитие сознания. В ходе онтогенетического развития индивидуальное сознание мыслящей личности должно пройти те же архетипические стадии, которые определяют развитие сознания человечества в целом. В своей собственной жизни индивид должен преодолеть тот же путь, который прошло до него человечество, оставив следы этого путешествия в архетипической последовательности мифологических образов, которые мы сейчас будем рассматривать. Обычно, архетипические стадии сменяют друг друга без нарушений, и развитие сознания происходит в них так же естественно, как и физическое развитие в стадиях созревания организма. Как и телесные органы, архетипы органы психической структуры — связаны между собой и определяют созревание личности, подобно тому, как гормоны определяют телосложение. Наряду с изначальным значением архетип в то же время имеет оправданный исторический аспект. Сознание мыслящей личности развивается, проходя через ряд "неизменных образов", и в этом процессе Эго постоянно устанавливает новые связи с архетипами. Его отношение к извечности архетипических образов является последовательным во времени процессом — то есть происходит, так сказать, стадиально. Способность распознавать, понимать и интерпретировать эти образы изменяется в зависимости от уровня развития сознания в ходе филогенетической и онтогенетической истории развития человека; вследствие этого, неустойчивость отношений между неизменным образом и развивающегося сознания личности становится все более и более выраженной.

     Архетипы, определяющие стадии развития сознания, составляют лишь часть архетипической реальности как целого. Но воспользовавшись эволюционным или синоптическим подходом, мы можем провести что-то типа основной линии развития, проходящей через безграничный символизм коллективного бессознательного, которая поможет нам сориентироваться в теории и практике глубинной психологии.

     Изучение архетипических стадий также способствует улучшению психологической ориентации в ряде вспомогательных предметов, таких как история религии, антропология, народная психология и так далее. Впоследствии все это может быть объединено на психоэволюционной основе, что должно привести к росту понимания.

     Довольно удивительно, что эти специализированные науки до сих пор не обратили должного внимания на достижения глубинной психологии и, прежде всего, психологии Юнга. Несмотря на это, психологический отправной пункт этих наук вырисовывается все более и более четко, и становится очевидно, что источником всех культурных и религиозных явлений является человеческая психика. Поэтому в конечном итоге нельзя дальше игнорировать и не принимать в расчет глубинную психологию.

     Мы должны подчеркнуть, что наше толкование мифов основано не на какой-либо отрасли науки, будь то археология, сравнительная религия или теология, а всего лишь только и исключительно на практической работе психотерапевта, заинтересованного в понимании истоков психологии современного человека. Поэтому истинная отправная точка и предмет этой работы — связь между психологией и более глубокими слоями человеческой природы, все еще живущими в человеке. Дедуктивный и методический способ рассмотрения мифов, используемый в этой работе, может поначалу затушевать частное терапевтическое значение полученных нами результатов, но любой, кто знаком с психическими процессами, происходящими на глубочайшем уровне, увидит значение и уместность этих связей, которые в дальнейшем будут проиллюстрированы современным эмпирическим материалом.

     Хорошо известно, что "сравнительный" метод аналитической психологии сопоставляет символический и коллективный материал, предоставляемый индивидом, с соответствующими фактами из истории религии, примитивной психологии и так далее, и таким образом, устанавливая "контекст", приходит к интерпретации. Сейчас мы дополняем этот метод эволюционным подходом, рассматривающим этот материал с точки зрения стадии, на которой находится развивающееся сознание, а значит — с учетом связи мыслящего "я" с бессознательным. Следовательно, наша работа смыкается с ранним фундаментальным трудом Юнга "Психология бессознательного", Даже несмотря на то, что мы вынуждены внести некоторые изменения. В то время как в психоанализе Фрейда эволюционный подход привел лишь к конкретизированной и узко персонализированной теории либидо, аналитической психологии удалось продвинуться в этом направлении гораздо дальше.

     Понимание общечеловеческих истоков трансперсональной реальности заставило нас признать относительность нашей собственной позиции. Множественность форм и явлений, в которых проявляется бесконечное разнообразие человеческой психики, богатство культур, ценностей, образцов поведения и взглядов на мир, созданных энергией психической структуры человека, вначале заставляют показаться рискованной любую попытку создания общего подхода. Однако предпринять такую попытку необходимо, даже осознавая, что наша специфическая западная ориентация является лишь одной из многих возможных.  Эволюция сознания как формы творческой эволюции является своеобразным достижением человека Запада. Творческая эволюция сознания личности означает, что в течение непрерывного процесса, растянувшегося на тысячелетия, система сознательного впитывала в себя все больше и больше бессознательного материала и таким образом шаг за шагом расширяла свои границы. Хотя от самой древности до наших дней мы видим, как новые критерии культуры сменяют прежние, Запад все же преуспел в достижении исторической и культурной преемственности, при которой каждый критерий интегрируется постепенно. Именно на такой интеграции основана структура современного сознания, и на каждой стадии своего развития Эго должно впитывать сущностные части культурного прошлого, которые передаются ему через ценности, заключенные в его собственной культуре и системе образования.

     Творческий характер сознания является центральной особенностью культурных критериев Запада. В западной культуре и, частично, на Дальнем Востоке мы можем проследить поступательное, хотя и несколько прерывистое, развитие сознания на протяжении последних десяти тысяч лет. Здесь критерии стадиального развития, воплощенные в мифологических проекциях, стали моделью развития отдельного человеческого индивида; здесь коллективные ценности восторжествовали над творческими началами индивидуальности и были признаны образцами индивидуального развития. Всюду, где развился или все еще развивается такой тип творческого сознания личности, проявляются архетипические стадии эволюции сознания. В застывших культурах или примитивных обществах, где все еще сохранились черты первоначальной человеческой цивилизации, самые ранние стадии психологии человека настолько доминируют, что индивидуальные творческие черты не ассимилируются коллективными. На самом деле, творческие личности, обладающие более развитым сознанием, могут даже осуждаться коллективом как антисоциальные[4].

     Творчеству сознания может угрожать религиозный или политический тоталитаризм, так как любые санкционированные ограничения ведут к выхолащиванию сознания. Однако, такие ограничения могут быть лишь условными. Насколько это касается человека Запада, ассимилированная жизненность его личностного Эго-сознания более-менее обеспечена. Прогресс науки и всевозрастающая явная угроза человечеству со стороны сил бессознательного побуждает его сознание, как изнутри, так и снаружи, к непрерывному самоанализу и расширению. Носителем этой творческой деятельности психики является индивид, а значит он остается и решающим фактором всего дальнейшего развития Запада. Это остается верным независимо от того, каким образом индивиды сотрудничают друг с другом и каким образом совместно определяют степень демократии, в которой живут.

     Любая попытка обрисовать архетипические стадии с точки зрения аналитической психологии должна начинаться с проведения фундаментального разграничения личных и трансперсональных психических факторов. Личные факторы — это те, которые характерны для одного индивида и не разделяются с кем-нибудь другим, независимо оттого, сознательные они или бессознательные. Трансперсональные факторы, напротив, являются коллективными, над или сверхличностными и должны восприниматься не как внешние общественные условия, а как внутренние структурные элементы. Трансперсональное представляет собой фактор, который не зависит от личностного, так как личностное, как в индивидуальном, так и в коллективном плане, является более поздним продуктом эволюции.

     Каждое историческое исследование — а каждый эволюционный подход в этом смысле является историческим — должно поэтому начинаться с трансперсонального. В истории человечества, как и в развитии индивида, изначально преобладают трансперсональные факторы, и только в ходе развития проявляется и добивается независимости сфера личного. Индивидуализированный сознательный человек нашей эры это продукт поздний, структура которого выстроена на более ранних доличностных стадиях развития человечества, от которых его индивидуальное сознание отделялось лишь шаг за шагом.

     Поэтапная эволюция сознания в равной мере касается как человечества в целом, так и отдельного индивида. Поэтому онтогенетическое развитие может рассматриваться как модифицированное повторение филогенетического.

     Этой взаимосвязи коллективного и индивидуального сопутствуют Дна психических обстоятельства. С одной стороны, ранняя история коллективного определяется внутренними изначальными образами, проекции которых проявляются во внешнем мире в виде могущественных сил — богов, духов или демонов, становящихся объектами поклонения. С другой стороны, коллективный символизм человека также проявляется и в индивидуальном, и правильное или неправильное психическое развитие личности зависит от тех же изначальных образов, которые определяют и коллективную историю человека.

     Так как мы взялись за изложение всего перечня мифологических стадий, их последовательности, взаимосвязей и символизма, то будет не только позволительно, но и необходимо черпать относящийся к делу материал из различных областей культуры и различных мифологий, независимо от того, все ли стадии представлены в какой-либо из этих культур[5].

     Поэтому мы не считаем, что все стадии развития сознания присутствуют всегда и везде и в каждой мифологии, равно как и теория эволюции не утверждает, что все стадии развития всех видов животных повторяются в эволюции человека. Что мы действительно утверждаем — это то, что эти стадии развития представляют собой организованную последовательность и, таким образом, направляют все психическое развитие. В равной степени мы придерживаемся мнения, что эти архетипические стадии предопределены бессознательным и могут быть обнаружены в мифологии, и лишь рассматривая коллективную стратификацию человеческого развития вместе с индивидуальной стратификацией развития сознательного, мы сможем прийти к пониманию психического развития в общем и индивидуального развития в частности.

     И снова связь между личным и трансперсональным — которая имеет решающее значение в жизни каждого человека — уже представлена в истории человечества. Но коллективный аспект этой взаимосвязи не означает, что уникальные или повторяющиеся исторические события являются унаследованными, так как вплоть до настоящего времени не существует научного доказательства наследования приобретенных признаков. Поэтому аналитическая психология считает, что структура психики определяется предшествующими трансперсональными доминантами — архетипами — которые будучи с самого начала существенными составляющими и органами психики, формируют ход человеческой истории.

     Основной смысл страха кастрации, например, заключается не в памяти о бесконечно повторяющейся угрозе кастрации изначальным отцом или скорее бесконечной чередой изначальных отцов. Наука не нашла ничего, что могло бы с достоверностью подтвердить эту теорию, кроме всего прочего предполагающую возможность наследования приобретенных признаков. Любое сведение угрозы кастрации, отцеубийства и "первобытной сцены" полового сношения родителей и так далее к историческим и персонализированным фактам, которые, как предполагается, изображают раннюю историю человечества под видом патриархальной буржуазной семьи XIX столетия, является научно необоснованным [6].

     Одна из задач этой книги заключается в том, чтобы показать, что в отношении этих и "сходных" комплексов мы на самом деле имеем дело с символами, продуктами воображения, психическими категориями и основными структурными системами, бесконечно разнообразные проявления которых и определяют историю человечества и индивида[7].

     Развитие сознания через архетипические стадии — это трансперсональный факт, динамичное саморазвертывание психической структуры, возвышающейся над историей человечества и индивида. Даже отклонения от хода эволюции, их символизм и симптоматика должны рассматриваться в связи с первичной архетипической структурой.

     В первой части нашего изложения — мифологические стадии развития сознания ударение делается на широком распространении связей между символами и различными слоями развития сознания. Лишь на этом фоне мы сможем понять нормальное развитие психики, а также патологические явления, в которых коллективные проблемы проявляются как основные проблемы человеческого существования, и поэтому должны рассматриваться в этом свете.

     Кроме раскрытия эволюционных стадий и их архетипических связей, наше исследование имеет также и терапевтическую цель, которая имеет как коллективный, так и индивидуальный аспекты. Интеграция личностных психических явлений с соответствующими трансперсональными символами имеет чрезвычайное значение для дальнейшего развития сознания и синтеза личности[8].

     Раскрытие человеческих и культурных слоев, из которых проистекают эти символы, является, согласно первоначальному значению слова "bildend", информирующим. Сознание, таким образом, овладевает образами (Bilder) и знанием (Bildung), расширяет свои горизонты и присваивает энергетический заряд содержимого, образующего новый психический потенциал. Когда чисто личностные факторы вступают во взаимодействие с трансперсональными, когда Раскрывается и начинает оживать коллективный человеческий аспект, в узко индивидуальной и жесткой личности душевно нездорового современного человека открываются новые понимания и возможности жизни.

     Наша цель не ограничивается указанием на соответствующую Эго с бессознательным и личностного с трансперсональным, должны также понимать, что ложные персонифицированные интерпретации психического являются проявлением бессознательного закона, который повсеместно вынуждает современного человека неправильно интерпретировать его истинную роль и значение. И лишь когда мы ясно покажем, до какой степени сведение трансперсонального к личностному обусловлено тенденцией, имевшей когда-то очень глубокое значение, но теперь превратившейся в совершенно бессмысленную и нелепую из-за кризиса современного сознания, лишь тогда наша цель будет достигнута. Лишь тогда мы осознаем, как личностное достигает трансперсонального, отделяется от него, но, несмотря на решающую роль личностного сознания, всегда остается прикованным к нему, лишь мы сможем восстановить первоначальный вес и значение трансперсональных факторов, без чего невозможны здоровая жизнь индивида и коллектива. Это подводит нас к психологическому явлению, которое будет подробно обсуждаться в части II как "закон вторичной персонализации". Оно заключается в том, что первично трансперсональная сущность, которая поначалу за таковую и принимается, в ходе развития становится личностной. Вторичная персонализация трансперсональной сущности в некотором смысле является эволюционной необходимостью. Но она инициирует опасности, которых для современного человека и так уже существует более, чем достаточно. Для структуры личности необходимо, чтобы сущность, первоначально принявшая образ трансперсональных божеств, в конечном счете была осознана как сущность человеческой психики. Но этот процесс перестает представлять опасность для психического здоровья лишь тогда, когда сама психика начинает рассматриваться как надличностная, как духовный мир трансперсональных событий. Напротив, ведение трансперсональной сущности к факторам чисто личностей психологии приводит не только к ужасающему обеднению жизни индивида — это может оставаться делом чисто личным — но также и к перегруженности коллективного бессознательного, что влечет за собой бедственные последствия для человечества в целом. Психология, проникнув в пласт коллективного в своем исследовании глубинных слоев личностной психики, сталкивается с задачей развития коллективной и культурной терапии, способной иметь дело с теми происходящими в массах процессами, которые сейчас опустошают человечество. Одна из самых важных задач любой глубинной психологии будущего заключается в ее применении к коллективному. Она должна, используя свою специфическую точку зрения, исправлять и предотвращать нарушения коллективной жизни группы[9].

     Связь Эго с бессознательным и личностного с трансперсональным определяет судьбу не только индивида, но и человечества. Сценой их столкновения является человеческая психика. В настоящей работе значительная часть мифологии рассматривается как бессознательное обеспечение развития сознания человека. Динамика между сознательным и бессознательным, их трансформация, самовысвобождение и рождение из этой динамики человеческой личности составляют предмет части I.

     [1]. К.Г.Юнг Психология архетипа ребенка. В кн. К. Г. Юнг Структура психики и процесс индивидуации. М.: Наука, 1996, с. 54

     [2]  Указ, соч., с. 55

     [3]. [Прилагательное, полученное от слова stadium (лат.), в биологии ---"стадия развития" |.

     [4]. Mead, Sex and Temperament in Three Primitive Societes, pp. 228 f.

     [5]. Тщательное изучение архетипических стадий в отдельных областях культуры и мифологии было бы в высшей степени интересным, так как отсутствие или повышенное внимание к отдельным стадиям в той или иной культуре позволило бы нам прийти к важным выводам относительно них. Без сомнения, такое исследование со временем будет предпринято.

     [6]. См. ниже, раздел Великая Мать, с.75, прим. 16.

     [7]. Именно в этом смысле мы употребляем в этой книге и такие термины как "мужское" и "женское" — то есть не как личностные, связанные с полом характеристики, а как символические выражения. Когда мы говорим, что мужская или женская доминанта проявляется более сильно на определенных стадиях, или в некоторых культурах, или типах личности, то это -- психологическое утверждение, которое не должно быть сведено к биологическим или социологическим понятиям. Символом "мужского" и "женского" прототипен, а значит трансперсонален; в различных культурах его ошибочно переносят на личности, будто бы они являются носителями его свойств. На самом деле каждый индивид является психологическим гибридом. Даже половой символизм не может начинаться с личности, потому что он первичен по отношению к ней. И наоборот, одна из сложностей психологии личности заключается в том, что во всех культурах целостность личности нарушается, когда её отождествляют с мужской или женской стороной символического принципа.

     [8]. Здесь мы вновь подчёркиваем материальность символов. Исцеляющий или восстанавливающий целостность эффект эмоциональных компонентов коллективного бессознательного обсуждается в ч II

Часть первая


Мифологические стадии эволюции сознания

А. Миф сотворения

I. УРОБОРОС

     Конец его — начала отраженье,

      И что в начале и в конце дано,

      То в середине вновь заключено.

      

     Гете, Западно-восточный диван



     Мифологические стадии эволюции сознания начинаются с того, что Эго полностью принадлежит бессознательному, и ведут к такому состоянию, когда Эго не только осознает свое собственное положение и героически его отстаивает, но также обретает способность расширять и соотносить свои познания посредством перемен, свершившихся в результате его собственной деятельности.

     Первый цикл мифа — это миф сотворения. Здесь мифологическая проекция психического материала проявляется в космогонической форме, как мифология сотворения. Господство мира и бессознательного и образует предмет мифа. Эго и человек находятся пока лишь в стадии возникновения, и их рождение, страдание и высвобождение составляют фазы мифа сотворения.

     На стадии разделения Прародителей Мира зародыш сознания личности наконец-то утверждает себя. Все еще оставаясь в рамках мифа сотворения, он вступает во второй цикл, а именно, в миф героя, в котором Эго, сознание и человеческий мир начинают осознавать самих себя и свое достоинство.

     В начале существует совершенство, целостность. Это первоначальное совершенство может быть "обозначено" или описано лишь символически; его сущность не поддается никакому другому описанию кроме мифического, потому что то, что описывает — Эго, и то, что описывается — начало, предшествующее любому Эго, оказываются несоизмеримыми величинами, как только Эго пытается охватить свой предмет концептуально, как сущность сознательного.

     Именно поэтому в начале всегда находится символ, наиболее замечательный характерный признак которого — неопределенность, неразрешимость и множественность значений.

     Началу можно предопределить два "местоположения": его можно представить как начало истории человечества и как самое раннее детство индивида. Образ рассвета человеческой истории можно вообразить по его описанию в обрядах и мифах. Раннее детство, как и заря человечества, изображается в образах, поднимающихся из глубин бессознательного и открывающихся уже индивидуальному Эго.

     Рассвет, как стадия начала, проецируется мифологически в космической форме, проявляясь как начало мира, как мифология сотворения. Мифологические повествования должны неизменно начинаться с внешнего мира, так как мир и психика все еще едины. Пока еще не существует мыслящего, осознающего себя Эго, которое могло бы что-нибудь соотносить с собой, то есть размышлять. Психика не только открыта миру, она все еще тождественна миру и едина с ним; она считает себя миром и в мире, и ощущает свое собственное становление, свой собственный образ как звездные небеса, а свою сущность как богов, сотворяющих мир.

     Эрнест Кассирер[1] показал, что у всех народов и во всех религиях сотворение проявляется как сотворение света. Таким образом, появление сознания, проявляющего себя как свет в противоположность тьме бессознательного, является истинным "предметом" творения мифологии. Кассирер подобным же образом показал, что на различных стадиях мифологического сознания сначала возникает субъективная реальность, начинаются формирование Эго и индивидуальности. Начало этого развития мифологически представляется как начало мира, возникновение света, без которого ни один процесс, происходящий в мире, не был бы виден вообще.

     Но этому зарождению света из тьмы все же предшествует самое раннее начало, и его окружает множество символов.

     Форма, в которой представляется бессознательный материал, не свойственна сознательному уму. Бессознательное не может, да и не пытается охватить объекты и дать им определение при помощи ряда дискурсивных объяснений, прояснить их путем логического анализа. Путь бессознательного иной. Вокруг предмета, который объясняется и предлагается для понимания и интерпретации, собираются символы. Процесс осознавания состоит в том, что вокруг объекта группируются символы, ограничивающие и описывающие неизвестное с разных сторон. Каждый символ раскрывает какую-либо сторону предмета, который предлагается для понимания, указывает на определенную грань его значения. Лишь совокупность этих символов, собранных вокруг рассматриваемого объекта, может привести к пониманию того, на что эти символы указывают и что они пытаются выразить. Символическое повествование о начале, донесенное до нас мифологией прошедших веков, является попыткой человечества, по-детски непосредственно, с помощью донаучного сознания, справиться с проблемами и загадками, которые в большинстве своем недоступны и непостижимы даже для нашего современного развитого сознания. Если наше сознание с эпистемологическим смирением вынуждено считать вопрос начала не имеющим ответа, а значит и не научным, это может быть и верно; но психика, которой невозможно приказать, которую нельзя увести в сторону критикой сознательного ума, всегда заново поднимает этот существенный для нее вопрос.

     Вопрос начала является также вопросом "Откуда?" Это исходный и важный вопрос, на который космология и мифы о сотворении постоянно пытались давать новые и разные ответы. Этот исходный вопрос о происхождении мира в то же самое время является и вопросом о происхождении человека, происхождении сознания и Эго, это роковой вопрос "Откуда я появился?", который встает перед каждым человеческим существом, как только оно появляется на пороге пути к самосознанию.

     Мифологические ответы на эти вопросы являются символическими, как и все ответы, исходящие из глубин психики, из бессознательного. Метафизическая природа символа говорит: это есть это, а то есть то. Формулировка тождественности и выстроенная на ней логика сознательного не имеют никакой ценности для психики и бессознательного. Психика, как и сновидение, смешивает, сплетает и перепутывает сознательное и бессознательное, сочетая одно с другим. Поэтому символ является аналогией, скорее ассоциацией, чем тождеством, и на этом основано богатство его значений, но также и его неоднозначность. Лишь группа символов, полная отчасти противоречивых аналогий, может сделать что-то неизвестное, недоступное для сознательного понимания, более вразумительным и более пригодным к тому, чтобы стать сознательным.

     Одним из символов изначального совершенства является круг. Близки к нему сфера, яйцо и rotundum — круг[2] алхимии.

     Именно круг Платона был в начале:

     Он [творец] ... округлил космос до состояния сферы, то есть сообщил Вселенной очертания, из всех очертаний наиболее совершенные и подобные самим себе[3].

     Окружность, сфера и круг — все они являются аспектами "замкнутого в себе", не имеющего ни начала, ни конца; в своем первозданном совершенстве оно предшествует любому процессу, оно вечно, так как в своей круговой форме не имеет ни до, ни после, не имеет времени; и в нем нет ни верха, ни низа, ни вообще пространства.

     Все это может появиться лишь с приходом света, сознания, которого пока еще нет; сейчас все находится во власти еще не проявленной божественности, символом которой поэтому и является круг.

     Круг — это яйцо, философское Яйцо Мира, ядро начала и зародыш, из которого, как повсюду учит классическая литература, возникает мир[4]. Это также совершенная структура, в которой объединяются противоположности, — совершенное начало, потому что противоположности пока еще не отделились друг от друга, и мир пока еще не начался; совершенный конец, потому что противоположности снова сошлись вместе в синтезе, и мир снова оказался в состоянии покоя.

     Единство противоположностей представлено китайским кругом инь-янь, содержащим черное и белое, день и ночь, небеса и землю, мужское и женское. Лао-цзы говорит о нем:

     Было нечто бесформенное, но завершенное.

     То, что существовало до земли и небес;

     Без звука, без материи,

     Ни от чего не зависящее и неизменное

     Все, без исключения, охватывающее.

     Это можно считать матерью всех вещей под небесами .[5]

     Каждая из этих пар противоположностей образует ядро группы символов, подробно описать которые здесь нет возможности; достаточно будет нескольких примеров.

     Круг — это бутылочная тыква, вмещающая Прародителей Мира[6]. В Египте, как и в Новой Зеландии, в Греции, как и в Африке и в Индии, Прародители Мира, небеса и земля, объединены в круге, бесконечно и вечно слитые, так как ничто еще не встало между ними, чтобы создать двойственность из первоначального единства. Вместилищем мужской и женской противоположностей является великий гермафродит, первичный созидательный элемент, индусский пуруша, который сочетает в себе противоположные полюса:

     Вначале [все] это было лишь Атманом в виде пуруши. Он оглянулся вокруг и не увидел никого кроме себя. И прежде всего он произнес: "Я есмь"...Он стал таким, как женщина и мужчина, соединенные в объятиях. Он разделил сам себя на две части. Тогда произошли супруг и супруга.[7]

     То, что здесь говорилось о божестве, напоминает Первоначального человека Платона; там в начале также лежит гермафродитический круг.

     Эта безупречная форма существования, содержащая противоположности, является совершенной, потому что она самодостаточна. Ее самостоятельность, самоудовлетворенность и независимость от любого "ты" или любого "другого" являются признаками независимой вечности. Мы читаем у Платона:

     Так он создал небо, кругообразное и вращающееся, одно-единственное, но благодаря своему совершенству способное пребывать в общении с самим собою, не нуждающееся ни в ком другом и довольствующееся познанием самого себя и содружеством с самим собой[8].

     Совершенство того, что покоится в самом себе, никоим образом не противоречит совершенству того, что обращается внутри себя. Хотя абсолютный покой есть что-то статичное, вечное и неизменное, а потому не имеющее истории, в то же время оно является местом возникновения и зачаточной клеткой созидания. Это свернувшаяся в кольцо змея, живущая в своем собственном жизненном цикле, первобытный дракон начала, кусающий срой хвост, сам себя порождающий Уроборос.

     Это древний египетский символ[9], о котором говорится: "Draco interfecit se ipsum, maritat se ipsum, empraegnat se ipsum"[10]. (Дракон рождает самого себя, женится на самом себе, убивает самого себя (лат.)  - Прим. ред.)

     Он убивает, берет в супруги и оплодотворяет самого себя. Это мужчина и женщина, порождающее и зачинающее, пожирающее и Дающее рождение, активное и пассивное, над и под, все вместе.

     В Древнем Вавилоне уроборос был известен как небесная Змея[11], в более поздние времена его часто изображали Мандаены; его происхождение приписывается Макробием финикийцам[12]. Это архетипе ev то Ttav (греч.) Всего в Едином, выраженный в образах Левиафана, Aion, Океана (рис. 3 и 5), а также Первоначального Создания, которое говорит: "Я семь Альфа и Омега". В образе древнего Кнефа это — Первоначальная Змея, самое древнее божество доисторического мира[13].

     Уроборос можно найти в Откровении Иоанна и среди гностиков[14] а также среди римских синкретистов[15], его изображения на песке есть у индейцев навахо[16] и у Джотто[17]; его находят в Египте (рис.4), Африке (рис.6), Мексике (рис.7) и Индии (рис.8), у цыган в виде амулета[18] и в рукописях алхимиков (рис.9)[19].

     Символическое размышление, отображенное в этих круговых образах, пытается охватить ту сущность, которую наше современное сознание может понять лишь в парадоксах, конкретно, так как полностью охватить не может. Если мы присваиваем началу имя "все" или "ничего" и говорим таким образом о целостности, единстве, отсутствии разделения и противоположностей, все эти "концепции", если посмотреть на них более внимательно и попытаться "постичь" их вместо того, чтобы продолжать размышлять над ними, оказываются образами, полученными и выделенными из этих основных символов. Образы и символы имеют такое преимущество над парадоксальными философскими формулировками бесконечного единства и невообразимой целостности, что их единство можно увидеть и постигнуть единым взглядом.

     Более того: все эти мифологические символы, при помощи которых человек пытался постичь начало, сегодня так же действенны, как и когда-либо раньше; они находят свое место не только в искусстве и религии, но и в жизни индивида, как и в мечтах и сновидениях. И пока будет существовать человек, совершенство будет выражаться в виде окружности, сферы и круга; и Первичное Божество, самодостаточное, и личность, поднявшаяся над противоположностями, будут выступать в образе круга, мандалы[20].

     Этот круг и существование в круге, существование в уроборосе, является символическим изображением стадии рассвета, показывающим, как зарю человечества, так и раннюю стадию развития ребенка. Истинность и реальность уробороса как символа имеют коллективную основу. Он соответствует эволюционной стадии, которая может быть "повторена" в психической структуре каждого человеческого существа. Он функционирует как трансперсональный фактор, который соответствует психической стадии, предшествующей формированию Эго. Более того, его реальность вновь познается каждым в раннем детстве, и личное переживание ребенком этой, предшествующей Эго, стадии восстанавливает старый путь, пройденный человечеством.

     Зачаточный и все еще недоразвитый зародыш сознания Эго дремлет в совершенном круге и просыпается. Не имеет значения, имеем ли мы дело с образом этой психической стадии, представляющей себя как символ, или позже Эго описывает эту предварительную стадию как свое собственное прошлое. Поскольку Эго в зародышевом состоянии не может иметь ни собственных переживаний, ни даже психических ощущений — так как его способное ощущать сознание все еще дремлет в зародыше — позднее Эго опишет это раннее состояние, о котором оно имеет неопределенное, но символически целостное понимание, как "предродовое" время. Это — время существования в раю, обиталище психики, предшествующем миру, время до рождения Эго, время охваченности бессознательным, плавания в океане нерожденного.

     Время начала, до возникновения противоположностей, должно пониматься как самоописание этой великой эпохи, когда еще не было сознания. Это — ву чи китайской философии, символом которой является пустой круг[21].

     Все находится еще в "сейчас и навсегда" вечного бытия; солнце, луна и звезды — эти символы времени, а значит и смертности, еще не созданы; день и ночь, завтра и вчера, генезис и распад, постоянное движение рождения, жизни и смерти еще не пришли в мир. Это доисторическое состояние бытия есть не время, а вечность, также как и время до зачатия, рождения и появления человека есть вечность. И также как не существует времени до рождения человека и Эго, лишь вечность, так нет и пространства — только бесконечность.

     На вопрос: "Откуда?", который является одновременно и изначальным вопросом, и вопросом о происхождении, можно дать лишь один ответ, который, однако, имеет две интерпретации. Ответом будет круг, а две интерпретации — лоно и прародители. .. .Для любой психологии, а особенно для любой психологии детства, первостепенное значение имеет понимание этой проблемы и ее символизма.

     Уроборос выступает как вмещающий в себе круг, т. е. материнское лоно, но также и как соединение мужской и женской противоположностей — Прародители Мира, слившиеся в вечном соединении. Хотя кажется довольно естественным, что изначальный вопрос Должен быть связан с проблемой Прародителей Мира, нужно с самого начала понимать, что мы имеет дело с символами формирования, ^не разделения полов или "половой теории". Проблема, вокруг которой вращаются мифологические объяснения, и которая с самого начала была для человека критической, на самом деле касается происхождения жизни, духа и души.

     Это не говорит о том, что человек примитивной культуры был немного философом: подобные вопросы были совершенно чужды его сознанию. Мифология, однако, является продуктом коллективного бессознательного, и любой, кто знаком с примитивной психологией, поражается бессознательной мудрости, которая поднимается из глубин человеческой психики в ответ на эти вопросы бессознательного. Бессознательные знания о происхождении жизни и соответствующем поведении человека отображены в ритуалах и мифах; это ответы того, что называют человеческой душой и человеческим разумом на очень важные вопросы, хотя никакое сознательное Эго их не задавало.

     Многие первобытные народы не имели представления о связи между половым актом и рождением. В том случае, если, как у людей примитивной культуры, половые сношения начинаются с детства и при этом не приводят к зачатию, легко можно прийти к заключению, что рождение ребенка не имеет никакого отношения к оплодотворению мужчиной во время полового акта.

     Но ответом на вопрос о происхождении, однако, всегда является — "лоно", так с незапамятных времен человек убежден, что каждое вновь рожденное создание выходит из лона. Поэтому мифологический "круг" также называется лоном и маткой, хотя это нельзя воспринимать буквально, как место происхождения. Фактически, вся мифология повторяет снова и снова что лоно – только образ, а женская матка — лишь частный случай изначального символа того места происхождения, из которого мы все появились. Этот изначальный символ одновременно обозначает множество вещей: это как раз не единственная сущность или одна часть тела, а множественность, мир или космическая область в которой скрывается множество сущностей, где они находят свое жилище. Эти "Матери» не являются матерью в обычном понимании этого слова.

     Все глубокое — пропасть, долина, земля, море и морское дно, фонтаны, озера и бассейны, почва (рис. 10),потусторонний мир, пещера, дом и город части этого архетипа. Все большое и охватывающее, которое содержит, окружает, облекает, закрывает, защищает и лелеет что-нибудь маленькое, относится к изначальной матриархальной сфере[22].

     Когда Фрейд утверждал, что все долое было женским он 6ыл бы прав, если бы воспринял это как символ. Интерпретируя же его как «женские половые органы", он абсолютно неправильно символ, так как женские гениталии являются лишь мизерной частью архетипа изначальной матери.

     "По сравнению с этим материнским уроборосом человеческое сознание ощущает себя незрелым, так как Эго чувствует себя полностью поглощенным этим изначальным символом. Это лишь крошечный беззащитный первенец. В плероматической фазе жизни, когда Эго плавает внутри круга как головастик, нет ничего, кроме уробороса. Человечества пока еще не существует, есть лишь божественность; лишь бытие мира. Естественно, что первые фазы развивающегося человеческого сознательного Эго находятся под влиянием уробороса. Это — начальные стадии развития Эго-сознания, которое, хотя уже и не находится на эмбриональной стадии, и существует само по себе, но все еще живет в круге, все еще не отделилось от него и только сейчас начинает отличать себя от него. Эта начальная стадия, когда Эго-сознание находится еще на начальном уровне развития, отличается преобладанием влияния материнской стороны уробороса.

     Мир воспринимается как всеохватывающий, и в нем человек ощущает себя как самость лишь иногда и частично. Точно так же, как и Эго на начальной стадии развития, воспринимает мир и человек примитивной культуры. Он снова переживает эту фазу, слаборазвитый, легко устающий; лишь изредка на какие-то мгновения, подобно острову, он поднимается из океана бессознательного и потом снова в него погружается. Маленький, немощный, много спящий, т. е. большей частью бессознательный, он плавает среди своих инстинктов подобно животному. Выношенный и рожденный великой Матерью Природой, взлелеянный ее руками, он, несмотря ни на что, предоставлен ей полностью. Он — ничто, мир — все. Мир укрывает и кормит его, в то время как он сам едва ли чего желает или что-то делает. Ничего не делая, он инертно лежит в бессознательном, просто существуя в неисчерпаемом сумеречном мире, все его потребности легко удовлетворяются великим кормильцем — таково это раннее, блаженное состояние. В этой стадии, когда Эго еще находится в ранней фазе развития и не проявляет никакой собственной активности, существуют все положительные материнские черты. Уроборос материнского мира — это жизнь и психика в одном; он дает пропитание и радость, защищает и согревает, утешает и прощает. Это убежище для всех страждущих, место всего желанного. Эта мать всегда осуществляет, дарует и помогает. Этот образ Великой и Доброй Матери во все времена страданий был для человечества убежищем и всегда таким будет; ибо состояние погруженности в целое, без ответственности и усилий, без сомнений и двойственности мира является райским, и его первоначальная беззаботность никогда больше не повторится.

     Положительная сторона Великой Матери представляется воплощенной в этой стадии уробороса. Лишь на значительно более высоком уровне эта "добрая" Мать появится снова. Тогда, сталкиваясь уже не с эмбриональным Эго, а со взрослой личностью, созревшей в результате большого жизненного опыта, она раскрывает себя заново как София, Матерь "милосердия", или проливающая свои богатства в творческой полноте истинной продуктивности как "Матерь Всего Живущего".

     Рассветное состояние совершенного слияния и удовлетворенности никогда не было состоянием историческим (Руссо все еще проецировал эту психическую фазу на историческое прошлое, как "естественное состояние дикаря"). Это, скорее, образ психической фазы человечества, который является лишь аллегорией. Насколько сильно мир не вынуждал бы первобытного человека встать перед лицом реальности, тот лишь с величайшей неохотой сознательно вошел в реальность.  Даже сегодня на примере примитивных народов мы можем видеть, что закон тяготения, инерция психики, желание оставаться в бессознательном является фундаментальной человеческой чертой. Однако, и эта формулировка неверна, так как она предполагает, что наличие сознания является естественным и самоочевидным. Но фиксацию в бессознательном, медленное погружение под влиянием его специфической силы нельзя назвать желанием остаться в бессознательном, наоборот, как раз оно является естественным. Существует противодействующая сила, желание стать сознательным, подлинный инстинкт, толкающий человека в этом направлении. В желании оставаться бессознательным необходимости нет;  человек изначально бессознателен и самое большее,  что он может —  побороть начальное состояние, в котором он дремлет в мире, дремлет в бессознательном, заключенный в бесконечном как рыба в окружающем ее море. Восхождение к сознательному — это в природе вещь "неестественная", она характерна только для вида человеческого, который в связи с этим справедливо назвал себя homo sapiens. Борьба между свойственным человеку и всеобщим и составляет историю сознательного периода развития человека.

     Пока инфантильное Эго-сознание остается слабым и воспринимает бремя своего существования как тяжелое и гнетущее, а дремота и сон воспринимаются как восхитительное наслаждение, оно еще не осознало своей собственной реальности и отдельности. Пока это продолжается, уроборос господствует как огромное кружащееся колесо жизни, где все, пока еще не индивидуальное, погружено в единство противоположностей, так существуя и желая так существовать .

     Человек пока еще не противостоит природе, Эго также не противостоит бессознательному; бытие самим собой все еще является изнурительным и тягостным переживанием, все еще исключением, которое должно быть преодолено. Именно в этом смысле мы говорим об "уроборическом кровосмешении". Само собой разумеется, что термин "кровосмешение" должен пониматься символически, а не конкретно в половом отношении. Где бы не появлялась тема кровосмешения, она всегда является предположением иерогамии, осуществления священного брака, приобретающего свою истинную форму лишь с появлением героя.

     Уроборическое кровосмешение — это форма сосуществования с матерью, слияния с ней, оно резко отличается от других, более поздних видов кровосмешения. В уроборическом кровосмешении удовольствие и любовь ни в коем случае не акцептируются, в первую очередь — это желание быть растворенным и поглощенным; человек покорно отдает себя и погружается в плерому, растворяется в океане удовольствия — Liebestod. Великая Мать принимает ребенка обратно в себя, и всегда над уроборическим кровосмешением сияет эмблема смерти, обозначающая конечное растворение в единстве с Матерью. Пещера, земля, могила, саркофаг и гроб — все это символы такого ритуального воссоединения, которое начинается от захоронений в зародышевой позе в могильных холмах Каменного века и заканчивается современными урнами с прахом.

     Часто ностальгия и сильное стремление к чему-либо означают именно желание вернуться к уроборическому кровосмешению и саморастворению, от unio mystica (Священное единство (лат.)) святого до страстного желания забытья пьяницы и романтизма смерти" тевтонских племен. Кровосмешение, которое мы называем уроборическим, — это добровольная капитуляция и регрессия. Это форма кровосмешения, выбранная инфантильным Эго, которое еще едино с матерью и пока не самоопределилось; но больное Эго неврастеника тоже может прийти к этой форме, а также и более позднее, обессиленное Эго, которое, свершив деяние, ползет обратно к матери.

     Вопреки саморастворению и смертному аспекту уробороса, в зародышевой фазе Эго не воспринимает уроборическое кровосмешение как что-то враждебное, даже несмотря на то, что при этом оно может быть уничтожено. Возвращение в великий круг — это событие,  полное пассивного детского доверия; так как инфантильное сознательное Эго после погружения в смерть всегда воспринимает свое пробуждение как возрождение. Оно ощущает себя защищенным в материнских глубинах, даже когда Эго исчезло, и сознание само по себе отсутствует. Сознание человека справедливо ощущает себя ребенком этих изначальных глубин; так как сознание является поздним продуктом лона бессознательного не только в истории человечества. И в жизни каждого индивида сознание заново переживает свое возникновение из бессознательного в период детства, и каждую ночь во сне, умирая с солнцем, оно погружается обратно в глубины бессознательного, чтобы снова родиться утром и начать день заново.

     Уроборос, великий круг, является символом не только лона, но и Прародителей Мира, и они неразделимы. Они все еще подчинены изначальному закону; верх и низ, отец и мать, небо и земля, Бог и мир отражают друг друга и не могут быть разделены. Каким еще образом мифологически может быть представлено единство противоположностей начальной стадии бытия, если не символом слившихся Прародителей Мира!

     Так Прародители Мира, отвечающие на вопрос о начале, сами являются Вселенной и основным символом вечной жизни. Они — совершенство, из которого происходит все; извечное создание, которое зачинает, вынашивает и рождает само себя; убивает и возрождает к жизни. Их единство является божественной и трансцендентальной формой бытия,  независимого от противоположностей   — зачаточным "Эн-Соф" каббалы,  что одновременно означает "нескончаемое изобилие" и "ничто". Громадная сила этого изначального символа психики заключена не только в том, что он выражает недифференцированное состояние единства, стоящее над противоположностями. Уроборос также символизирует созидательный импульс к новому началу; это "колесо, которое катится само по себе", начальное вращательное движение в направленной вверх спирали эволюции[23].

     Исходное движение, инициирующий толчок, естественно имеет родство с отцовской стороной уробороса и началом эволюции во времени, и его намного труднее представить себе, чем материнскую сторону.

     Например, когда мы читаем в египетской теологии:

     Атум, который наслаждался в Гелиополе, взял в руку свой фаллос, чтобы получить удовольствие. И появились брат и сестра Шу и Тефнут[24].

     Или


     Я спаривался в своей руке, я соединил себя со своей тенью, и изрыгнул из своего рта. Я изрыгнул Шу и выплюнул Тефнут[25] это ясно отображает трудность понимания символа начала творения. То, что имеется в виду, в наше время называется самозарождением или самопроявлением бога. Первоначальная сила образов все еще просвечивает сквозь наши несколько более абстрактные термины. Уроборический способ размножения, при котором тот, кто зачинает, и тот, кто вынашивает, является одним лицом, вызывает к жизни образ прямого происхождения из семени, без партнера и без двойственности.

     Назвать такие образы "непристойными" — значит обнаружить глубокое непонимание. На самом деле в те времена половая жизнь была намного более упорядоченной, более чистой, чем в большинстве более поздних культур; половой символизм, возникший из первобытного культа и ритуала, имеет обрядовое и трансперсональное значение, как и вообще в мифологии. Он символизирует созидательный элемент, а не половые органы индивида. Лишь персоналистическое недопонимание делает такое обрядовое содержание "непристойным". Иудаизм и христианство — это касается и Фрейда -приложили максимум усилий для создания такого неверного толкования. В период борьбы за монотеизм и сознательную этику профанация языческих ценностей была необходима, и в историческом плане представляла собой шаг вперед; но она привела к полному искажению первобытного мира того времени. Результатом вторичной персонализации в борьбе против язычества было сведение трансперсонального к личностному. Святость превратилась в педерастию, почитание в блуд и т. д. Поколение, чьи взоры снова обращены к трансперсональному, должно пересмотреть это отношение.

     Вол ее поздние символы сотворения выражают эти образы более Удачно. Дело не в том, что возникло некое сдерживание. То, что Должно было быть выражено, с самого начала не имело никаких половых значений, оно должно было быть символическим; но усилия, с которыми человек примитивной культуры пытался подыскать слова, дают нам некоторое представление о том, что все это подразумевало.

     Образ самооплодотворяющегося изначального бога обретает новые формы в Египте и Индии, в обоих случаях наблюдается движение в сторону одухотворения. Но это одухотворение такое же, как и стремление понять природу созидательной силы, которая была в начале:

     Именно благодаря сердцу проявляются все результаты, и именно язык повторяет (выражает) мысль сердца... и это порождает всех богов. Атум и его Эннеады и каждое божественное высказывание проявляются в мысли сердца и речи языка[26]

     Или:

     Творец, который создал всех богов и их Ка, имеет их в своем сердце и на

     своем языке,[27]

     И наконец мы подходим к самому абстрактному и духовному символизму из всех, где Бог — это "дыхание жизни":

     Он "не изрыгнул меня из своего рта и не зачал меня в своей руке,

     он выдохнул меня дыханием из носа[28].

     Если знать, что иероглиф, означающий "мысль", пишется с изображением "сердца", а "речь" — изображением "языка", то переход от образа к идее в этой формулировке созидательного принципа становится вдвойне понятным.

     В этом смысле в египетской мифологии и ее борьбе с проблемой сотворения впервые зародилось то, что несколькими тысячами лет позднее будет выражено как "Слово Господне" в библейском сказании о сотворении и в учении Логоса - выражение, которое никогда не могло полностью оторваться от изначального образа "самопроявляющегося" и "самовыражающегося" бога.

     Очевидно, что созидательная первопричина, сотворившая мир, основана на глубоком понимании созидательной природы самого человека. Как человек (наши сегодняшние метафоры говорят о том же) порождает свои творения из своих собственных глубин и "выражает" самого себя, так же поступают и боги. Подобным же образом Вишну-Вепрь зачерпывает землю из моря, и бог обдумывает мир в своем сердце и выражает его в созидательном слове. Слово, речь, являются высшим продуктом, словесным выражением погрузившегося в себя, в свои собственные глубины. Говоря о "интроверсии", мы говорим о том же самом. В Индии тапас, "внутреннее тепло" и "обдумывание" являются созидательной силой, с помощью которой происходит все. Эффект самопорождающегося духа ясно выражен в следующих строках:

     Он, Праджапати, прибегнул к молитве и посту, потому что порождал потомка, и он сделал себя плодородным[29].

     В египетских текстах говорится:

      Мое имя было "тот, кто создал самого себя, первый бог первых богов"[30].

     Тот же принцип" подогревания" описан в другой Брахмане как путь сотворения:

     В начале этот мир был ничем. Не было ни небес, ни земли, ни пространства. Потому что его не было, оно себя задумало: я буду. Оно излучило тепло.

     После описания длинного ряда космогонических разогреваний и сотворения элементов текст продолжает:

     Он нашел опору на земле. Когда он стал твердой ногой на земле, он подумал: Я размножусь. Он излучил тепло и забеременел[31].

     Как материнская сторона уробороса порождает без зачатия, так и отцовская сторона порождает без материнского лона. Эти две стороны дополняют друг друга и принадлежат друг другу. Изначальный вопрос касается истоков того, что движет всю жизнь. На этот вопрос мифы о сотворении дают один ответ: сотворение является чем-то, что невозможно полностью выразить в половых символах, и предпочитают обозначать невыразимое через образы.

     Созидающее слово, созидающее дыхание — это созидающий дух. По концепция дыхания является лишь абстракцией, родившейся из образа порождающего ветра — руах — духа — анимы, который вдыхает жизнь посредством "вдохновения". Солнечный фаллос, символизирующий созидающий элемент является источником ветра как в египетских магических папирусах, так и в видениях психотиков нашего времени.[32]

     Этот ветер в форме руах ~ голубя Святого Духа проникает под одежды непорочной Девы Марии через трубку, протянутую к ней Богом-Отцом с солнца. Этот ветер — приносящая плоды птица, известная первобытным людям, дух предков, веющий на женщин, а также на черепах и самок грифов и делающий их плодородными[33].

     Оплодотворяющие животные, оплодотворяющие боги, боги-животные, животные-боги — везде загадка, оплодотворения сопровождает тайну созидательного "вдохновения". Человечество спрашивает о происхождении жизни, и сразу же жизнь и душа сливаются вместе и выступают как живая психе, сила, дух, движение, дыхание и дающая жизнь мана. Единый, Тот, Кто Стоит в Начале, обладает созидающей силой, содержащейся в уроборическом единстве Прародителей Мира, из которой все выдувается, зачинается, порождается, двигается, дышит и говорит. "Ведь тот, кто дует - один... Ведь все это возрастало в нем..." — говорит Упанишада[34].

     Хотя Эго воспринимает — и должно воспринимать — уроборос как ужасную темную силу бессознательного, человечество никоим образом не связывает эту стадию своего досознательного бытия лишь с ощущениями дремоты и страха, даже если для сознательного Эго свет и сознание -- едины, так же, как тьма и бессознательное. Человек все равно догадывается о существовании другого, и поэтому мыслит, исходя из более глубоких, "выходящих за рамки мира" знаний. В мифологии источником подобной интуиции обычно считаются знания, полученные до рождения или после смерти.

     В Бардо Тодол, Тибетской Книге Мертвых, умерший человек получает наставление, и это наставление завершается доктриной, что он должен осознавать свое единство с великим белым светом, сияющим вне жизни и смерти:

     Твое собственное сознание, сияющее, свободное и неотделимое от "Великого Светила" не имеет ни рождения, ни смерти, оно и есть Неизменный Свет — Будда Амитабха[35].

     Это знание — постсознательное, оно — за рамками этого мира и не от этого мира, осознанное и испытанное в совершенстве после смерти, но оно также является и предсознательным, предшествующим миру и пренатальным. Это то, что имеет в виду еврейский мидраш, когда приписывает знание неродившемуся ребенку в лоне, говоря, что над его головой сияет свет, в котором он видит все свершения мира [36],

     Вероятно, с этим предварительным знанием связано также и существование во времени, предшествующем началу. Творение, которое все еще существует в круге, участвует в знаниях неоформленных, оно растворяется в океане мудрости. Первозданный океан, который также является символом начала — так как змея-кольцо; уробороса является и океаном — источник не только сотворения, но также и мудрости. Поэтому герои ранних культур часто выходят из моря в образе полурыбы, подобно вавилонскому Оаннесу, и как откровение приносят человеку свою мудрость.

     Так как изначальная мудрость предшествует миру, т. е. первична по отношению к Эго и возникновению сознания, мифы говорят, что она пренатальна. Но существование после смерти и пренатальное бытие в уроборосе — это одно и то же. Кольцо жизни и смерти — замкнутый цикл, это колесо перерождений, и умерший человек, получавший наставления в Бардо Тодол, непременно родится снова, если в загробной жизни ему не удастся постичь высшего знания. Поэтому для него наставление после смерти одновременно является и пренатальным.

     Мифологическая теория изначального знания также объясняет ту гипотезу, что все знания являются "памятью". Задача человека в мире заключается в том, чтобы при помощи сознательного разума вспомнить знания, существовавшие до появления сознания. В этом смысле цадика называют "совершенным праведным человеком" хасидизма, мистического еврейского течения, датируемого концом XVIII века:

     Цадик отыскал то, что было утеряно после рождения, и вернул человеку [37].

     Это та же концепция, что и философская доктрина Платона о пренатальном восприятии идей и памяти о них. Изначальные знания того, кто все еще свернут в совершенном состоянии, хорошо прослеживаются в психологии ребенка. В связи с этим во многих примитивных культурах детям оказывали особые знаки уважения. Для ребенка великие образы и архетипы коллективного бессознательного являются живой реальностью, они очень близки ему; действительно, многие его высказывания и реакции, вопросы и ответы, образы и фантазии выражают знание, которое все еще исходит из его пренатального бытия. Это — трансперсональный опыт, не приобретенный индивидуально, владение, пришедшее "свыше". Такие Знания по праву считаются наследственными, а ребенок — вновь родившимся предком.

     Теория наследственности, доказывающая, что ребенок несет в себе биологическую наследственность предков и в значительной степени фактически сам "является" этой наследственностью, имеет так же и психологическое оправдание. Поэтому Юнг определяет трансперсональные — или архетипы и инстинкты коллективного бессознательного — как "хранилище наследственных знаний" [38].

     Поэтому ребенок, жизнь которого как доличностного организма во многом определяется коллективным бессознательным, фактически является живым носителем этого наследственного опыта.

     На заре развития сознания, когда слаборазвитое Эго все еще находится во власти бессознательного, кроме символизма, мифологические стадии которого мы пытаемся описать, действует и другой ряд образов, соответствующих образу магического тела в психике. Определенные группы символов соотносятся с определенными частями тела. Даже сегодня упрощенная схема строения тела — живот, грудь и голова — используется в обычной психологии, где "живот" обозначает сферу инстинктов; "грудь" и "сердце"  — область ощущений, а "голова" и "мозг" — сферу духа. По сей день современная психология и язык находятся под влиянием этой исходной структуры тела. Эта схема особенно характерна для индийской психологии; в йоге Кундалини восходящее сознание пробуждает и активизирует различные центры тела-души. Предполагается, что диафрагма соответствует поверхности земли, и развитие за пределы этой области соотносится с "восходящим солнцем", состоянием сознания, которое начало оставлять позади себя бессознательное и все связи с ним.

     Схема тела как архетип первичного человека, по образу которого был сотворен мир, является основным символом во всех системах, где части мира соотносятся с частями тела. Это соотношение встречается везде: как в Египте, так и в Мексике, как в индийской литературе, так и в каббале. Не один лишь Господь, а весь мир сотворен по образу человеческому. Связь мира и богов со строением тела является самой ранней проявленной формой "антропоцентрической картины мира", где человек располагается в центре или в "сердце" мира. Эта концепция основана на ощущениях его собственного тела, которое заряжено маной; обычно ее неправильно понимают как нарциссическую.

     Заряд маны, первоначально ассоциируемый со всем, что относится к телу, выражается в страхе человека примитивной культуры перед магическим вмешательством, так как любая часть тела, от волос до экскрементов, может представлять тело как целое и заколдовать его. Символизм мифов сотворения, в которых все, что исходит из тела, является созидательным, также получает силу из его маны. Не только семя, но моча и слюна, пот, фекалии и дыхание, слова и кишечные газы полны созидания. Из всего этого возникает мир, и "появление" всего этого есть "рождение".

     Для первобытного человека и ребенка, бессознательное которых проявляется очень сильно, особое значение имеет висцеральная область и ее мертвый груз вегетативной жизни. "Сердце" для них является высшим центром, представляющим то, чем для нас является мыслящая голова. Для греков обиталищем сознания была диафрагма, для индусов и древних евреев — сердце. В обоих случаях, мышление здесь эмоциональное, связанное с аффектами и страстью. Эмоциональные компоненты отделились еще не полностью (см. часть II). Лишь когда, мысль есть страсть, охватившая сердце, лишь тогда она может достичь сознания Эго и быть воспринятой; сознание затрагивается лишь мыслью, близкой к архетипу. Но сердце является также и вместилищем этического решения; оно символизирует центр личности, и у египтян в Судный День мертвых оно взвешивается. Ту же роль сердце играет и в еврейском мистицизме [39], и даже сегодня мы говорим, что у человека "доброе сердце", будто бы это орган нравственности. Все, что находится ниже сердца, относится к сфере инстинктов. Печень и ночки являются висцеральными центрами, имеющими огромное значение для психической жизни. "Бог испытывает сердце и почки" того человека, в сознательное и бессознательное которого хочет проникнуть, а осмотр печени в качестве основы для прорицания в арусписи" так же хорошо известен, как и судьба Прометея, который за похищение огня и высокомерный выход за рамки своего сознания был наказан Зевсом agenbite of inwit, который послал орла выклевывать ему печень. Но все висцеральные центры, также функционирущие как эмоциональные, контролирующие сексуальность, уже являются центрами высшего порядка. Глубже лежит психическая плоскость внутрикишечных процессов пищеварительного тракта. Инстинкт питания голод -- является одним из самых первичных психических инстинктов человека, и соответственно психология живота играет большую роль у первобытных людей и детей. Чем меньше развиты сознание и Эго человека, тем больше состояние его ума зависит от того, голоден он или нет, мучает его жажда или нет. Для Эго, находящегося в эмбриональной фазе развития, пищевая сторона является единственно важной, и эта сфера все еще очень значима для инфантильного Эго, считающего материнский уроборос источником пищи и удовлетворения.

     Уроборос правильно называют "пожирающим свой хвост", и во всей этой стадии доминирует символ пищеварительного тракта. "Болотная" стадия уробороса и ранний матриархат, как его описывает Бахофен, есть мир, в котором одно создание пожирает другое. Этой стадии свойственен каннибализм. На этом уровне, который предшествует разделению полов, так как секс еще не задействован, а полярная напряженность полов все еще не проявлена, есть только сильнейший, который поедает, и более слабый, которого поедают. В этом животном мире первое место занимает висцеральная психология голода. Голод и пища являются основными движущими силами человечества.

     Во всех мифах первоначального творения мы встречаем прегенитальный пищевой символизм, трансперсональный, потому что он происходит от первоначального напластования символов. Систола и диастола человеческого бытия сосредотачиваются на функциях пищеварительного тракта. Принятие пищи равно входу, рождение — выходу, пища как единая сущность, поддерживающая фундаментальную форму вегетативно-животного бытия — вот девиз. Жизнь = силе = пище, эта самая ранняя формула обретения власти над чем угодно встречается в древнейших Текстах Пирамид. Они говорят о поднявшихся мертвых:

     Небо покрывается тучами, звезды дождем падают вниз (?); горы зашевелились, дрожит скот Бога-земли... при виде его, когда он появляется перед ними с живой душой бога, живущего от своих отцов и пожирающего своих матерей.

     Это он пожирает людей и живет от богов... Ловец черепов... он ловит их для него. Он, у которого великолепная голова, присматривает за ними для него и гонит их к нему (?)...

     Большие из них — ему на завтрак, меньшие — ему на обед, и дети их —

     ему на ужин.

     Кого бы он ни встретил на своем пути — съедает живьем.

     Он лишил богов сердец. Он съел Красную Корону и поглотил Зеленую Корону. Он поедает легкие мудрых людей; он довольствуется жизнью на сердцах и их магии; он радуется (?)... если ему удается поглотить тех, кто находится в Красной Короне. Он процветает, и их магия в его теле и его слава не отняты у него. Он поглотил понимание всех богов... [40]

     Мы находим соответствующий символизм и в Индии. В одном из повествований о сотворении первые божества падают вниз в море, и 'Голод" и "Жажда" предоставляются отрицательным си лам первобытных вод. Повествование продолжает:

     Голод и жажда сказали ему [Атману]: "Сотвори [пристанище и] нам". Он сказал им: "Я доставляю нам долю в этих божествах, я делаю вас соучастниками и них"- Поэтому, какому божеству ни приносится подношение, голод и жажда бывают соучастниками в нем.

     Он [Атман] подумал: "Вот и миры, и хранители миров. Я сотворю пищу для них".

     0ц согрел иоду. Из нее, согретой, он произвел воплощенный образ. Поис-гиие, воплощенный образ, который он произвел, и есть пища.[41]

     Л ища становится ''космической сущностью", которую нужно захватить, и когда Самому наконец удается схватить ее при помощи апаиа (пищеварительного дыхания), "он поглощает ее". В другом отрывке голод является символом смерти; он - поедатель и пожиратель, о чем свидетельствует смертельный и пожирающий аспект уробороса.

     Даже сегодня язык не может преодолеть этих первичных образов. Поедание, пожирание, голод, смерть и пасть — все они сочетаются; и мы до сих нор говорим, как и первобытные, о "пасти смерти", о "пожирающей войне", о "поедающей болезни". "Быть проглоченным и съеденным" является архетипом, который встречается не только во всех средневековых картинах ада и дьявола; мы сами выражаем проглатывание чего-то маленького чем-то большим теми же образами, когда говорим, что человек "поглощен" своей работой, движением или мыслью, или что его "съедает" ревность.

     На этом уровне, где уроборос соответствует космогонии, мировой или космической сущностью, которая должна быть "ассимилирована, является пища. Пища — это фаза Брахмы:

     Поистине из пищи возникают существа

     Те, которые пребывают на земле;

     Затем пищей они и живут,

      И в нее же они входят под конец,

      Ибо пища — старейшее из существ;

      Поэтому ее зовут нее [исцеляющей] травой.

      Поистине, всякую пишу получают те,

      Которые почитают пищу как Брахмана,

      Ибо пища — старейшее из существ;

      Поэтому ее зовут вес [исцеляющей] травой.

      Из пищи рождаются существа;

      1'ожденные, они растут благодаря пище;

      Она питает и [сама] питается существами

      И поэтому зовется пищей.[42]

     Силою подвижничества возрастает Брахман,

     из него рождается пища,

     Из пищи — дыхание, разум,

     действительное, миры, [деяния], и в деяниях — бессмертное. [43]

     Тот же символизм используется и в Майтри упанишаде [44], где связь между миром и Богом эквивалентна связи между пищей и тем, кто ее употребляет. Бог, однажды прославленный как кормилец Мира, теперь представляется пожирателем мира, так как мир есть жертвенная пища Бога.

     В примитивной и мифологии "пищеварительный уроборос" также является космической величиной, поэтому его символизм также появляется в Индии, в сравнительно поздних философских размышлениях, внося ясность в связь между Богом как "субъектом" и миром как "объектом" и наоборот.

     В этой связи мы должны упомянуть "Жертвоприношение» которое приносится богу в виде пищи и «поедается» им. Это в одно и тоже время и принятие в себя или «внутреннее пищеварение»  и захват для усиления могущества.

     Итак, в Индии мир есть "пища для богов". Как объяснил Дьюсен, мир, согласно ранним ведическим понятиям, был сотворен Праджа пати, который одновременно является жизнью и смертью или голодом. Он был сотворен для того, чтобы быть съеденным как жертвоприношение, которое он сам себе подносит. Так интерпретируется жертвоприношение лошади[45], лошадь здесь олицетворяет Вселенную, как в других культурах бык:

     Все, что он произвел, он решил пожрать. Поистине, он поедает все, поэтому природа смерти — адити. Кто знает природу смерти — адити, тот становится поедателем всего, что существует, и все становится его пищей. [46]; что более поздняя эпоха, правильно интерпретировав старый символизм, одухотворила или «внутренне усвоила» благодаря действиям поедания, переваривания и усваения мир теперь выступает как средство для того, чтобы добывать и обретать власть над ним. "Знать сущность адити" означало пережить опыт  бесконечного бытия творца, который "поедает» созданный им мир Таким образом на примитивном уровне сознательное понимание называется поеданием. Когда мы говорим о сознательном разуме, мы подразумеваем  только то что заключает в себе символ поедания и переваривания.

[47]

     При желании можно привести еще множество таких примеров из египетской и индийской мифологии, так как подобный элементарный пищевой символизм является архетипическим. Где бы ни появлялись напитки, фрукты, травы и т. д. как средство выражения жизни и бессмертия, включая "хлеб" и "воду" жизни, причащение и любую форму культа еды, вплоть до нашего времени, мы наблюдаем этот древний способ выражения. Материализация психических сущностей, когда сущности, которые мы будем называть "психическими", такие как жизнь, бессмертие и смерть — обретают в мифе и обряде материальную форму и появляются как вода, хлеб, фрукты и т. д., характерна для примитивного разума. Как мы говорим, внутреннее проецируется наружу. В действительности происходит "психизация" объекта: вес, что находится вне нас, воспринимается символически, как наделенное сущностью, которую мы соотносим с психикой чем-то психическим или духовным. Затем этот материальный объект, находящийся вовне, "ассимилируется", т.е. поедается. Осознанное понимание "разыгрывается" в элементарной схеме пищеварительной ассимиляции, и ритуальное действие конкретного поедания является первой формой ассимиляции, известной человеку. Над всей этой целостной сферой символизма возвышается материнский уроборос в аспекте мать-дитя, где потребность — есть голод, а удовлетворение означает насыщение.

     Тело и его "аутоэротическос-нарциссическое" ощущение самого себя - мы будем рассматривать это понятие позднее - является замкнутым уроборическим циклом. B этой прегенитальной стадии самоудовлетворение является не мастурбацией, а удовлетворением от питания, и сменяет его палец, который сосет младенец [47a]. "Получить" значит "съесть", а не "быть оплодотворенным", "произвести", "выразить" означает "извергнуть", "выплюнуть", "выделить с мочой", позднее — "высказать" — но не "родить" или "зачать". Мастурбационная стадия уроборического творения, напротив, имеет генитальный характер и предшествует половой стадии Прародителей Мира, которая является стадией размножения и двойственности, и обоим этим стадиям предшествует стадия пищевого уробороса. Все вышеупомянутые функции организма символизируют что-то, что одновременно является и психическим процессом. Обряды каннибализма, заупокойный пир, поедание богов в Текстах Пирамид и таинства причастия представляют собой действие духовное.

     Ассимиляция и усвоение "сущности" съеденной пищи вызывает "внутреннюю перемену. Трансформация клеток тела, вызнанная принятием пищи, является самым элементарным изменением в организме, переживаемым человеком. То, как усталый, слабый, изголодавшийся человек может превратиться в проворное, сильное и удовлетворенное создание, или как человек, умирающий от жажды, может быть оживлен или даже преображен опьяняющим глотком, есть и должно оставаться фундаментальным переживанием до тех пор, пока существует человек.

     Появление соответствующего символизма не означает "регрессии к оральной стадии" в том смысле, что это есть "детская, извращенная" форма полового удовлетворения, которую мы должны преодолеть, а просто указывает на возврат к уроборическому символизму (рис. 1), положительно акцентированному бессознательным. Оплодотворение посредством поедания не означает, что отсутствуют знание  о половом акте, ни в коем смысле не является это и "заменой по незнанию" это означает, скорее "полную ассимиляцию", чем единение с". Это что-то, что отличается от упоминавшегося выше оплодотворения ветром; в поедании акцентируется прием телом, но в последнем случае — на невидимость привносящего жизнь и оплодотворяющего агента[48], сводящая первое к фазе каннибализма в оральной стадии формирования либидо, а второе - к выделению кишечных газов на анальном уровне, является глубоко пагубной для человека, символические проявления которого таким образом неправильно понимаются и недооцениваются.

     Соответственно, на стадии материнского пищевого уробороса всегда акцентируются груди, как например, в мифологических изображениях Великой матери со множеством молочных желез (рис.12) или в бесчисленных статуях богини, выдавливающей молоко из груди. Здесь кормящая Великая Мать является в большей степени генеративной, чем рождающей. Грудь и выделение молока являются генеративными элементами, которые могут появляться и в виде фаллоса, потому что в этом случае молоко символически воспринимается как оплодотворяющий фактор. Дающая молоко мать, самым распространенным символом которой является корова, дает рождение и может даже иметь отцовский характер. Ее дитя, как что-то ею "оплодотворяемое", в этом случае является рецептивным и женским, независимо от пола. Материнский уроборос все еще остается гермафродитным и досексуальным, подобно ребенку. Так мать размножается, кормя, так же как ребенок оплодотворяется, принимая пищу, и разрождается через опорожнение. Для них обоих питающий поток является символом жизни без полярной напряженности и совершенно асексуальной.

     

     Рис.2. Змея, кусающая свой хвост, окружающая надпись. Чаша Мандатов, Месопотамия, ок. 500 г. н.э.

     Д. Миф сотворения

     

     Рис.11. Девять хоров ангелов. Миииашюиа из StJlildegardc oj Bingen, Sc Mfiinii крипт XII в.

     Акцентирование груди Матери и ее фаллического характера, однако, уже указывает на стадию переходного периода. Первоначальное состояние — это совершенное нахождение в уроборосе. Когда появляется фаллический образ груди, или Мать предстает как носитель фаллоса — это признак того, что инфантильный субъект начинает дифференцировать себя. Постепенно становятся различимыми активные и пассивные усилия; возникают противоположности. Зачатие посредством поедания и разрождение через опорожнение дифференцируются как отдельные акты в рамках питающего потока, и Эго начинает отличать себя от уробороса. Это означает конец блаженного уроборического состояния абсолютного суверенитета, совершенства и полной самообеспеченности. Пока Эго плавало в животе уробороса, вернее, всего лишь зародыш Эго, оно разделяло это райское совершенство. Такая самостоятельность полностью царит в лоне, где бессознательное существование сочетается с отсутствием недостатка в чем бы то ни было. Все обеспечивается само собой; нет необходимости ни в малейшем усилии, даже в инстинктивной реакции, не говоря уже о регулирующем сознании Эго. Свое собственное бытие и окружающий мир — в данном случае тело матери — существуют в мистическом соучастии, которое никогда больше не повторится, без всякой связи с окружающим. Это состояние неопределившегося Эго, не прерываемое никакими реакциями типа удовольствие-боль, естественно воспринимается более поздним его сознанием как одна из самых совершенных форм самоорганизации, приносящая полнейшее удовлетворение. Платон описывает создание мира словами, которые напоминают это бытие внутри уробороса:

     [Он] не имел никакой потребности ни в глазах, ни в слухе, ибо вне его не осталось ничего такого, что можно было бы видеть или слышать. Далее, его не окружал воздух, который надо было бы вдыхать. Равным образом ему не было нужды в каком-либо органе, посредством которого он принимал бы пищу или извергал обратно уже переваренную: ничто не выходило за его пределы и не входило в него откуда бы то ни было, ибо входить было нечему. [Тело космоса] было искусно устроено так, чтобы получать пищу от своего собственного тления, осуществляя все свoи действия и состояния в себе самом и само через себя. Ибо построявший его нашел, что пребывать самодовлеющим много лучше, нежели нуждаться в чем-либо.[49]

     Снова мы встречаем уроборический цикл саморазмножения на пищевом уровне. Так же как уроборос оплодотворяет себя через рот, пожирая свой собственный хвост, "так же его собственные отходы служат ему пищей", вечно повторяющийся символ автономности и самообеспеченности. Изначальный образ самоорганизованного уробороса лежит в основе гомункулуса в алхимии, который зарождается в круглом — реторте — при вращении элементов, он даже лежит в основе вечного двигателя в физике.

     Мы должны будем рассматривать проблему самоорганизации на всех стадиях нашего исследования, потому что она связана с важным направлением в развитии человека, а именно — с проблемой его самоформирования. Пока мы выделили три стадии уроборической самоорганизации: первая — это плероматическая стадия райского совершенства в еще нерожденном, эмбриональная стадия Эго, которую более позднее сознание будет противопоставлять страданиям несамоорганизованного Эго в мире. Вторая стадия — это пищевой уроборос, закрытый цикл, в котором "его отходы служат ему пищей". Третья, генитально-мастурбационная стадия — стадия Атума, который "спаривается в своей руке". Все эти образы, как и вынашивание самим собой того, кто забеременел через тапас — более поздняя духовная форма самоорганизации — являются образами содержащегося в самом себе созидающего элемента.

     Уроборическая самоорганизация, даже когда она появляется как доминирующий архетип, не должна сводиться к уровню ауто-эротизма и нарциссизма. Обе эти концепции являются обоснованными лишь в случаях нарушений развития, когда эволюционная стадия, которой управляет уроборос, продолжается неестественно долго. Но даже в этом случае не следует забывать о положительном аспекте. Самоорганизация — такая же необходимая цель жизни и развития, как и адаптация. Саморазвитие, самодифференциация и самоорганизация являются направлениями либидо не менее закономерными, чем экстравертное отношение к объекту и интровертное отношение к субъекту. Негативная оценка, подразумеваемая терминами "аутоэротизм", "аутизм" и "нарциссизм", оправдана лишь в патологических случаях, когда существуют отклонения от основного естественного положения; так как развитие Эго, сознания, личности и, наконец, индивидуальности фактически само происходит путем самоорганизации, символом которой является уроборос. Поэтому во многих случаях появление уроборического символизма, особенно если его формирующий и стабилизирующий характер сильно выражен, как например, в мандале, указывает на то, что Эго продвигается скорее к самоопределению, чем к объективной адаптации.

     Отделение от уробороса, вступление в мир и встреча с универсальным принципом противоположностей являются существенными задачами человеческого и индивидуального развития. Процесс приспособления к объектам внешнего и внутреннего миров, адаптации к общественной жизни человечества, как вовне, так и извне, управляет с разной степенью интенсивности жизнью каждого индивида. Для экстраверта акцент лежит на внешних объектах, людях, предметах и обстоятельствах; для интроверта он лежит на объектах внутренних, комплексах и архетипах. Даже развитие интроверта, которое, в основном, связано с психической подоплекой, в этом смысле "привязано к объекту", несмотря на то, что эти объекты располагаются внутри него, а не снаружи, будучи, скорее, силами психическими, чем социальными, экономическими или физическими.

     Но кроме этого направления развития имеется и другое, в равной мере закономерное, которое направлено на самого себя, или "центровертное", и которое способствует развитию личности и проявлению индивидуальности. Это развитие может инициироваться в равной мере как снаружи, так и изнутри, и является настолько же интровертным, насколько и экстравертным. Однако его фокус лежит не на объектах и отношениях с ними, независимо от того, внешние это объекты или внутренние, а на самоформировании; то есть на построении и расширении личности, которая, как ядро жизненной деятельности, использует объекты внутреннего и внешнего ми-ров в качестве строительного материала для своей целостности. Эта Целостность сама по себе является завершением, самоорганизацией; она достаточно независима от любых ценностей, которые может применить как к внешним, общественным, так и к внутренним психическим силам.

     То, что мы тем не менее, имеем здесь дело с созидающим принципом, имеющим решающее значение для цивилизации, будет показано в соответствующем месте.

     Самоформирование результаты которого во второй половине жизни Юнг назвал "индивидуацией"[50], имеет решающий, связанный с развитием, характер не только в первой половине жизни, но еще и в детстве. Этим в значительной мере определяются рост сознания и Эго. Стабильность Эго, то есть его способность твердо противостоять дезинтегрирующим тенденциям бессознательного и мира, развивается очень рано, также как и стремление к расширению сознания, что также является важной предпосылкой организации. Хотя в первой половине жизни Эго и сознание, в основном, заняты адаптацией, и тенденция к самоформированию, похоже, временно бездействует, однако начало этого процесса самоопределения, несмотря на то, что он становится заметным лишь с наступающей зрелостью, лежит в глубоком детстве; и именно там решается исход первой борьбы за самоформирование. Так называемая нарциссическая, аутическая, аутоэротическая, эгоцентрическая и, как мы видели, антропоцентрическая стадия уробороса, настолько очевидная в детской самоорганизации ребенка и его наивной сконцентрированности на самом себе, является непременным условием всего последующего саморазвития.

     Тот же уроборический символизм, что стоит в начале, перед началом развития Эго, появляется и в конце, когда развитие Эго замещается развитием собственной личности или индивидуацией. Когда универсальный принцип противоположностей уже больше не доминирует, и пожирание мира или пожирание миром уже не имеют первостепенного значения, символ уробороса возникает снова в качестве мандалы в психологии взрослого.

     Теперь цель жизни — обрести независимость от мира, отделить себя от него и стать самим собой. Самоорганизующий характер уробороса возникает как положительный символ, указывающий новое направление. В то время как уроборическое кровосмешение невротика и его плероматическая фиксация указывают на неспособность оторваться от своего начала и отказ войти в мир, появление мандалы и символизма уробороса у зрелого человека является признаком того, что он снова должен освободить себя от этого мира --- так как сейчас он "пресыщен им" — и вернуться к себе. Он должен, используя новый процесс, вывести себя из этого мира точно также, как он себя в него ввел в начальной стадии развития Эго.

     Отсюда — "совершенство" облика уробороса, стоящего в центре бессознательного мира первобытного человека и ребенка [51], является одновременно центральным символом второй половины жизни и ядром тенденции к развитию, называемого нами самоформированием или центроверсией. Символ круглой мандалы возникает как в начале, так и в конце. В начале он имеет мифологическую форму рая; в конце - Священного Иерусалима. Совершенная форма круга, из центра которого лучами расходятся четыре перекладины креста, в котором мирно сосуществуют противоположности, исторически является очень ранним и очень поздним символом. Он обнаружен в убежищах Каменного века; он есть в раю, где находится начало четырех истоков, и в мифологии ханаанитов он является центральной точкой, в которой располагается великий бог Эл, "у начала истоков посреди источников двух морей" [52].

     Уроборос, присутствующий во всех эпохах и культурах, .затем появляется как самый поздний символ индивидуального психического развития и означает тогда круговую завершенность психики, целостность жизни и вновь обретенное совершенство. Это — место преобразования и вдохновения (рис. 11), законченности, а также место мифологического начала.

     Таким образом, Великий Круг уробороса аркой изгибается над жизнью человека, заключая в себя его раннее детство и принимая его снова в трансформированной форме в конце. Но в его индивидуальной жизни также можно искать и найти плерому вселенского единства в религиозном мироощущении. В мистицизме, где фигура уробороса появляется как "океан Божественности", часто наблюдается растворение Эго, экстатическая капитуляция, эквивалентная уроборическому кровосмешению. Но когда вместо смертного экстаза Эго преобладает принцип возрождения "St.irb und Werde" и вслед за смертью идет возрождение — это не регрессия, а созидательный процесс[53]. Его отношение к уроборической стадии будет подробно обсуждено в другом месте, так как разграничение созидательных и патологических процессов имеет огромное значение для всей глубинной психологии.

     Как символ начала уроборос соответствует обоим этим процессам. Не только в религиозных явлениях, но также и в явлениях созидательных, охватывающая жизнь фигура круга означает возрождающее море и источник высшей жизни. Однако та же самая фигура своими цепкими объятиями не выпускает невротика в жизнь. И тогда это уже больше не изначальная фигура уробороса, а, в случае более развитого Эго, указание на то, что достигнута следующая стадия, а именно — стадия господства уробороса над Эго, или стадия Великой Матери.

     [1] Ernest Cassirer, The Philosophy of Symbolic Forms.tr. Manheim, ch.II, pp. 94ff.

     [2] Юнг, Психология и алхимия.: М.: Рефл-бук, К., Ваклер, 1997, стр. 106 - Прим. ред.

     [3] Платон, Тимей, 336. [Цит. по: Платон. Собрание сочинений в четырех томах. М., Мысль, 1994, том 3, стр. 433. -— Прим. ред.]

     [4] Frobenius, Vom Kulturreich des Ferstlander, p. 69; Shatapatha Brahrnana 6.1.1.8; Geldner, Vedismus und Brahmanismus, p.92 ff.

     [5] Tao Ten С king, No XXV, перев. Артура Уэйли в The Way and it's Power.

     [6] Frobenius, op.cit., p. 112.

     [7] Брихадаранъяка упанишада, раздел Мадху, I, 4, 1-3. [Цит. по: Упани-шады в трех книгах. Книга 1. М.: Наука, 1992. — Прим. ред]

     [8] Платон, Тимей, 34. [Цит. по: Платон. Собрание сочинений в четырех томах.:М., Мысль, 1994, том 3, стр. 437.       Прим. ред] 8а Здесь и далее транскритируется как "уроборос".

     [9] Godlschmidt, Alchemie der Aegypter.

     [10] Ср. Jung, The Visions of Zosimos, цит. по Artis auriferae (Basel, 1593), т.[, Tractat.ua Avicennae, p. 407.

     [11] Leisegang, The Mystery of the Serpent.

     [12] Множество примеров таких изображений было собрано в архивах Эра-нос, Аскона, Швейцария; копии архивов находятся в собственности Бол-лингена в Пью Йорке и в институте Варбург в Лондоне.

     [13] Kees, Der Gotterlaube im alien Aegypten, p.347.

     [14] Pistis Sophia, pp. 160-64, 166-68.

     [15] Kerenyi, Die Gotten Natur.

     [16] Cp. Newcomb и Reichard, Sandpaintings of the Navajo Shooting Chant, особенно илл. XIII.

     [17] См. его Зависть, один из пороков на фресках (около 1305) церкви Арена в Падуе: образ рогатой ведьмы с ушами летучей мыши, изо рта которой вылазит змея, заворачивающаяся обратно, чтобы укусить лицо.

     [18] Ciba-Zeitschrift, N. 31, рис. "Heil-Aberglaube der Zigeuner".

     [19] См. также рисунки в работах Юнга: Психология и алхимия. К., Ваклер, 1997 и "Парацельс как духовное явление". В кн. Юнг К. Г. Дух Меркурий. М.: Канон, 1996,"ее. 71-163.

     [20] См. также работы Юнга и его школы об особенностях изображения мандалы нормальными и больными людьми и детьми (рис.5) и т. д.

     [21] Richard Wilhelm, in Das Buck des Alien vom Sinn und Leben (немецкое издание Tao Teh Clung), p.90.

     [22] Юнг, Психологические аспекты архетипа матери.

     [23] choch-Bodmer, Die Spirale als Symbol und als S trukturelement des Le-bendigen, Leisegang, "Das Mysterium der Schlange".

     [24] Тексты Пирамид, заклинание 1248 Scthe, Pyramidentexte.

     [25] Книга Апопа, в Roeder, Urkunder zur Religion des alien Aegypten, p. 108.

     [26] Moret, The Nile and Egyptian Civilization, p.376.

     [27] Kees, Aegypten, p.ii.

     [28] Kces,Gotterglaube, p.312.

     [29] Shatapatha Brahmana, trans. Gedrier, Vedismus und Brahmanismus.

     [30] Book of Apopis, Roeder, op.cit., p.90.

     [31] Taittiriya Brahmana 2.2.9.5, Gelder, op.cit., p.90.

     [32] Jung The Structure of the Psyche, p. 150

     [33] Briffault, t.Il, p.452.

     [34] Брихадаранъяка упанишада, раздел Яджнявалкьи, III, 9, 9. [Цит. по: Упанишады в трех книгах. Книга 1. М.: Наука, 1992. — Прим. ред]

     [35] Evans-Went, The Tibetian Book of the Dead, p.96

     [36] Wunsche, Kleine Midraschim, t.III, p.213ff,

     [37] Horodezky, Rabbi Nachman van Brazlaw, p. 188.

     [38] "Analytical Psychology and Weltanschaung" p.376.

     [39] Bischoff. Die Elernente der Kabbalah, Vol.1, p.234.

     [40] Заклинание 273-74 из Erman, Literature of the Ancient Egyptians.

     [41] Айтарейя упанишада. I. 2.5-3.2. [Цит. по: Упанишады. В 3-х книгах. М.: Наука, 1992. Прим. ред.]

     [42] Тайттрийя упанишада. II. 2.1. [Цит. по: Упанишады. В 3-х книгах. М.: Наука, 1992. - Прим. ред.]

     [43] Мундака упанишада. I. 1,8. [Пит. по: Упанишады. В 3-х книгах. М.: Наука, 1992. - Прим. ред.]

     [44] VI .9.1 и далее.

     [45] Брихадаранъяка упанишада, раздел Мадху, I, 1, 1. [Цит. по: Упанишады в 3-х книгах.. М.: Наука, 1992. Прим. ред

     [46] Там лее, 1,2,5.

     [47] [См. Guenon, Man and His Becoming According to the Vedanta. Здесь обращается внимание на то (р.79, 2), что от латинского слова sapere ("отведывать, воспринимать, знать") в конце концов происходят две группы слов, а именно: "жизненные силы", salt, seve, "вкус", "вкусный" и т.д. — с одной стороны, и savoir, "мудрый, глубокомысленный" и т.д. — с другой, "согласно аналогии, существующей между ассимиляцией питательных веществ в организме и когнитивной ассимиляцией в умственной и интеллектуальной сфере  - Прим. перев. ]

     [47a] а См. рис. 1 (фронтиспис). Бог-Творец Вишну, в образе ребенка, сосущего палец ноги, сочетает в себе жизненный цикл уробороса и его автономность.

     [48] Психоаналитическая интерпретация (Abraham, A Short Study of the Development of the Libido, Jones, Psychoanalysis of Christi ч nit if)

     [49] Платон, Тимей, 33. Щит. по: Платон. Собрание сочинений в четырех томах.:М., Мысль, 1994, том 3, стр. 436. - Прим. ред]

     [50] Психология и алхимия, индекс "индивидуация".

     [51] Ср. с той ролью, которую играет круг в ранних рисунках детей (рис.5.)

     [52] Albright, Archeology and the Religion of Israel, p.72

     [53] См. мою Des mystische Mensch.

II
ВЕЛИКАЯ МАТЬ

Эго под господством Уробороса

     Когда Эго начинает избавляться от отождествления с уроборосом, и прерывается его связь с лоном, оно занимает по отношению к миру новую позицию. Взгляд индивида на мир меняется с каждой стадией его развития, а трансформация архетипов и символов, богов и мифов является одновременно и выражением, и инструментом этой перемены. Отделение от уробороса означает рождение и переход в низший мир реальности, полный опасностей и препятствий. Рождающееся Эго начинает осознавать существование таких свойств, как боль и удовольствие, а через них испытывать свои собственные боль и удовольствие. В результате мир становится двойственным. Бессознательная жизнь природы, которая является также и жизнью уробороса, сочетает в высшей степени бессмысленное разрушение с величайшей осознанностью инстинктивного созидания, так как полное смысла единство организма так же "естественно", как и пожирающий его рак. То же самое относится и к единству жизни внутри уробороса, который, подобно болоту, зачинает, порождает, а затем снова убивает в нескончаемом цикле. Мир, воспринимаемый пробуждающимся Эго человечества — это мир матриархата, описанный И. Я. Бахофеном, с его богинями материнства и судьбы. Злая, пожирающая мать и добрая мать, щедро дарящая свою любовь, — две стороны великой уроборической Матери Богини, властвующей на этой психической стадии.

     Эта растущая двойственность порождает такую же двойственную позицию Эго по отношению к архетипу, во власти которого оно все еще находится.

     Подавляющая сила бессознательного, то есть пожирающий, разрушающий аспект, в котором оно также может проявляться, предъявляется в образе злой матери или покрытой пятнами крови богини смерти, чумы, голода, потопа, силы инстинкта или наслажде-влекущего к разрушению. Но в образе доброй матери она изображает изобилие и достаток; дарительницу жизни и счастья, плодородную землю, рог изобилия плодотворного лона. Она выражает инстинктивное знание человечества о глубине и красоте мира, великодушии и милосердии Матери-Природы, которая изо дня в день выполняет обещание искупления и воскрешения, новой жизни и нового рождения (Рис.12, 13 и 18).

     В сравнении с ней Эго — сознание, индивид — остается маленьким и бессильным. Оно ощущает себя крошечной, беззащитной пылинкой, окруженным и беспомощно-зависимым маленьким островком, плавающим по огромным просторам первобытного океана. На этой стадии сознание пока еще не отвоевало для себя никакой прочной опоры из потока бессознательного бытия. Для примитивного Эго все еще погружено в водную пучину, в водоворотах которой оно плещется из стороны в сторону без направления и без ощущения самостоятельности, беззащитное перед этим вихрем таинственного бытия, которое снова и снова заливает его как изнутри, так и снаружи.

     Ощущения, возникающие в начале человеческой жизни,  когда человек беззащитен перед темными силами мира и бессознательного, неизбежно оказываются ощущениями постоянной опасности. Жизнь в психическом космосе человека примитивной культуры   —   это жизнь, полная опасности и неопределенности. И демонизм внешнего мира, наполненного болезнями и смертью, засухами и землетрясениями, голодом и наводнениями, неизмеримо усиливается, когда в него привносится влияние того, что мы называем внутренним миром. От ужасов мира, которым управляет безрассудный случай, не освобождает никакое знание законов причинности. Мир становится еще более зловещим благодаря душам умерших, демонам и богам, ведьмам и колдунам. От всех этих созданий исходят невидимые влияния, и реальность этих, все пронизывающих эманации, проявляется в страхах, эмоциональных взрывах, оргиастических безумствах и психических эпидемиях; в сезонных вспышках похоти, кровожадных импульсах, видениях, снах и галлюцинациях. Чтобы понять страх человека примитивной культуры перед миром и его ощущение постоянной опасности, необходимо лишь вспомнить, как велик, даже сегодня, изначальный страх перед миром западного человека, даже несмотря на его сравнительно высоко развитое сознание.

     Тот же ужас перед безымянными, тайными силами знаком и ребенку, не способному пока еще к сознательной ориентации и оценке происходящего. Он встречает каждое событие как опустошительное новшество и беззащитен перед всякими причудами природы и человека. В нем также живет этот первобытный страх перед внешним миром, искаженным миром внутренним и, вследствие проекции, таинственным, каким мы видим его в динамической и анимистической картине мира. Этот страх указывает на ту рассветную ситуацию, когда маленькое и слабое Эго-сознание сталкивается с космосом. ему приходится признать превосходство мира предметов и мира бессознательного. Поэтому для ребенка страх является нормальным явлением. Хотя по мере роста силы сознания этот страх проходит, в то же время он обеспечивает трансперсональный стимул такого роста. Существенные компоненты роста Эго и развития сознания, культуры, религии, искусства и науки исходят из желания преодолеть этот страх, придавая ему конкретное выражение. Поэтому совершенно неверно сводить его к личностным факторам или факторам окружающей среды и пытаться таким образом от него избавиться.

     Вследствие дезориентации инфантильного Эго ощущения боли и наслаждения воспринимаются как слитые друг с другом или, во всяком случае, предмет восприятия окрашивается смешением их обоих. Единство противоположностей и возникающая в результате противоречивость отношения Эго ко всем объектам вызывает ощущение страха и бессилия. Мир уроборичен и господствует, независимо от того, воспринимается ли это господство как мир или как бессознательное, как внешнее окружение или как собственное тело. Господство уробороса во время младенческой фазы Эго-сознания — это то, что Бахофен описывает как время матриархата, и на этой психической стадии все еще появляются все те символы, которые он с ним связывает. Мы снова должны подчеркнуть, что под "стадией" подразумевается структурный слой, а не какая-нибудь историческая эпоха. В развитии индивида и, вероятно, также в становлении коллектива эти слои не располагаются один поверх другого в организованном порядке, а, как и в геологической стратификации земли, более ранние слои могут выдвинуться наверх, а более поздние - уйти вглубь.

     Позже нам придется рассмотреть различия между мужским и женским развитием. Но одна вещь, какой бы парадоксальной она ни показалась, может быть сразу же определена как фундаментальный закон: даже у женщины сознание имеет мужской характер. Соотношения "сознание-свет-день" и "бессознательное-темнота-ночь" остаются верными независимо от пола и не меняются от того, что полярность душа-инстинкт организована в женщинах и мужчинах на различной основе. Сознание является мужским даже у женщин, точно также как бессознательное мужчин является женским.[1]

     Матриархат Бахофена соответствует той стадии, когда Эго-сознание не развито и все еще растворено в природе и мире. Поэтому уроборический принцип также выражен преимущественно в символах земли и растительности.

     Как раз не земля имитирует женщину, а женщина подражает земле. Древние считали, что брак имеет сущность земли; вся терминология матримониального права заимствована из сельского хозяйства,[2]

     — говорит Бахофен, вспоминая высказывание Платона:

     Не земля подражает женщине в том, что она беременеет и рожает, но женщина — земле. [3]

     Эти высказывания выражают признание приоритета надличностного и вторичную природу личного. Даже брак, регулирующий взаимодействия противоположных полов, происходит от земного принципа матриархата.

     На этой стадии первостепенное значение имеет символизм пищи и органов, ассоциируемых с ней. Это объясняет, почему культуры Матери-Богини и их мифологии тесно связаны с плодородием и ростом и особенно с сельским хозяйством, а отсюда со сферой пищи, которая является материальной и телесной.

     Стадия материнского уробороса характеризуется связью ребенка с матерью, которая предоставляет пропитание (Рис.12), но в то же самое время эта стадия является историческим периодом, в течение которого зависимость человека от земли и природы — наивысшая. С этими двумя аспектами связана зависимость Эго и сознания от бессознательного. Зависимость последовательности "ребенок-мужчина-эго-сознание" от последовательности "мать-земля-природа-бессознательное" иллюстрирует отношение личностного к трансперсональному и как одно опирается на другое.

     На этой стадии развития правит образ Матери Богини с Божественным Младенцем (Рис.13). Она подчеркивает нуждающуюся и беспомощную сущность ребенка и защитную сторону матери. В образе козы мать вскармливает Критского мальчика Зевса и защищает его от пожирающего отца; Исида возвращает мальчика Гора к жизни, когда его кусает скорпион; и Мария защищает Иисуса, убегая от Ирода, точно также как Лето прячет своих божественно зачатых детей от гнева враждебной Богини. Младенец – это бог-спутник Великой Матери. Как ребенок и Кабир, зависимое от нее существо, он располагается рядом с ней и чуть ниже. Даже для молодого бога Великая Мать является судьбой. Тогда насколько же это истинное для младенца, сама сущность которого заключается в том, чтобы быть придатком ее тела.

     Эта связь наиболее ярко выражается в "до-человеческих" символах, где Мать является морем, озером или рекой, а младенец — рыбой, плавающей в окружающей его воде.[4]

     Маленький Гор, сын Исиды, Гиацинт, Эрихтоний, Дионис, Меликерт, сын Ино, и бесчисленное множество других любимых детей — все они подвластны всесильной Матери Богини. Для них она все еще остается благодетельной родительницей и защитницей, молодой Матерью, Мадонной. Пока не существует никакого конфликта, ибо первоначальное нахождение младенца в материнском уроборосе является состоянием ничем не прерываемого взаимного блаженства. Зрелое Эго связывает эту инфантильную стадию с Мадонной, но младенческое Эго, которое еще не имеет центра сознания, все еще ощущает аморфный плероматический характер материнского уробороса.

     Тем не менее этого ребенка ожидает тот же рок, что и следующего за ним влюбленного подростка: его убивают. Его жертвоприношение, смерть и воскрешение являются ритуальным центром всех культов жертвоприношения детей. Родившийся, чтобы умереть, умирающий, чтобы возродиться, ребенок соотносится с сезонной жизнью растительности. Критский младенец Зевс, вскормленный Великой Матерью в образе козы, коровы, собаки, свиньи, голубя или пчелы,[5] рождается каждый год лишь для того, чтобы каждый год умереть. Но мальчик является также и светом, а следовательно, чем-то большим, чем просто растением:

     Один миф, очень самобытный в своей примитивности, хотя и записанный в более поздние времена, повествует о том, что каждый год рождался ребенок, потому что каждый год из грота сиял свет, "когда при рождении Зевса текла кровь".[6]

     Судьба умирающего и приносимого в жертву ребенка, однако, не так трагична, как участь любящего подростка. Возвращаясь к смертоносной Матери, mater larum римлян, он находит убежище и покой, так как объятия Великой Матери охватывают ребенка как в жизни, так и в смерти [7]. Тем не менее здесь необходимо привести некоторые критические наблюдения. Раздел в котором Кереньи обсуждает миф о Деметре и Коре, имеет важное значение для нашего будущего исследования женской психологии и ее отклонений от линии поэтапного развития и потому будет полностью обсуждаться ниже. Принятая нами методика рассмотрения какой-нибудь конкретной группы архетипов с эволюционной точки зрения является "биографической" именно в том самом смысле, который Кереньи отрицает (pp.35-38). Каждый архетип, без сомнения, ни к какому времени не относится и, следовательно, является вечным, подобно Богу, поэтому Божественный Младенец никогда не "становится" божественным юношей, ситуация, скорее, такова, что они оба существуют бок о бок безо всякой связи, как вечные идеи. Но, тем не менее, на самом деле боги "меняются"; они имеют свою судьбу, а, следовательно, и свою "биографию". Этот эволюционный аспект вечного рассматривается как один из множества других истинных и возможных аспектов, и мы обращаемся к стадии ребенка лишь как к стадии перехода от уробороса к юности, не вдаваясь в подробное описание ее независимого существования. В этом отношении работа Юнга и Кереньи значительно обогащает нашу тему.

     В архетипе ребенка сознательное Эго пока еще не полностью отделено от бессознательного "я", и повсюду видны признаки его пребывания в уроборосе, изначальном божестве. Поэтому Юнг говорит о "гермафродитизме ребенка" и о "ребенке как о начале и конце". "Неуязвимость ребенка" выражает не только местонахождение непобедимого бога, то есть уроборос, но и непобедимую природу нового развития, которое в качестве света и сознания представляет собой ребенок. Все эти элементы относятся к вечности Божественного Ребенка.

     Однако с его "оставлением" мы начинаем следить за исторической судьбой ребенка. Здесь подчеркиваются его обособленность, отличность и уникальность, а также начало того рокового противодействия Первым Родителям, которое определяет биографическое развитие ребенка и в то же самое время — духовный прогресс человечества.

     В тот период, когда сознание начинает переходить в самосознание, то есть отличать и осознавать себя как отдельное индивидуальное Эго, материнский уроборос затмевает его, подобно темному и трагическому року. Теперь картина уробороса для Эго, в абсолютную противоположность первоначальному состоянию довольства, начинает искажаться чувствами конечности и смертности, бессилия и изоляции. Тогда как для слабого Эго-сознания состояние бодрствования вначале было просто изматывающим, а сон — блаженством, так что оно могло с восторгом сдаться уроборическому кровосмешению и вернуться в Великий Круг, то теперь, когда становятся более настойчивыми требования его собственного независимого существования, это возвращение становится все более и более трудным и свершается со все возрастающим отвращением. Для утреннего света зари зарождающегося сознания материнский уроборос становится темнотой и ночью. Ощущение неумолимости бега времени и проблема смерти становятся господствующим чувством в жизни. Бахофен описывает тех, кто рожден от матери, и кто осознает, что происходит лишь от матери и земли, как "печальных по своей природе", ибо увядание и неизбежность смерти являются одной стороной уробороса, в то время как вторая означает рождение и жизнь. Колесо мира, гудящий ткацкий станок времени, Богини Судьбы, колесо рождения и смерти — все эти символы выражают ту печаль, которая правит жизнью юного Эго.

     В этой, третьей, фазе зародыш Эго уже достиг определенной степени самостоятельности. Эмбриональная и инфантильная стадии закончились, но, хотя подросток уже не противостоит уроборосу просто как дитя, он все еще не сбросил его сюзеренитет.

     Развитие Эго идет рука об руку с ростом выразительности пластики окружающих Эго объектов. Материнский уроборос, бесформенный в смысле формы человеческой фигуры, теперь сменяет образ Великой Матери.

     Уроборический характер Великой Матери виден повсюду, где она является объектом поклонения в образе гермафродита, как например, бородатая богиня на Кипре и в Карфагене.[8]

     Женщина с бородой или с фаллосом выдает свой уроборический характер отсутствием разграничения мужского и женского. И только позднее этот гибрид заменят определенные в половом отношении фигуры, а сейчас его смешанный, двойственный характер представляет самую раннюю стадию, откуда затем начнется разделение противоположностей.

     Так, находящееся на ранней стадии развития сознание, постоянно ощущая свою связь и зависимость от породившей его матки, постепенно становится независимой системой; сознание становится самосознанием, а. размышляющее, осознающее себя Эго проявляется как Центр сознания. Что-то типа сознания существует даже до появления Эго, так как мы можем наблюдать сознательные действия у ребенка появления Эго-сознания.   Но стадия зародыша заканчивается тогда, когда Эго начинает воспринимать себя как нечто отдельное и отличное от бессознательного, и только тогда может сформироваться сознательная система, действующая совершенно независимо. Эта ранняя стадия взаимоотношений сознательного-бессознательного отражена в мифологии Матери Богини и ее связи с сыном-любовником. Такие персонажи, как Аттис, Адонис, Таммуз и Осирис Ближне-Восточных культур[9] не просто рождены матерью; напротив, этот аспект полностью заслоняется тем, что они являются любовниками своей матери:  их любят, убивают и хоронят, мать оплакивает их, а затем возрождает через себя. Фигура сына-любовника сменяет стадию зародыша и ребенка. Отделяя себя от бессознательного и вновь подтверждая свое мужское отличие, он чуть ли не становится участником материнского бессознательного; он является как ее сыном, так и любовником. Но пока он еще недостаточно силен, чтобы противостоять ей, он уступает ей, умирая, и прекращает свое существование.  Мать-возлюбленная превращается в страшную Богиню Смерти. Она все еще играет с ним в кошки-мышки и затмевает даже его возрождение. Там, где его связывают с плодородием земли и растительностью, как бога, который умирает, чтобы возродиться снова, владычество Матери-Земли настолько же очевидно, насколько сомнительна его собственная независимость. Мужская основа пока еще не является отцовской тенденцией, уравновешивающей материнско-женскую основу; она все еще юна и является всего лишь началом независимого движения от места своего рождения и младенческой зависимости.

     Суть подобных взаимоотношений обобщена Бахофеном:

     Мать предшествует сыну. Женское — первично, в то время как мужская созидательность появляется лишь впоследствии в качестве вторичного явления. Вначале появляется женщина, а мужчина "рождается". Первичной исходной величиной является земля, основная материнская субстанция. Все видимые создания исходят из ее лона, и только впоследствии происходит разделение полов, только потом действительно появляется на свет мужская форма. Таким образом, мужское и женское не возникают одновременно; это — явления разного порядка... Женщина первична, мужчина — лишь то, что выходит из нее. Он является частью видимого, но постоянно меняющегося сотворенного мира; он существует только в тленной форме. Женщина живет как вечное, самодостаточное, неизменное; мужчина же, развиваясь, подвергается постоянному разложению. Таким образом, в сфере физического мужской принцип занимает второе место, подчиняясь женскому. В этом состоит прообраз и оправдание гинекократии; в этом — корень той вековечной концепции бессмертной матери, которая соединяется со смертным отцом. Она остается вечно неизменной, в то время как от мужчины до бесконечности множатся поколения. Всегда неизменная Великая Мать соединяется с каждым новым мужчиной.

     Видимое создание, потомок Матери Земли, подчиняет себя идее Прародителя. /\ тонне, образ ежегодно увядающего и возрождающегося мира природы, становится "Папас", единственным родителем того, чем он является сам. То же самое и с Птутосом. Как сын Деметры, Плутос является видимым, сотворенным миром, который постоянно обновляется. Но как муж Пении, он является отцом и родителем мира. Он одновременно является богатством, рожденным из лона земли, и дарителем этого богатства; объектом и активной потенцией, создателем и созданием, причиной и следствием. Но первое земное проявление земной силы принимает форму сына. Существование сына свидетельствует об отце; о существовании и сущности мужской силы свидетельствует только сын. На этом основана подчиненность мужского принципа материнскому. Мужчина появляется как создание, а не как создатель; как следствие, а не как причина. В отношении матери верно обратное. Она существует прежде творения, возникает как причина, как первичная дарительница жизни, а не как следствие. Нет необходимости выводить ее из творения, она существует по своему собственному праву. Короче говоря, женщина в первую очередь — мать, а мужчина — сын.

     Таким образом, мужчина появляется из женщины посредством чудесной метаморфозы природы, которая повторяется в рождении каждого ребенка мужского пола. Через сына мать трансформируется в отца. Однако козел является только атрибутом Афродиты, он подчиняется ей и предназначен для ее пользования. (Дочери-сыновья Энтории в поэме Эратосфена Эригона, цитируемой Плутархом, имеют такое же значение.) Когда из женского лона рождается мужчина, сама мать удивляется новому явлению. Ибо она узнает в образе своего сына подлинное отражение той оплодотворяющей силы, которой она обязана своим материнством. Ее взгляд с восхищением останавливается на членах его тела. Мужчина становится ее игрушкой, козел — се верховым животным, фаллос - ее постоянным спутником. Аттиса оставляет в тени мать Кибела, Вирбия затмевает Диана, Фаэтона - Афродита. Повсюду преимущество имеет материнский, женский, природный принцип; он заключает в свои объятия, как Деметра — cista, мужской принцип, который является вторичными существует только в тленной форме как постоянно изменчивый вторичный феномен.[11]

     Молодые мужчины, выбранные Матерью в качестве своих любовников, могут оплодотворить ее, они даже могут быть богами плодородия, но фактически они остаются всего лишь фаллическими супругами Великой Матери, трутнями, служащими пчелиной матке. Их убивают, как только они выполнят свой долг оплодотворения.

     Поэтому эти юные боги-партнеры всегда появляются в форме карликов. Пигмеи, священные на Кипре, в Египте и в Финикии — территориях Великой Матери — имели тот же фаллический характер, что Диоскуры, Кабиры и Дактили, включая даже фигуру Гарпократа. Сопровождающая змея - и ее таинственная сущность — также является символом оплодотворяющего фаллоса. Именно по этому Великая Мать так часто связана со змеями. Не только в крито-микенской культуре и ее Греческих ответвлениях, но даже еще в Египте, Финикии и Вавилоне, а также в Библейской истории о Рае змея является спутником женщины.

     При раскопках в Ура и Эрех в самом нижнем слое были обнаружены примитивные изображения очень древних культовых фигур Матери Богини с ребенком, где оба имеют змеиные головы.[12]

     Уроборической формой древнейшей Матери Богини является змея, владычица земли, глубин и подземного мира, вот почему ребенок, который все еще привязан к ней, является змеей, как и она сама. С течением времени обоим была придана человеческая форма, но сохранены змеиные головы. Затем линии развития расходятся. Полностью законченной антропоморфной фигуре, человеческой Мадонне с человеческим младенцем, предшествуют фигуры человеческой матери с ее спутником — змеей в виде ребенка или фаллоса, а также фигуры человеческого ребенка с большой змеей.

     Уроборос как змея-кольцо, например, Вавилонская Тиамат или Змея Хаоса, или Левиафан, который, как океан, "опоясывает земли кольцом волн", [13] позднее делится (или ее делят) надвое.

     Когда Великая Мать принимает человеческую форму, мужская часть уробороса — змееподобный фаллос-демон — появляется рядом с ней как остаток первоначально двуполой сущности уробороса.

     Характерно, что фаллические юноши, божества растительности, не являются только лишь богами плодородия; как нечто появившееся из земли, они представляют собой саму растительность. Их существование делает землю плодородной, но как только они достигают зрелости, то должны быть убиты, скошены и убраны в виде урожая. Великая Мать с пшеничным колосом, ее сыном-злаком, является архетипом, сила которого простирается вплоть до Элевсинских мистерий, Христианской Мадонны и пшеничной Гостии, когда поедается пшеничное тело сына. Юноши, принадлежащие Великой Матери, являются богами весны, которых необходимо убить, чтобы Великая Мать смогла оплакать и возродить их.

     Все любовники Матерей Богинь имеют некоторые общие черты: все они юноши, красота и привлекательность которых так же поразительны, как и их нарциссизм. Они — нежные цветки, символически изображенные в мифах как анемоны, нарциссы, гиацинты или фиалки, которые наша явная мужская патриархальная ментальность более охотно связала бы с молодыми девушками. Единственное, что мы можем сказать об этих юношах, каковы бы ни были их имена, - это то, что они доставляли удовольствие любвеобильной богине своей физической красотой. Не считая этого, в противоположность героическим персонажам мифологии, они лишены силы и характера, им не достает индивидуальности и инициативы. Они во всех отношениях являются услужливыми юношами, нарциссическое самоочарование которых очевидно (Рис.14).

     Культ фаллического плодородия, как и фаллические сексуальные оргии, повсюду являются типичными для Великой Матери. Праздники плодородия и ритуалы весны являются священными для юного фаллоса и его безудержной сексуальности. Или скорее, было бы лучше сформулировать это наоборот: фаллос молодого бога является священным для Великой Матери. Ибо первоначально ее заинтересовал совсем не юноша, а фаллос, обладателем которого он является.[14]

     И только позднее, в период вторичной персонализации, первоначальное таинство плодородия с его страшными обрядами кастрации сменяет тема любви. Вместо безличного и надличностного ритуала, всецело гарантирующего общине плодородие земли, появляются мифы, связанные с людьми. Только тогда появляются мифы о приключениях богов и богинь со смертными, и эта линия в конце концов завершается романтичной новеллой и любовной историей, которые больше подходят для психологии личности нашего времени.

     Мрачный контраст между этими оргиастическими пирами, на которых центральную роль играли юноша и его фаллос, и последующей ритуальной кастрацией и убийством является архетипическим выражением зависимого положения юношеского Эго и господствующего влияния Великой Матери. Хотя это положение исторически и культурно обусловлено, его необходимо понимать с точки зрения психологической эволюции Эго. Отношения между сыном-любовником и Великой Матерью являются архетипическим состоянием, которое действенно даже сегодня, и его преодоление — непременное условие любого дальнейшего развития Эго-сознания.

     Эти подобные цветам юноши недостаточно сильны, чтобы противиться силе Великой Матери и превозмочь ее. Они в большей степени любимцы, чем любовники. Полная желания богиня выбирает Для себя юношей и возбуждает их сексуальность. Инициатива никогда не исходит от них; они всегда являются жертвами, умирающими, подобно восхитительным цветам. На этой стадии у юноши нет никакой мужественности, нет сознания, нет высшего духовного эго. Он нарциссически отождествлен со своим собственным мужским телом и его отличительным признаком, фаллосом. Не только мать Богиня любит его просто за фаллос и, кастрируя его, овладевает фаллосом, чтобы сделать себя плодородной, но и его самого отождествляют с фаллосом, и его судьба является судьбой фаллоса. Все эти юноши с их слабым Эго и отсутствием индивидуальности не обладают своей собственной судьбой, а имеют лишь судьбу общую; они пока еще не являются индивидами и поэтому не ведут индивидуального существования, только ритуальное. Мать Богиня также связана не с индивидом, а лишь с архетипической фигурой юноши.

     Даже возрождающая сторона Великой Матери, ее исцеляющий и положительный аспект, в этом смысле не имеют отношения к индивиду. Это не Эго, а тем более не "я" или личность возрождается и осознает себя возродившейся; возрождение — это космическое событие, анонимное и универсальное, такое же, как и "жизнь". С точки зрения Матери Земли или Великой Матери, все растения одинаковы, каждое новорожденное создание является любимцем матери и остается таковым каждую весну и при каждом рождении, точно также как и она остается такой же, какой была. Но это означает лишь то, что новорожденный является для нее возрожденным, и каждый возлюбленный является все тем же единственным любимым. И когда богиня ритуально соединяется с каждым царем плодородия, с отцом, сыном и внуком, или с каждым из ее верховных жрецов, для нее они всегда являются одним и тем же, потому что половое слияние означает лишь одно, кто является обладателем фаллоса — значения не имеет, важен исключительно сам фаллос. Точно так же в своих жрицах, священных проститутках, она проявляется как множественное лоно, но на самом деле всегда остается самой собой, все той же единственной Богиней.

     Великая Мать к тому же и девственница, только не в том смысле, который подразумевал патриархат, позднее ошибочно принявший ее за символ целомудрия. Она является девственницей именно в силу своего плодородия, которое не зависит ни от какого мужчины.[15]

     На санскрите "независимая женщина" — синоним шлюхи. Отсюда женщина, не привязанная к мужчине, в античности является не только универсальным типом женственности, но и сакральным типом. Амазонка в своей независимости не связана с мужчиной, но не привязана к мужчине и женщина, которая символизирует и обеспечивает плодородие земли. Она — мать всего, что было или будет рождено; и лишь в кратком приступе страсти, если он вообще возникает, она жаждет мужчину, который является просто средством достижения цели, обладателем фаллоса. Все фаллические культы неизменно отправлялись женщинами. Они играли на одном и одном и том же: анонимной силе оплодотворяющего фактора, фаллосе, как таковом. Человеческий элемент, индивид, является только носителем -- преходящим и временным носителем — того, что не исчезает и неподвластно времени, потому что вечно остается одним и тем же фаллосом.

     Соответственно, богиня плодородия — одновременно и мать, и девственница, гетера не принадлежащая ни одному мужчине, но готовая отдать себя любому. Она доступна всем, кто, как и она сама, состоит на службе плодородия. Обращаясь к ее лону, он служит ей, священной представительнице великого принципа плодородия. В этом смысле "брачную фату" следует понимать как символ кедеша, проститутки. Она "неизвестна", то есть анонимна. "Снять фату" значит обнажиться, но это всего лишь иная форма анонимности. Реальным, действующим фактором всегда является богиня, надличностное.

     Личностное олицетворение этой богини, то есть конкретная женщина, не имеет никакого значения. Для мужчины она кедеша, священная (кадош = священный), богиня, возбуждающая всю его сексуальность. Иони и лингам, женское и мужское, —- два принципа, нераздельно слитые за пределами личности, в священном союзе, где исчезают и теряют значение личностные характеристики.

     Юноши, олицетворяющие весну, принадлежат Великой Матери. Они - ее рабы, ее собственность, потому что они — рожденные ею сыновья. В результате избранные служители и жрецы Матери Богини становятся евнухами. Они пожертвовали самым важным для нее - фаллосом. Кастрация, связанная с этой стадией, впервые появляется здесь в своем истинном смысле как относящаяся конкретно к половому органу. Опасность кастрации появляется вместе с Великой Матерью и является смертельной. Для нее любовь, смерть и кастрация — одно и то же. И только жрецы, по крайней мере в более поздние времена, избегают смерти, потому что, кастрируя самих себя, добровольно подвергаются символическому умиранию ради нее (Рис.15). [16]

     Стадия сына-любовника и его отношение к Великой Матери имеют фаллический акцент, то есть активность юноши символизируется фаллосом, а его миром правит ритуал плодородия. Поэтому опасности, для него гибельные, связываются с символизмом кастрации, часто практиковавшейся в реальном ритуале. Но символизм кастрации следует понимать в широком смысле, даже когда его терминология относится к фаллической юношеской стадии. Он в такой же мере присутствует в до-фаллических стадиях, как и в более поздних, постфаллических, мужских и героических стадиях. Практиковавшееся позднее ослепление является символической кастрацией. Отрицательный символизм кастрации является типичным выражением враждебности бессознательного по отношению к Эго и сознанию, но также он тесно связан с положительным символом жертвоприношения, который означает жертву Эго бессознательному. Оба символа — кастрация и жертвоприношение — объединяются в архетипе капитуляции. Он может быть выражен в активной или пассивной форме, может быть положительным и отрицательным, и управляет им отношение Эго к самости на различных стадиях развития.

     Существенная характеристика этой юношеской стадии Эго — то, что женщина в аспекте Великой Матери воспринимается как обладающая отрицательным очарованием. Особенно распространенными и хорошо выраженными являются две ее черты: первая — кровавая и дикая сущность Матери Богини, вторая — ее могущество как колдуньи и ведьмы.

     Почитаемая от Египта до Индии, от Греции и Малой Азии до самой черной Африки Великая Мать всегда считалась богиней преследования и войны; ее обряды были кровавы, ее празднества — оргиастичны. Все эти черты существенным образом взаимосвязаны. Этот "кровавый слой" в основе Великой Матери Земли лишь делает еще более понятным, почему юноши, любимые ею, должны бояться кастрации.

     Лоно земли требует удобрения, а кровавые жертвоприношения и трупы — пища, которая ей больше всего по вкусу. Это — ужасный аспект, смертельная сторона сущности земли. В самых ранних культах плодородия окровавленные куски умерщвленной жертвы раздавались как драгоценные дары и подносились земле, чтобы сделать ее плодородной. Такие человеческие жертвоприношения ради плодородия существуют по всему миру абсолютно независимо друг от друга: в ритуалах Америки и Восточного Средиземноморья, в Азии и в северной Европе. Повсюду в ритуалах плодородия и человеческих жертвоприношений ведущую роль играет кровь. Великий земной закон — что не может быть жизни без смерти, был рано понят и еще раньше представлен в ритуале. Это означало, что укрепление жизни можно было купить только ценой жертвенной смерти. Но слово "куплено" на самом деле — более позднее и является фиктивным логическим обоснованием. Резня и жертвоприношение, расчленение и кровавые дары предоставляют магические гарантии земного плодородия. Мы неправильно понимаем эти обряды, если считаем их жестокими. Для ранних культур и даже для самих жертв эта последовательность событий была необходимой и самоочевидной.

     Основным явлением, на котором основано верование о связи между женщиной, кровью и плодородием, по всей вероятности, является прекращение менструальных кровотечений во время беременности, из которых, с архетипической точки зрения, строился зародыш.[17]

     Эта интуитивно прочувствованная связь лежит в основе взаимоотношений между кровью и плодородием. Кровь означает плодородие и жизнь, точно так же, как кровопролитие означает потерю жизни и смерть. Следовательно, первоначально пролитие крови было священным действием, будь то кровь дикого животного, домашнего животного или человека. Чтобы быть плодородной, земля должна пить кровь, и поэтому для увеличения ее силы совершались кровавые возлияния. Но владычицей кровавой зоны является женщина. Она владеет кровавой магией, которая заставляет течь жизнь. Поэтому одна и та же богиня очень часто является повелительницей плодородия, войны (Рис. 16) и охоты.

     Двойственный характер великой Матери Богини, если исключить Индию, наиболее отчетливо проявляется в Египте, где великие богини — будь то Нейт или Хатор, Баст или Мут — являются не только кормящими богинями, которые даруют и поддерживают жизнь, но также и богинями жестокости, кровожадности и разрушения.

     Нейт, небесная корова и первая родившая, "мать, родившая солнце, родившая до того, как существовали роды" и относительно которой Эрман указывает, что "в древние времена она особенно почиталась женщинами",[18] была богиней войны и руководила наступлением в сражениях. Эта же Нейт, призванная выступить судьей в споре о Горе, угрожающе заявляет: "Или я разгневаюсь, и небо упадет на землю".[19]

     Хатор, корова и дарительница молока, также является матерью. Она — также мать солнца, особенно почитается женщинами и является богиней любви и судьбы. Ее празднества свидетельствуют о её разгульной, оргиастической сущности и отличаются танцами, пением, звоном систрума (старинный египетский музыкальный инструмент), бряцанием ожерелий и ритмом ручных барабанов. Она является богиней войны или, скорее, кровожадной, безумной разорительницей человечества. "То истинно, не меньше чем ты жив, что одержала я над людьми победу, и это было утешительно сердцу моему",[20] — сказала она, когда ее послали вершить суд над людьми. Она была настолько опьянена кровью, что боги, чтобы спасти человеческую расу от полного уничтожения, вынуждены были приготовить большое количество красного пива, которое она ошибочно приняла за кровь. "Тогда она выпила его, вкус его был приятен, она вернулась домой и забыла о людях".

     Ее отождествляют с дружелюбной богиней-кошкой Баст, которая в своем ужасном аспекте является богиней-львицей Сехмет. Так что совсем неудивительно, как считает Кеес,[21] что в Верхнем Египте было широко распространено поклонение льву. Лев — самый красивый и самый очевидный символ свирепого характера великого женского божества.

     Сехмет также является богиней сражений, изрыгающей огонь. Празднование ее обрядов, как и ритуалов дружелюбной богини Баст, сопровождается танцами, музыкой и систрумом, но в лапе она держит львиную голову, "как будто демонстрирует, что эта страшная голова так же хорошо подходит и ей".[22]

     В этой связи мы можем упомянуть легенды о богине-львице Тефнут, которую нужно было вернуть в Египет из пустыни. За эту задачу взялся Тот, бог мудрости. Когда он укоряет ее и говорит, каким несчастным стал Египет после того, как она. в гневе покинула его, она начинает плакать как "грозовая туча", но внезапно плач сменяется гневом, и она превращается в львицу. "Ее грива дымилась огнем, ее спина была цвета крови; ее лик пылал как солнце, ее глаза сверкали огнем".[23]

     Таурт, огромное беременное чудовище, стоящее на задних лапах, культ которого относится к доисторическим временам,[24] изображается как гиппопотам со спиной крокодила, задними лапами льва и руками человека (Рис.17). Она является защитницей рожающих женщин и кормящих матерей, хотя ее значение Ужасной Матери довольно очевидно. Позднее, в облике Хесамут ее связали с созвездием Медведицы, материнские черты которой хорошо известны.

     Кровь играет также решающую роль в женских табу, что с самых ранних времен и вплоть до патриархальных культур и религий вынуждало мужчин отворачиваться ото всех женских дел, как от чего-то нуминозного. Менструальная кровь, дефлорация и роды доказывают мужчинам, что женщины имеют естественную связь с этой сферой. Но в основе лежит смутное осознание тесной связи с кровью Великой Матери, хтонической повелительницы жизни и смерти, требующей крови и зависящей от пролития крови.

     Нам с доисторических времен известна роль божественных царей — они должны были либо убить самих себя, либо быть убитыми, когда их могущество изменяло им, и они больше не могли лично гарантировать плодородия. Все это многообразие обрядов, их значение и широкое распространение, описанное Фрезером, посвящено Великой Матери и служит ее плодородию. Если сегодня в Африке священный царь является творцом дождя, дождем и растительностью одновременно,[25] то изначально он исполнял эти роли как сын-любовник Великой Матери. Фрезер говорит:

     "Есть некоторые основания полагать, что в ранние времена Адониса иногда олицетворяли живые мужчины, которые умирали насильственной смертью, как и этот бог".[26]

     Но это — весьма сдержанное высказывание, ибо все указывает на то, что в древние времена, чтобы обеспечить плодородие земли, всегда совершалось человеческое жертвоприношение, будь то жертва бога, царя или жреца.

     Первоначально жертвой был мужчина, оплодотворяющий фактор, так как оплодотворение возможно только посредством пролития наполненной жизнью крови. Женщине-земле необходимо оплодотворяющее семя-кровь мужчины.

     Здесь, как нигде больше, мы можем видеть значение женского божества.  Эмоциональный,  пылкий характер женщины,  предающейся необузданной страсти, является ужасным для мужчины и его сознания. Опасная сторона женского сладострастия, хотя и замалчиваемая, неправильно понимаемая и преуменьшаемая в патриархальные времена, в ранние века была живой реальностью. Глубоко в эволюционном слое юности страх перед ней все еще живет в каждом мужчине и всегда действует подобно яду, когда ложная сознательная позиция загоняет этот слой реальности в подсознательное. Однако мифология свидетельствует, что женская необузданность и жажда крови подчиняются высшему закону природы, закону плодородия. Оргиастический элемент встречается не только в сексуальных празднествах, представляющих собой праздники плодородия. Женщины также практикуют оргиастические обряды. Эти обряды, часто знакомые нам только по более поздним мистериям, главным образом вращались вокруг оргиастического расчленения священного животного или животного божества, окровавленные куски которого поедались, и смерть его служила плодородию женщины, а следовательно, земли.

     Смерть и расчленение или кастрация являются судьбой юного бога, обладателя фаллоса. И то и другое ясно прослеживается в мифе и обряде, и то, и другое связано с кровавыми оргиями культа Великой Матери. Расчленение трупа Сезонного Царя и погребение частей его тела является вековечной частью магии плодородия. Но только рассматривая эти disjecta membra в целом, мы можем понять первоначальное значение этого. Другой стороной этого обряда является сохранение фаллоса и бальзамирование его как залога плодородия. Это дополняет кастрацию, и вместе они составляют символическое целое.

     За архетипом страшной Матери Земли угадывается переживание смерти, когда земля забирает обратно свое умершее потомство, разделяет и разлагает его, чтобы стать плодородной. Это переживание заложено в обрядах Страшной Матери, которая в своей земной проекции становится пожирающей плоть, и в конечном итоге саркофагом — последним остатком вековечных и издавна практиковавшихся культов плодородия человека.

     На этом уровне кастрация, смерть и расчленение равнозначны. Их связывают с разложением растительности, жатвой и с рубкой деревьев. Кастрация и рубка деревьев, тесно связанные в мифе, символически идентичны. И то и другое встречается в мифе об Аттисе и Фригийской Кибеле, в мифе о Сирийской Астарте и Эфесской Артемиде и в сказке Бата из цикла об Осирисе. Значение некоторых совпадений, например, того, что aithc кастрирует себя под сосной, превращается в сосну, его вешают на сосне и валят как сосну, здесь прояснить не представляется возможным.

     Жреческое пожертвование волосами также является символом кастрации, и наоборот, густые богатые волосы считаются признаком повышенной половой потенции. Пожертвование мужчины своими волосами — это древний знак святости (Рис.15), начиная от полностью лысой головы Египетских иерофантов до тонзуры католических священников и буддийских монахов. Несмотря на огромные расхождения в религиозных взглядах, отсутствие волос всегда ассоциировалось с половым воздержанием и безбрачием, то есть с символической самокастрацией. В культе Великой Матери бритье головы играло эту роль официально, и ни в коей мере не являлось только знаком скорби по Адонису, так что здесь снова рубка дерева, жатва зерновых, разложение растительности, обрезание волос и кастрация являются тождественными. У женщины эквивалентом служит пожертвование девственностью. Отдавая себя, последователь культа становится собственностью Великой Матери и в конце концов преображается в нее. Жрецы Гадеса (современный Кадис), как и жрецы Исиды, были бритыми, а брадобреи — в связи с чем, нам неизвестно — входили в число служителей Астарты. [27]

     В использовании женской одежды, которую, как нам известно, носили Галли, кастрированные жрецы Великой Матери в Сирии, на Крите, в Эфесе и т. д., сохранившимся сегодня в одеяниях католических священников, такое жертвоприношение выражается через отождествление (Рис. 15). Мужчина не только приносится в жертву Великой Богине, но и становится ее представителем, женщиной, носящей ее платье. Приносит ли он в жертву свою мужественность посредством кастрации или мужской проституции — является лишь модификацией. Евнухи, как и жрецы, также являются священными проститутками, так как кедешим, подобно кедешот, или священным женщинам-проституткам, являются представителями богини, оргиастический, сексуальный нрав которой превосходит ее роль в обеспечении плодородия. Так как эти кастрированные жрецы играют ведущую роль в культах Бронзового Века в Сирии, Малой Азии и даже в Месопотамии, то мы считаем справедливыми одни и те же предположения относительно всех территорий Великой Матери.[28] Смерть, кастрация и расчленение — это опасности, угрожающие юному любовнику, но они не говорят всей правды о его отношении к Великой Матери. Если бы она была только страшной, только богиней смерти, то ее блистательному образу не доставало бы чего-то, что, возможно, делает ее еще более устрашающей, но в то же время и бесконечно желанной. Ибо она является также и богиней, которая сводит с ума и очаровывает, обольщает и приносит наслаждение, полновластной обворожительницей. С ней неразрывно связаны очарование секса и пьяная оргия, достигающие своей высшей точки в бессознательном состоянии и смерти.

     В то время как уроборический инцест означал растворение и исчезновение, потому что имел всеобъемлющий, а не половой характер, инцест в юношеской фазе носит половой характер и абсолютно ограничен половыми органами. Великая Мать становится большим лоном, юный любовник — большим фаллосом, и весь процесс полностью разворачивается на половом уровне.

     Поэтому фаллос и фаллический культ сопутствуют сексуальности юношеской стадии, а смертельный аспект этой стадии проявляется как убийство фаллоса, то есть кастрация. Оргиастический характер культов Адониса, Аттиса и Таммуза, не говоря уже о Дионисе, является частью этой сексуальности. Юный любовник участвует в разгуле секса, и его Эго растворяется в оргазме, расширяется в смерти. На этом уровне оргазм и смерть идут вместе, точно также как оргазм и кастрация.

     Для юного бога с его слабо развитым Эго положительные и отрицательные аспекты сексуальности находятся в опасной близости друг к другу. В состоянии возбуждения он теряет свое Эго и возвращается в лоно Великой Матери, регрессируя до состояния, предшествующего появлению Эго. Он не завершает блаженный уроборический инцест предшествующей стадии, а переживает смертельный экстаз полового инцеста, относящегося к следующей фазе, девиз которой: после совокупления животные печальны

     Сексуальность здесь означает потерю Эго и подавление женщиной, что является типичным или, скорее, архетипическим переживанием половой зрелости. Так как секс воспринимается как всемогущие надличностные фаллос и лоно, Эго исчезает и уступает высшему очарованию отсутствия Эго. Мать все еще слишком сильна, бессознательное находится все еще слишком близко для того, чтобы Эго могло сопротивляться волнам крови.[29]

     Ужасная Мать является искусительницей, которая приводит чувства в замешательство и лишает мужчин рассудка. Ни один юноша не может противостоять ей; он преподносится ей как фаллос. Он либо захватывается силой, либо сломленный Великой Матерью, безумный юноша калечит себя и преподносит ей фаллос как жертву.

     Безумие является расчленением индивида, точно также как в магии плодородия расчленение тела символизирует растворение личности.

     Так как растворение личности и индивидуального сознания относится к сфере Матери Богини, то безумие является постоянно повторяющимся симптомом подчинения ее власти или власти ее представителей. Ибо — и в этом заключается ее магическая и страшная сила — юноша горит желанием, даже когда ему угрожает смерть, даже если удовлетворение его желания сопряжено с кастрацией. Поэтому Великая Мать является колдуньей, которая превращает мужчин в животных — Цирцеей, владычицей диких зверей, которая приносит мужчину в жертву и раздирает его. Действительно, мужчина играет для нее роль животного и не более того, ибо она правит животным миром инстинктов, которые служат ей и ее плодородию. Это объясняет териоморфность мужчин-любовников Великой Матери, ее жрецов и жертвы. И вот почему, например, мужчин-служителей Великой Богини, которые проституировали ради нее и носили женские одежды, называли келабим, "собаки".[30]

     Божественный юноша приносит Великой Матери счастье, славу и плодородие, но она вечно остается неверна ему и не приносит ему ничего, кроме несчастья. Вот ответ Гильгамеша на обольщающие уловки Иштар (Рис.16), которой "устремила очи на красоту Гильгамеша":

     "Сохрани для себя свои богатства,

     Украшенья тела и одежды,

     Сохрани для себя питье и пищу,

     Пищу твою, что достойна бога,

     И питье твое, что владыки достойно.

     Ведь любовь твоя буре подобна,

     Двери, пропускающей дождь и бурю,

     Дворцу, в котором гибнут герои,

     Смоле, опаляющей своего владельца.

     Меху, орошающему своего владельца.

     Где любовник, которого бы ты всегда любила,

     Где герой, приятный тебе и в грядущем?

     Вот, я тебе расскажу про твои вожделенья:

     Любовнику юности первой твоей, Таммузу,

     На годы и годы назначила ты стенанья!

     Птичку пеструю, пастушка, ты полюбила,

     Ты избила ее, ты ей крылья сломала,

     И живет она в чаще и кричит: крылья, крылья!

     Полюбила ты льва, совершенного силой,

     Семь и еще раз семь ему вырыла ты ловушек!

     Полюбила коня, знаменитого в битве,

     И дала ему бич, удила и шпоры,

     Ты дала ему семь двойных часов бега,

     ты судила ему изнемочь и тогда лишь напиться,

     Силили, его матери, ты судила рыданья!

     Пастуха ты любила, хранителя стада,

     Он всегда возносил пред тобою куренья,

     Каждый день убивал для тебя по козленку,

     Ты избила его, превратила в гиену,

     И его же подпаски его гоняют,

     Его же собаки рвут ему шкуру!

     И отцовский садовник был тебе мил, Ишуллану,

     Приносивший тебе драгоценности сада,

     Каждый день украшавший алтарь твой цветами,

     На него подняла ты глаза и к нему потянулась:

     "Мой Ишуллану, исполненный силы, упьемся любовью,

     Чтоб мою наготу ощущать — протяни свою руку".

     И сказал Ишуллану: "Чего от меня ты хочешь?

     Мать моя не пекла ли? Я не вкушал ли?

     А должен есть снедь стыда и проклятий,

     И колючки кустарника мне служат одеждой".

     И едва ты услышала эти речи,

     Ты избила его, превратила в крысу,

     Ты велела ему пребывать в его доме,

     Не взойдет он на крышу, не спустится в поле.

     И, меня полюбив, ты изменишь мой образ!"[31]

     Чем сильнее становится Эго-сознание у мужчины, тем больше оно осознает выхолащивающую, околдовывающую, смертельную и одурманивающую сущность Великой Богини.

Сферы Ужасной Матери

     Чтобы проиллюстрировать основные черты архетипа Великой и Ужасной Матери и ее сына-любовника, мы возьмем в качестве примера замечательный миф об Осирисе и Исиде (Рис.18). Патриархальный вариант этого мифа демонстрирует четкие следы перехода от матриархата к патриархату, и, несмотря на редакционные правки и изменения, мы все же еще можем различить первоначальные акценты. Этот миф также сохранился как древнейшая сказка в мировой литературе, а именно, как история о Бата. Несмотря на вторичные персонализации, которые неизбежно возникают, когда миф превращается в сказку, эта история также в ясной и понятной форме сохраняет взаимоотношения и символы, раскрывающие первоначальное значение.

     В мифе Исида, Нефти да, Сет и Осирис образуют четверку из двух сестер и двух братьев. Даже в лоне Исида и Осирис держатся вместе, и в своей завершающей части миф представляет Исиду как положительный символ супружеской и материнской любви. Но, наряду со своими характерными чертами сестры-жены, в отношениях с Осирисом Исида сохраняет также нечто магическое и материнское. Ибо когда последнего убивает и расчленяет его враг и брат Сет, именно его сестра-жена Исида возрождает его и, тем самым, проявляет себя одновременно и как мать своего брата-мужа. В последующих изложениях мифа она почти полностью теряет характер Великой Матери и выступает прежде всего как жена. Тем не менее, Исида, которая ищет, оплакивает, находит, узнает и возрождает своего мужа, все же остается великой богиней, обожаемой юношами, а для ее обрядов повсюду типична следующая последовательность: смерть, оплакивание, поиск, нахождение и возрождение.

     Существенная функция "доброй" Исиды — отказ от своего матриархального господства, которое было такой выразительной чертой в первоначальном матриархате Египетских Цариц. Типичной для этого отказа и для перехода к патриархальной системе является борьба Исиды за признание богами законности ее сына Гора. Тогда как в "маточной системе", как называет ее Море,[32] сын всегда является сыном своей матери, Исида борется за признание отцовства Осириса в отношении Гора, который должен принять от него отцовское наследие патриархата. На этом наследовании была основана родословная Египетских Фараонов, каждый из них называл себя "Сыном Гора". Осирис является "тем, кто установил справедливость в двух странах; он оставил сына на месте отца".[33]

     Сохранилась одна удивительная и очевидно несколько несообразная черта, которая противоречит доброму характеру Исиды как жены и матери. Гор возобновил борьбу своего отца против убийцы Сета и в этом его поддержала Исида. ибо когда в Сета попадает копье Исиды, он взывает к ней с мольбой о сострадании, молвя:

     "Как ты можешь поднять оружие против брата его [Гора] матери?" Ее сердце наполнилось состраданием, и она крикнула копью: "Оставь его, оставь его! Ты видишь, он мой брат единоутробный". И копье вышло из него. Тогда его величество Гор разъярился на мать свою Исиду, подобно пантере из Верхнего Египта. И она бежала от него в тот день, на который было назначено сраженье со смутьяном Сетом. И Гор отрубил голову Исиде. Но Тот с помощью своей магии изменил голову Исиды и водрузил на нее снова, теперь она стала называться "Первая из Коров".[34]

     Характерно, что Сет, взывая к своей сестре Исиде, говорит, что он в конце концов ее брат от одной матери и что, следовательно, она не Должна любить "постороннего мужчину" больше, чем любит его.[35]

     этот посторонний мужчина — либо Осирис, который выступает Здесь не как брат Исиды, а как ее муж, либо, как полагает Эрман, собственный сын Гор, То есть, точка зрения Сета — чисто матариархальная, уходящая корнями в век экзогамии, когда сын уходил из дома а  главой семьи был и оставался дядя по материнской линии.

     Патриархальную точку зрения, в противоположность матриархальной, классически сформулировал один из богов в споре о законности прав Гора: "Должно ли отдавать власть брату матери, когда жив еще сын от тела ее?" Сравните с возражением Сета: "Неужели ты отдашь власть моему меньшему брату, когда есть я, его старший брат?"[36]

     Так что, по-видимому, Исида шагнула назад, вернулась к взаимоотношениям брата и сестры, которые, по свидетельству Бахофена, предшествующим взаимоотношениям мужа и жены. Исида защищает своего брата Сета, даже несмотря на то, что он убил ее мужа Осириса и разрубил его на части, потому что он является ей братом по матери. Гор, отомстив за отца, становится виновным в убийстве матери. Проблема Орестеи, ее мы будем рассматривать позднее как пример конфликта верности сына по отношению к отцу и по отношению к матери, возникает здесь в связи с Исидой, существенно важная функция которой — построение моста от матриархата к патриархальному общественному укладу.

     Дальнейший след первоначально "страшного" характера Исиды можно видеть в том странном факте, что, когда Исида вмешивается в сражение между Гором и Сетом, ее копье вначале попадает в ее сына Гора; это был промах, который она тут же исправила. Ужасная I сторона Исиды проявляется и в нескольких других, второстепенных чертах, и, хотя они не относятся к подлинной драме Исиды и Осириса, тем не менее все же исключительно важны. Во время своих поисков Осириса Исида становится нянькой ребенка "царицы Астарты" в [Библе]. Там она пытается сделать ребенка царицы бессмертным, поместив его в огонь, но эта попытка заканчивается неудачей. Младший сын царя умирает при виде ее страданий у гроба Осириса, а старшего она забирает с собой в Египет. Когда мальчик застает ее в слезах, целующей лицо мертвого Осириса, она бросает на него такой гневный взгляд, что ребенок тут же на месте умирает от испуга.[37]

     Это явное свидетельство ее колдовства проявляется как второстепенная деталь ее скрытого убийства детей Астарты, царицы Библа — с которой, однако, Исида всегда отождествлялась. Добрая Египетская Исида, "примерная" мать Гора, стоит бок о бок со Страшной Матерью, которая в Библе убивает своих детей, детей Астарты.

     Астарте и одной из ее двойников, Анат, поклонялись как Исиде в святилище в Филе, что доказывает родство этих двух богинь.[38]

     фигура Астарты-Анат соответствует матриархальной Исиде, которая тесно связана со своем братом Сетом. И в разбирательстве по поводу Гора Анат достаётся Сету в качестве "компенсации".[39]

     Когда патриархальное развитие Исиды в хорошую жену и мать завершается, ее страшный матриархальный аспект переходит к Сету, дяде Гора по материнской линии.

     Другой поразительный факт, что у Гора рождаются четыре сына от его матери Исиды. Это — всего лишь повторение того, что происходит повсюду на территории поклонения Великой Матери. Для всех поколений мужчин она остается Единственной.

     Ужасная сторона Исиды также раскрывается в том обстоятельстве, что Осирис, возрожденный с ее помощью, остается кастрированным. Его половой член никогда не был найден; его проглотила рыба. Расчленение и кастрация осуществляются уже не Исидой, а Сетом. Однако результат остается тем же.

     Далее следует отметить, что Исида зачинает Гора, Гарпократа у греков, от мертвого Осириса. То, что этот бог-сын зачинается Осирисом после его смерти, является несколько озадачивающим моментом. Этот символизм повторяется в истории о Бата, жена которого забеременела от щепки срубленного дерева-Бата. Это становится более понятным, если принять во внимание, что оплодотворение Великой Матери предполагает смерть мужчины и что Мать Земля может стать плодородной только в результате смерти, убийства, кастрации и жертвоприношения.

     Мальчик Гор, зачатый мертвым Осирисом, изображается, с одной стороны, слабым на ноги, а с другой стороны — в виде фаллоса. Он держит во рту палец, что предположительно указывает на сосание. Обычно он сидит в центре цветка, а его отличительной чертой является длинный вьющийся локон волос, кроме этого он носит рог изобилия и урну. Он символизирует очень молодое солнце, и его значение — несомненно фаллическое. Об этом свидетельствуют изображения эрегированного фаллоса, пальца и локона волос. В то же время он имеет и женские атрибуты и является тем, кого мы можем назвать истинным любимцем матери. Достаточно любопытно, что Даже когда он переодевается в старца, то носит с собой корзину. Этот Гарпократ символизирует детскую стадию существования в Уроборосе;  он сосунок,  пойманный в материнском кольце.   Его отец — дух ветра, мертвый Осирис, и поэтому он относится к матриархальной стадии уробороса, где нет отца как личности, а только великая Исида.

     Расчленение Осириса и кража его фаллоса, позднее приписываемая Сету, являются самыми древними частями ритуала плодородия. Исида возмещает недостающий член деревянным фаллосом и вслед за этим оплодотворяется мертвым Осирисом. Мы можем восстановить этот ритуал следующим образом: когда оторванные и разбросанные по полям части тела Осириса обеспечивают плодородие на год, не достает фаллоса. Ибо Осириса лишили его фаллоса, который забальзамирован и сохраняется до последующего повторения праздника плодородия. Но именно от этого забальзамированного фаллоса Исида зачинает ребенка Гора. Поэтому для Гора-ребенка, также как и для Гора-бога солнца, боле важно то, что Исида была его матерью, а не то, что Осирис был его отцом.

     То, что Царица Библа отождествлялась с Хатор, имеющей голову коровы, а Исида получила голову коровы, предав Гора и Осириса, завершает картину. В Книге Мертвых содержатся напоминания о страшной Исиде, где говорится о "мясницком ноже, которым Исида отрезала кусок плоти от Гора",[40] и о "тесаке Исиды".[41]

     И опять, когда нам говорят, что Гор предотвратил "наводнение, вызванное его матерью",[42] — это только подтверждает ее разрушающий характер.

     То же самое мы находим и у Хатор. Она появляется как гиппопотам и как корова. Первоначально гиппопотам был священным для Сета, но миф об Осирисе рассказывает, как он перешел к фракции Осирис-Гор. Здесь также вопрос состоит в том, чтобы одолеть Великую и Страшную Мать в личине беременного гиппопотама и в ее превращении в хорошую мать, корову.

     Ужасный аспект Исиды уничтожается и трансформируется лишь только тогда, когда Гор, как сын своего отца, обезглавливает страшную Исиду, сестру Сета. После этого бог мудрости Тот наделяет ее головой коровы, символом хорошей матери, и она становится Хатор. Как таковая она является хорошей матерью и покорной женой патриархального века. Ее власть делегируется ее сыну Гору, наследнику Осириса, и через него — патриархальным Фараонам Египта, ее ужасная сторона подавляется в бессознательное.

     Свидетельство этого подавления можно обнаружить в других мифологических фигурах Египта. Рядом с весами, на которых взвешиваются сердца во время Суда Мертвых, сидит чудовище Амам; или Аммит, "пожирательница мертвых". Те из мертвых, кто не прошел проверку, поедаются этой "женщиной-чудовищем"[43] и погибают окончательно. У этого чудовища весьма удивительная форма:

     "Ее передняя часть — от крокодила, ее задняя часть — от гиппопотама, и ее середина — от льва".[44]

     Таурт[45] также представляет собой сочетание гиппопотама, крокодила и львицы; только здесь более сильно выражены черты богини-львицы Сехмет. Таким образом, мертвых пожирает Ужасная Мать смерти и потустороннего мира, хотя и не в своей великолепной, первоначальной форме. Она "подавлена" и сжалась близ судных весов в образе ужаса. Как говорит Эрман,[46] она была "не той темой, развитие которой по вкусу народу".

     Дальнейшее подтверждение этому предоставляет Книга Мертвых в рассказе об Амам, представленном здесь как бог мертвых:

     "Он делает так, чтобы не росли кедры, чтобы не плодоносила акация".[47]

     Нельзя представить себе лучшего описания Ужасной Матери, если помнить, что кедр и акация символически очень тесно связаны с Осирисом, жизнь и бессмертие которого они символизирует.

     Далее ужасный аспект Исиды подкрепляется Историей о Двух Братьях, связь которой с мифом об Исиде и Осирисе широко признана и подтверждена последними раскопками в Библе. [48]

     Мы коротко перечислим моменты, которые связывают миф об Осирисе с историей о Бата. Мертвый Осирис, разыскиваемый Исидой, был найден в Ливане в Библе, кроме того он был найден как дерево; то есть, он был заключен в ствол дерева. Отсюда его доставили обратно в Египет. Основным символом Осириса является "джед столб", фетиш дерева, что само по себе достаточно примечательно для безлесного Египта; и в Библе тоже дерево, завернутое в льняное полотно, пропитанное маслом, почиталось как "дерево Исиды".[49]

     Ввоз деревьев из Ливана был одним из существенных условий для Египетской культуры и прежде всего для культа мертвых. Мы знаем о Египетской дани Царице Библа, начиная еще с 2800 г. до н. э. Бесспорно, что тесная связь между Египетскими и Сирийскими Центрами культуры уходит еще глубже в прошлое.

     Фаллическое дерево-фетиш как символ юного любовника известно нам из многочисленных мифов. Рубка деревьев являлась ритуальным актом еще в большей мере, чем жатва зерновых, означающая смерть сына, рожденного Матерью Землей. Могучая сила этого сына представленного в форме дерева, делала жертвоприношение еще более значимым и впечатляющим. Мы уже обсуждали умерщвление и повешение сыиовей-любовников-жрецов на деревьях и отмечали, что их кастрацию следует приравнивать к валке деревьев.[50]

     Правильность нашей точки зрения теперь подтверждает обратный процесс, возведение джед столба Осириса при церемониях коронации на празднике Сед, символизирующим восстановление силы Фараона.

     События в Истории о Двух Братьях происходят в Долине Кедров у Библа. Героиня, жена старшего брата Бата, пытается соблазнить его. Это — старая тема о целомудренном человеке. Бата не поддается ее уговорам; жена обвиняет его перед мужем, который после этого пытается убить своего младшего брата. Бата в доказательство своей невиновности кастрирует себя. Боги создают прекрасную жену в качестве спутницы кастрированного Баты. Бата предостерегает ее — и это примечательный момент — об опасностях моря, говоря: "Не заходи в воду, ибо море унесет тебя. Я не смогу защитить тебя от моря, ибо я женщина, также, как и ты".[51]

     Это предостережение относительно моря исключительно интересно. Мы помним, что фаллос Осириса проглотила рыба, причем рыба этого вида считалась Египтянами священной и ее нельзя было использовать в пищу.[52] говорит: "В Древнем Царстве пиктограммой краткого изложения ритуальной нечистоплотности в большинстве случаев служила так называемая рыба бунни или усач-бунни, что, по всей вероятности, соответствует lepidotus древних, а отсюда виду рыбы, которая чаще всего считалась священной".

     Знаменательно, что в большинстве ранних культов рыбы центральными фигурами являлись боги-женщины, а боги-мужчины были исключением. Это доказывают изображения рыб, увенчанных короной Хатор.

     К рыбе оксиринх питали как отвращение, так и почтение. Предполагалось, что она съела фаллос Осириса и зародилась из его ран Страбо (XVII, 818) утверждает, что как лепидотус так и оксиринй почитались египтянами. По свидетельству Кееса, документы Римской рыболовной гильдии в Фаюме доказывают правильность этого утверждения.

     Рыбоподобная форма Осириса в Абидосе подтверждает, что основным значением материнского элемента является вмещающее рыб море. Оживляющая и оплодотворяющая сила воды может быть также представлена фаллические как рыба.  Рыба являете одновременно и фаллосом, и ребенком.  Материнский уроборос появляется как море в образе Сирийской богини, которая изображается как "обитель рыб". А Греко-Беотийская Великая Мать Артемида из Иолка,  владычица диких зверей трех царств, носила платье, словно символизировавшее водное царство, так как на нем была большая рыба.

     Добрая мать — это вода, которая лелеет зародыш; она — дарующая жизнь рыба-мать, будь эта рыба ребенок, оплодотворяющий мужчина или живой индивид. В равной мере в качестве Ужасной Матери она — губительные воды засасывающих глубин, наводнение и воды пучины. Раскопки древнего Угарита (сейчас Рас Шарма, Сирия) сделали Астарту, Владычицу Моря, настолько же известной нам, как рожденную из пены Афродиту. Первозданный океан -"воды глубин" Еврейской легенды — всегда является территориальными водами Ужасной Матери. Например, пожирающая детей Лилит, соперница мужчины, которая отказывается покориться Адаму, удаляется в место, называющееся "глотка моря".[53]

     Жене Бата угрожает опасность быть унесенной волнами, то есть быть сломленной своим отрицательным характером Астарты. Первоначально, в аспекте Атаргатис, Астарта имела форму рыбы. Как Деркето Астарта также напоминала рыбу или водяную фею, и во многих из мифов она ныряет в свою родную стихию.

     В сказке о Бата, происходит именно то, чего Бата боится и чего не может предотвратить ни один женоподобный евнух. Его жена становится женой египетского царя и приказывает, чтобы кедр, отождествленный с Бата, "сердце которого покоится на его цветке", был срублен. Однако мертвого Бату воскрешает его брат, и он является в Египет в образе быка. Его снова 'убивают и из капель его крови вырастают платаны, также срубленные по требованию жены. Но на этот раз Бата попадает в рот своей жены в виде щепки от дерева, и она беременеет. Таким образом, он рождается снова как свой собственный сын от Ужасной Матери. Его усыновляет Царь Эфиопии, и в конце концов он становится Царем Египта. Взойдя на трон как патриарх, он убивает свою жену, которая была также его сестрой, и делает своего брата Наследным Принцем.

     Мы не можем здесь останавливаться ни на мотиве двух братьев, ни на теме самовоспроизводства, ни на том, в какой мере эта сказка относится к более поздней стадии борьбы с драконом и конфликта с мужским принципом. Мы хотели бы только указать на ее связь с мифом об Осирисе и с фигурой Ужасной Матери, которая скрыта в Исиде, хорошей жене и матери.

     Бата является сыном-любовником Великой Матери, как и следовало ожидать от той культурной области, к какой относится Библ. Тема целомудренного человека, рубка деревьев, самокастрация, животная форма жертвы, которую приносят в образе быка, кровавое жертвоприношение как принцип плодородия, что вызывает рост деревьев, и все это только для того, чтобы они были срублены снова — все это нам знакомо. Везде женщина "ужасна"; она обольстительница, орудие кастрации, причина двух рубок деревьев и смерти быка. Но, несмотря на все, она не только ужасна; она также плодородная мать-богиня, зачинающая от деревянной щепки, чтобы родить соблазненного, убитого и принесенного в жертву Бату как своего сына.

     Осирис, подобно Бате, имеет форму дерева и быка. Поваленное дерево является его символом, и кроме того, что кедр фактически завозился в Египет из Библа, миф определенно повествует, что Осирис был найден Исидой в Библе в форме дерева и был доставлен оттуда в Египет. Весь миф определенно связывает Осириса как бога растительности с фигурами Адониса, Аттиса и Таммуза. Даже его культ является культом умирающего и возрождающегося бога.[54]

     Но сила материнского уробороса, как мы видели, в Исиде уже идет на убыль. Фигура страшной Астарты, богини Библа, ясно представленная в сказке о Бате, сменяется Исидой, доброй матерью; но рядом с ней появляется отрицательная фигура Сета, мужского принципа и брата-близнеца. Он перенимает роль убийцы. В то время как в легенде об Аттисе отрицательная мужская сторона гермафродитной, уроборической Матери Богини проявляется только как вепрь, убивающий Аттиса, в мифе об Осирисе она представлена независимо существующей фигурой и оказывается свойственной не только Осирису, но в конце концов также и Исиде.

     Рассказ о Бата представляет страшную сущность Великой Матери как сущность женщины в целом. Но с прекращением матриархального правления египетских цариц и с появлением патриархального Гора, бога-солнца, стоящего за фараонами, Исида постепенно сливается с архетипом Доброй Матери, которая стояла во главе патриархальной семьи (Рис.18). Ее магическая сущность как воскресительницы своего брата и мужа была отодвинута на задний план.

     Важное подтверждение всему этому дали ставшие известными недавно Ханаанские мифы, которые были обнаружены во время раскопок в Рас Шарма. Мы затронем здесь только те их моменты,-которые касаются символизма уробороса и Великой Матери.

     Олбрайт [55] установил, что Ханаанская религия, по сравнению с религиями соседних государств, оставалась сравнительно примитивной и локальной. В качестве примера он приводит факт, что отношения богов друг к другу, и даже их пол, варьируют; далее он отмечает тенденцию ханаанской мифологии сводить вместе противоположности, то есть, например, бог смерти и разрушения является также богом жизни и исцеления, точно так же, как богиня Анат является разрушительницей и, в то же время, богиней жизни и воспроизведения. Уроборическое совпадение противоположностей выражается в этом наслоении положительных и отрицательных черт, мужских и женских качеств.

     Три богини Ашерах, Анат и Аштарот являются просто тремя различными, но неотчетливыми проявлениями архетипа Великой Матери. Ашерах — враг героя Баала и мать чудовищ пустыни, явившихся причиной его смерти, и в то же самое время она — противник Анат, сестры-богини Баала. Но здесь так же, как и в случае с Исидой, мать-возлюбленная и сестра, губительница и помощница являются неразделимыми аспектами. Архетип пока еще не разделился и не принял четких очертаний различных богинь.

     Подобно Исиде, Анат воскрешает своего мертвого брата-мужа и побеждает злобного брата Мот-Сет. В Аштарот, имя которой Олбрайт переводит как "выводящая овец", мы можем узнать первичный образ Рахель, мать-овцу. Но Аштарот и Анат в одно и то же время являются девственницами и матерями людей, "великими богинями, которые зачинают, но не рождают, то есть богинями, вечно плодородными,  но сохранившими девственность; таким образом, обе они — матери-богини и божественные куртизанки". Наряду с этим все трое являются зловещими богинями секса и войны, их кровожадность соперничает даже с воинственностью Хатор и индусской Кали. Более поздняя картина обнаженной богини, скачущей верхом на лошади и размахивающей пикой, ярко представлена в эпическом цикле о Баале. После того, как она устроила резню рода человеческого, "крови было так много, что она шла по ней, утопая по колено, даже по шею свою. Под ее ступнями были человеческие головы; над ней, подобно саранче, летали человечески руки; в своем чувственном восторге она украсила себя, увешавшись головами и прицепив отрубленные руки к своему поясу". Ее радость от кровавой бойни описывается все более садистским языком: "Ее печень разбухла от хохота, ее сердце переполнилось удовольствием, печень Анат была полна ликования".[56]

     Как для всех богинь этого типа, кровь является росой и дождем земли, которая должна напиться крови, чтобы быть плодородной. В Аштарот мы также можем распознать первичный образ Владычицы Моря; она представляет собой более ранний и дикий образ морской богини Афродиты, и в одной Египетской сказке[57] боги, которым угрожает море, привозят Сирийскую Астарту в Египет, чтобы ее можно было умиротворить почитанием.

     В ханаанской мифологии соединены вместе не только рождение и смерть, но и вновь появляется первоначальная гермафродитная форма уробороса в отношении между мужской утренней звездой, Астар или Аттар, и женской вечерней звездой, Иштар Месопотамии.[58]

     Двуполость божества является примитивной чертой, как и сочетание девственности и плодородия у богинь, и плодородия и кастрации у богов. Мужские черты женщины все еще сосуществуют бок о бок с женственными чертами мужчины. Если богиня держит в одной руке лилию, женский символ, а в другой — змею, мужской символ, то это полностью согласуется с тем, что служащие ей евнухи являются мужчинами-проститутками, танцорами и жрецами.[59]

     Таким образом, в Ханаане мы находим все черты канона, сформированного уроборической фигурой Великой Матери и неполной дифференциацией мужского принципа.

     Крито-Микенская культура также является типичной сферой господства Великой Матери; группы символических и ритуальных особенностей, характерные для Египта и Ханаана повторяются в Финикии, Вавилонии, Ассирии и в Ближне-Восточных культурах в целом, как у хеттов, так и у индейцев. Эгейская культура образует связующее звено между Египтом и Ливией, с одной стороны, и Грецией и Малой Азией, с другой. Для нас не имеет никакого значения, как волны культуры распространялись исторически, потому что для нашей темы имеет намного большее значение чистота архетипического образа, чем вопрос первенства.

     Нам приходится полагаться, главным образом, на изобразительные свидетельства Крито-Микенской религии, потому что тексты пока еще не расшифрованы; но здесь сравнительная интерпретация символов снова доказывает свою ценность и приводит нас к архетипу Великой Матери. В Крито-Эгейской культуре господствует фигура Великой Матери как богини природы; первоначально ей поклонялись в пещерах, и ее жрицами были женщины. Она была владычицей гор и диких зверей. Для нее были священными змеи и существа подземного мира, но птицы тоже символизировали ее присутствие. В особенности ее символом служил голубь, и она до сих пор остается богиней-голубем, как Афродита и как Дева Мария (голубь Святого Духа). Зарождение ее культа, очевидно, уходит назад к Каменному Веку, на что указывают меховые одежды, использовавшиеся во время обряда. Ее характер Великой Матери раскрывается в одеждах богини и ее жриц и в женском костюме в целом, оставлявшем груди открытыми; этот характер также очевиден в многочисленных сохранившихся изображениях матерей в образе животных. Мифологическое значение этих рисунков коров с телятами и коз с молодняком на фаянсе,[60] несомненно связано с мифами, которые дошли до нас из Греции через Крит. Мы уже упоминали, что молодой Зевс был критским Зевсом-ребенком, которого выкормила коза, корова, сука или свинья, представлявшие Гею, Мать Землю, на попечение которой он был отдан.[61]

     Центральной фигурой великого Критского культа плодородия является бык, мужской инструмент достижения плодородия, а также его жертва. Он является главным действующим лицом охоты и праздничных игр; его кровь — это кровь жертвоприношений; его голова и рога, наряду с обоюдоострым топором или лабрисом, священным орудием для жертвоприношений[62] являются типичными символами Критских святилищ. Этот бык символизирует юного бога, сына-любовника Великой Матери, которая, как Европа в Греческой мифологии, владычествовала на Крите. Она является супругой Критского быка, в образе которого Зевс похитил ее.

     Так же как Эшум кастрировал себя лабрисом, чтобы убежать от Астронои, иначе известной как А старта- Афродита, так и Титаны убили Загрея-Диониса лабрисом.[63]

     Это — инструмент священной кастрации. С его помощью приносили в жертву быка, позднее служившего заменой Дионису. Его неолитическая форма сохранилась в кремниевых ножах, которыми галлы Малой Азии кастрировали себя, а также в кремниевом ноже, приписываемом Сету. В более поздние времена жертвоприношение, кастрация и расчленение проводились уже не на человеческих жертвах, а на животных. Вепрь, бык и козел символизировали богов Диониса, Загрея, Осириса, Таммуза и т. д. Обезглавливание быка «последствие было заменено принесением в жертву фаллоса, и подобным же образом его рога стали фаллическими символами. В Египте голову священного быка Осириса-Аписа использовать в "Ищу не разрешалось, ее бросали в Нил; и это согласуется с мифом о том, что фаллос Осириса, после его расчленения, исчез в Ниле. Связь между фаллосом и головой имеет величайшее значение в мифологических стадиях развития сознания.[64]

     Здесь достаточно сказать, что они могут символизировать друг друга, и что обычно голова быка символизирует человеческий фаллос. Эту замену проще понять, если знать, что бык все еще появляется в современных сновидениях как архетипический символ сексуальности и плодородия.

     Существует достаточное количество подтверждений нашего мнения, что на Крите ритуал плодородия первоначально также исполнялся Великой Матерью и ее сыном-любовником и заканчивался принесением его в жертву, но впоследствии на замену пришло жертвоприношение быка. Отдельные детали приобретают смысл, только если вставить их в целостную картину, а именно, архетипическое господство Великой Матери. Как и повсюду, Великая Мать богиня Крита, Деметра Греков как владычица подземного мира, является также богиней смерти.[65]

     Умершие, названные Плутархом "деметриори", являются ее собственностью; ее земное лоно является лоном смерти, но вместе с тем и лоном плодородия, где зародилась вся жизнь.

     Приравнивание Таммуза, Аттиса, Адониса, Эшмуна и т. д. к критскому Зевсу, кроме того, подкрепляется высказыванием, приписываемым Теодору из Монсуэтии:

     "Критяне обычно говорили о Зевсе, что он был принцем, его разорвал дикий вепрь, и он был погребен".[66]

     Вепрь является типичным символом обреченного сына-любовника, и убийство вепря — это мифологическое представление принесения его в жертву Великой Матери. На Этрусском бронзовом рельефе Великая Мать изображена в своей первоначальной форме как Торга, душащая обеими руками львов и широко расставившая ноги в ритуальном эксгибиционизме.[67]

     Этот же фрагмент показывает и охоту на вепря, известную нам по критским и греческим картинам времен господства Крита.

     Забой вепря — древнейший известный нам символ умерщвления сына-любовника Великой Матери. Здесь богиня плодородия выступает свиньей, и это в равной мере верно и в отношении Исиды, а позднее и в отношении элевсинской Деметры. Когда богиню-свинью вытесняет корова и вместо свиноподобной Исиды, например, которая все еще была связана со свиноподобным Сетом, появляется Хатор-Исида, в это же время и вепрь также заменяется быком.

     Как мы видели, жатва и рубка деревьев являются эквивалентами смерти, расчленения и кастрации в ритуале плодородия; и на Крите обламывание веток и срывание фруктов, сопровождаемые оргиастическим священным танцем и причитаниями занимают важное место в обрядах.[68]

     Таким образом, устанавливается канон последующих празднеств Адониса, во время которых жрецы носили женские одежды. Кроме того, ритуальное обновление царского титула на Крите, после каждого "большого года", состоящего из восьми лет правления, представляет близкую параллель египетскому празднику обновления Сед.

     Точно так же, как обновление царского титула следует интерпретировать в качестве последующей замены первоначального принесения в жертву царя года, так и на Крите мы также можем проследить путь, ведущий от его кастрации и ежегодной смерти к замене их на человеческую, а затем на животную жертву и, в конце концов, к празднику обновления, когда царская власть восстанавливалась ритуально. Вероятно, таким образом можно объяснить человеческие жертвоприношения Минотавру, царю-быку Крита, согласно Греческой легенде, первоначально состоявшие в дани из семи юношей и девушек, а также чувства к быку царицы Пасифаи, матери Минотавра.

     Из Египта, Африки и Азии и даже из Скандинавии накапливаются свидетельства, что человеческое жертвоприношение обеспечивало и продлевало силу царя.[69]

     На Крите, как и в Египте, набирающий силу патриархат с сосредоточением власти в руках царя и его вельмож, несомненно, разрушил сюзеренитет матери-богини. В ходе этого процесса годичное Царствование было заменено властью одного царя, хотя вначале ему приходилось продлевать его силой оружия, но позднее оно стало беспрерывным царским правлением, продолжение которого освящали искупительные жертвоприношения и ежегодные обряды пролонгации и полного обновления.

     Мы показали, что Крито-Микенская эра поклонения Великой Матери стыкуется с Малой Азией, Ливией и Египтом, но ее связующие звенья с греческим мифом и легендарной историей теперь представляются в совершенно ином свете. Историческая точность мифов доказывается снова; сомнения относительно их правдивости исходят из эпохи, когда были утеряны все знания об эгсйской культуре. И опять Бахофен оказался единственным, кто, благодаря своей проницательности в отношении мифа, на основании исторических свидетельств понял истинное содержание Критской культуры даже прежде, чем был выявлен фактический материал об Эгейской цивилизации.

     От Европы и ее близости с быком, с критским и додонским  Зевсом и с Дионисием мифология выводит всю мрачную критскую дистастию:  Минос,  Радамант и Сарпедон.  Ее братом был Кадм, следов истории которого в Греции мы пока еще не обнаружили. Оба они — дети Агенора, царя Финикии, среди предков которого были Ливия, дочь Эпафа, и его мать Ио, странствующая молочно-белая лунная корова Микен. В Египте Эпафу поклонялись как быку Апису, а Ио — как Исиде.

     Историческая связь между Ливией, Египтом, Финикией, Критом, Микенами и Грецией выражается в генеалогии. Точно также мы можем видеть символическую и мифологическую последовательность: белая луна-корова, микенская Ио, является египетской Исидой и критской Европой, в то время как с ними связаны критский бык Зевс-Дионис, египетский бык Апис и Минотавр.

     Настолько же значимой является история Кадма, легендарного брата Европы, который пришел из Финикии, чтобы основать город Фивы. Это с ним Геродот связывает переход мистерий Осириса-Диониса из Египта к Пифагору; другими словами, Геродот прослеживает происхождение более поздних греческих мистерий и их пифагорейских и орфических предшественников через Финикию обратно к Египту. Он также связывает додонского Зевса, фаллического Гермеса и до-греческий или пелагический культ Карибов на острове Самотраки с Осирисом в Египте и с Амоном в Ливии. Прежде эта связь отрицалась наукой, но сегодня она очевидна, так как культурная неразрывность, которая связывает Ливию и Египет через ханаанскую Финикию и Крит с Грецией, подтверждается множеством фактических доказательств.

     Основатель Фив Кадм находится в союзе с Афиной, но его отношение к Афродите и ее мужу Аресу крайне двойственно. Он убивает хтонического дракона, сына Ареса, но женится на Гармонии, дочери Ареса и Афродиты. Корова с лунным серпом вместо рогов, ведущая! его из Дельф, основанных Критянами, к месту, где должны будут возведены Фивы, и которую он там приносит в жертву, является древней матерью и лунной богиней до-греческих времен. Она руководит его жизнью и жизнью его детей и оказывается более могущественной, чем его помощница Афина.[70]

     В дочерях Кадма просматривается образ древней богини-коровы Афродиты, и в них проявляется ужасная мифологическая сила Матери Богини. Одной из его дочерей является Семела, мать Диониса. Даже несмотря на то, что как смертная любовница Зевса, она погибает в его молнии, она остается богиней, родившей бога. Его вторая дочь — Ино. В приступе безумия она бросается в море вместе со своим сыном Милекертом. Милекерт относится к циклу обреченных сыновей-любовников, их убивают и оплакивают, им поклоняются посредством оргиастических обрядов. Его третьей дочерью является Агава, мать Пентея; она также страшная мать, ибо в безумии оргии убивает и разрывает на куски своего сына и, торжествуя, уносит его окровавленную голову. Сам Пентей становится Дионисом-Загреем, расчлененным богом, которому он пытался противиться. Четвертая дочь — Автоноя, мать Актеона, юного охотника, который нечаянно увидел девственную Артемиду в ее наготе и, охваченный ужасом, бежал от нее в образе оленя, только для того чтобы быть разорванным на куски своими собственными гончими. Снова превращение в животное,  расчленение и смерть.  Девственная Артемида,  богиня лесов, является до-греческой формой Страшной Матери богини, так же, как и Артемида Эфеса, Беотии и т. д.

     Таковы дочери Кадма, во всех них мы видим страшное влияние грозной Афродиты. Единственный сын Кадма — Полидор, его внук — Лаий и правнук Эдип. И даже в том, что касается внука, - отношения мать-сын приводят к катастрофе. Но только в его случае эта роковая связь между Великой Матерью и сыном-любовником, наконец, разрывается.

     Европа и Кадм образуют один приток мифологической реки, который берет начало в Ливии (Ио) и достигает Греции через Финикию. Другой приток, также начинающийся в Ливии, ведет к Данаидам и Аргосу. Аргос, важная часть Критской культуры в Греции, ("вязан в легенде с Данаем, основателем культа Аполлона Ликейс-кого. Согласно Геродоту,[71] его дочери, Данаиды, принесли в Грецию из Египта праздник Деметры — Тесмофорию. Тесмофория и ее мистерии - это празднество плодородия. Их центральной деталью была яма, представлявшая лоно Матери Земли. В эту яму-лоно бросали  подношения, а именно: сосновые шишки, фаллосы дерева-сына и живых свиней, являвшихся потомством беременной Матери Земли свиноматки. В яме кишели змеи, постоянные спутники Великой Матери. Они всегда ассоциировались с горгоновым лоном. Затем зловонные останки свиней поднимали наверх и, согласно вековым обрядам плодородия, торжественно разрывали на куски и разбрасывали по полям.

     Бахофен убедительно показал, что Данаиды в связи с тем, что они убивали женихов, навязанных им силой, относятся к сфере "эмансипированной" матери-девственницы. Лишь только Гиперменестра, вопреки их взаимному соглашению, не убила своего мужа, и с ней любовные взаимоотношения в мифологии становятся вопросом личного решения. Соответственно, она становится первой в ряду матерей таких героев, как Персей и Геракл. Эти герои ниспровергают отрицательную власть Великой Богини и основывают мужскую культуру. Они оба относятся к типу героев — сыновей богов-мужчин. В дальнейшем им оказывала помощь Афина. Миф о Персее — это миф о герое, победившем символ матриархального господства в образе Ливийской Горгоны, как позднее Тесей в случае с Минотавром.

     Так, в потомках Ио, хотя не только в этой ветви мифологии, конфликт между матриархальным и патриархальным миром представлен как эпическая история и персонализирован как семейная история в Греческих мифах о героях. Несомненно, научное исследование истории и религии сегодня было удовлетворено уменьшением количества этнологических группирований; но с психологической точки зрения, которую интересует развитие человеческого сознания, смена стадии Великой Матери и ее сына-любовника новой мифологической стадией является не случайным историческим, а неизбежным психологическим событием. Соотнести новую стадию-с определенной расой или национальной группой невозможно, как; это видно сегодня. Ибо бок о бок с преодолением архетипа матери, в греко-индо-германской культуре стоит его не менее полное соответствие в древнееврейско-семитской.

     Покорение архетипа матери занимает свое надлежащее место мифе о герое, и позднее мы это обсудим. Сейчас же мы должны более внимательно рассмотреть стадию Великой Матери и ее господства над сыном-любовником.

     Мифологическая и историческая связь между крито-эгейской областью и Грецией очевидна и в других фигурах греческого мифа. Страшная богиня Геката является матерью пожирающей людей Эмпусы и ламий, которые сосали кровь юношей и поедали их плоть; Но эта трехтелая, уроборическая Геката, владычица трех царств) неба, земли и подземного мира — является учителем искусства магии и разрушения Кирки и Медеи. Ей приписывают способность заколдовывать и превращать людей в животных и насылать безумие, дар, который присущ ей, как и всем богиням луны. В Элевсине мистерии Великой Матери праздновались женщинами довольно мирно, но в культе Диониса это происходило кровавым образом; а оргиастическое раздирание на части быка или козла с поеданием окровавленных кусков как символический акт оплодотворения простирается от Осириса к Дионису-Загрею и Орфею, Пентею и Актеону. Как гласит орфическое присловие: "Жертва должна быть разорвана на куски и съедена".[72]

     Мать-богиня является владычицей диких зверей, выступает ли она как Таврополос, вступающая в схватку с быками и душащая змей, птиц и львов, на Крите и в Малой Азии, или как Кирка, которая порабощает людей, превращенных ею в животных.

     То, что поклонение Земле и Богине Смерти часто связано с болотистыми районами, Бахофен интерпретировал как символ существования во влажных условиях, в которых, уроборически говоря, живет дракон, пожирающий ее потомство сразу же, как только она производит его. Война, бичевание, кровавые подношения и охота являются лишь более мягкими формами поклонения ей.  Великая Мать такого типа не обнаруживается лишь в доисторические времена. Она господствует в элевсинских мистериях более позднего времени, и Эврипид еще знает Деметру как гневную богиню, разъезжающую в колеснице, запряженной львами, под аккомпанемент вакхических трещоток, барабанов, цимбал и флейт. Она достаточно мрачна, чтобы стоять очень близко к Азиатской Артемиде и Кибеле, а также к египетским богиням. В Спарте Артемида Ортия требовала человеческих жертвоприношений и порки мальчиков; человеческие жертвоприношения требовались также для Таврической Артемиды; а в честь Эфесской Артемиды женщины устраивали ночные танцы, во время которых вымазывали лица грязью.

     Никаким "варварским" богиням здесь не поклоняются с "чувственными" и "азиатскими" обычаями; все эти вещи являются просто глубоко залегающим пластом поклонения Великой Матери. Она богиня любви, обладающая властью над плодородием земли, людьми, скотом и урожаями; она также осуществляет контроль над всеми Рождениями и таким образом является в одно и то же время богиней судьбы, мудрости, смерти и подземного мира. Повсюду ее обряды безумны и оргиастичны; как владычица диких зверей она правит всеми существами мужского пола, которые в образе быка и льва поддерживают ее трон на высоте.

     Существует множество изображений этих богинь, демонстрирующих свои половые органы в ритуальном эксгибиционизме,[73] как в Индии, так и в Ханаане, как, например, изображения Египетской Исиды или Деметры и Баубо греков. Обнаженная богиня, "томно лежащая на земле и отдавшаяся любви" — ранний вариант Великой Матери, но в уродливых женщинах-идолах времен неолита можно видеть еще более ранние ее варианты. Ее атрибутом является свинья, очень плодовитое животное; и на ней, или на корзине символ женщины, как и рог изобилия — богиня сидит, широко расставив ноги, даже в великой Элевсийской мистерии. [74]

     Свинья в качестве примитивного знака Великой Матери встречается не только как символ плодородия, на очень ранней стадии ее можно встретить также в виде космической проекции:

     "Еретическое изображение небесной женщины в виде свиньи, в пасть которой заходят дети-звезды, подобно тому, как свинья поедает свое потомство, можно найти в очень раннем, в лингивистическом отношении, драматическом тексте, сохранившемся в ложной гробнице Сети 1 в храме Осириса в Абидосе".[75]

     Исида, подобно Нут, как и Коче Когти (небесная дева),[76] появляется как "белая свинья",[77] а голова старого бога Сета интерпретируется как голова свиньи.[78] В Трое Шлиманн нашел фигуру свиньи, усыпанную звездами,[79]очевидно, представляющую небесную женщину как свинью, культ свиньи как матери-богини оставил после себя многочисленные следы.

     Наверное, самой примитивной и самой древней из связанных со свиньей ассоциаций является таковая с женскими половыми органами, которые даже на греческом и на латыни назывались "свинья", хотя эту ассоциацию можно проследить еще дальше, к примитивному названию раковины каури.[80]

     Образ Исиды, сидящей с широко расставленными ногами на свинье, продолжает линию через Крит и Малую Азию к Греции. Говоря; о Крите, где свинья вскормила Царя Миноса, Фарнелл говорит:

     "Критяне считают это животное священным и не едят его мяса; а мужчины Пресса отправляют тайные обряды со свиньей, делая ее первым подношением жертвоприношения".[81]

     То, что сирийцы Гиераноля во времена Луциана могли дискутировать о священности или несвященности свиньи, является просто признаком невежества и упадничества. Ее священность подтверждается не только барельефом матери-свиньи, обнаруженным в Библе [82] и, вероятно, относящимся к культу Адониса, но даже в большей мере финикийским обычаем не употреблять в пищу свинину и приносить в жертву свиней в годовщину смерти Адониса. Фрезер[83] продемонстрировал идентичность Аттиса, Адониса и Осириса и их отождествление со свиньей. Повсюду, где принятие в пищу свинины запрещено, а свинья считается нечистым животным, мы можем быть уверены в ее первоначально священном характере. Ассоциация свиней с плодородием и сексуальным символизмом сохранилась и по сегодняшний день там, где сексуальные вопросы все еще отрицательно описываются как "свинство".

     Керени привлек внимание к связи свиньи как "маточного животного" земли с Деметрой и Элевсином.[84]

     Однако интерес автора исключительно к греческой мифологии не позволяет ему достаточно ясно выделить архетипический характер этого явления. Важно вспомнить, что, когда Элевсину разрешили чеканить свою собственную монету, в качестве символа мистерий была выбрана свинья.[85]

     Большой праздник Афродиты в Аргосе, когда женщины наряжались мужчинами, а мужчины надевали фату, называлось "Истерия" в честь связанных с ним жертвоприношений свиней.

     "Во время празднований этих годовщин жрицы Афродиты доводили себя до состояния дикого исступления, и термин Истерия стал отождествляться с состоянием эмоционального расстройства, которое ассоциировалось с такими оргиями... Слово Истерия употреблялось в том же смысле, что и Афродизия, то есть как синоним праздников этой богини".[86]

     Мы можем также упомянуть, что именно Афродита в ее первоначальной сущности Великой Матери насылает "Манию Афродизии". (афродизиак – средство усиливающее половое чувство)

     Это не только подчеркивает связь архетипа Великой Богини с сексуальностью и "истерией", но еще более важно то, что гермафродитное празднество с его взаимообменом полами и одеждой называлось "Гибристика". Отречение патриархальной Греции от гибридного, уроборического состояния выражено в этом названии, которое,  как предполагается, происходит от одного корня со словом гибрис ("разврат", "безобразие").

     Таким образом, свинья символизирует женщину, плодоносное и восприимчивое лоно. Как "маточное животное" она относится к земле, зияющей яме, которая во время Тесмофории оплодотворяется через жертвоприношение свиньи.

     К символам пожирающей бездны мы должны отнести лоно в его угрожающем аспекте, сверхъестественные головы Горгоны и Медузы, женщину с бородой и фаллосом и паука, пожирающего мужчин. Открытое лоно является пожирающим символом уроборической матери, особенно когда оно связано с фаллическими символами. Скрежечущая пасть Медузы с кабаньими клыками совершенно отчетливо выдает эти черты, в то время как выступающий язык очевидно связан с фаллосом. Кусающее — то есть, кастрирующее — лоно представляется челюстями ада, а змеи, извивающиеся вокруг головы Медузы, являются не личностной составной частью — лобковыми волосками — а агрессивными фаллическими элементами, характеризующими пугающий аспект уроборического лона.86а

     К этой группе символов можно отнести паука, не только потому, что самка пожирает самца после совокупления, но также потому, что он в целом символизирует женщину, которая расставляет сети на неосмотрительного мужчину.

     Этот опасный аспект значительно усиливается элементом плетения, как в случае Богинь Судьбы, вьющих нить жизни, или Норны, плетущей паутину мира, в которую попадает каждый мужчина, рожденный женщиной. И наконец мы приходим к покрывалу Майя, которое и мужчины и женщины считают "иллюзией", засасывающей пустотой, ящиком Пандоры.

     Повсюду, где пагубный характер Великой Матери превосходит ее положительную и созидательную сторону или равен ей, и везде, где ее разрушительная сторона — фаллический элемент — появляется вместе с ее плодородным лоном, на заднем плане все еще действует уроборос. Во всех этих случаях юношеская стадия Эго еще не пройдена, и Эго еще не отвоевало независимости от бессознательного.

Отношения между сыном-любовником и Великой Матерью

     В отношениях юного любовника к Великой Матери мы можем различить несколько стадий.

     Самая ранняя из них отмечена естественной покорностью судьбе,. силе матери или уробороса. На этой стадии страдания и горе остаются анонимными; юные, подобные цветам, боги растительности, обреченные на смерть, все еще слишком близки к стадии приносимого в жертву ребенка. Этой стадии свойственна благочестивая надежда природного создания на то, что он, подобно природе, возродится через Великую Мать, благодаря всей полноте ее милости, без всякого участия или заслуги с его стороны. Это стадия полного бессилия перед лицом уроборической матери и ошеломляющей силы судьбы, как мы до сих пор находим это в греческой трагедии и особенно в фигуре Эдипа. Мужественность и сознание пока еще не завоевали независимости, а уроборический инцест уступил место матриархальному инцесту юности. Смертельный экстаз полового инцеста симптоматичен для юношеского Эго, еще недостаточно сильного, чтобы противостоять силам, символизируемым Великой Матерью.

     Переход к следующей стадии осуществляется "борцами". Их страх перед Великой Матерью является первым признаком центре-версии, формирования "я" и стабильности Эго. Этот страх выражается в различных формах бегства и сопротивления. Первичным символом бегства, все еще выражающим полное превосходство Великой Матери, является самокастрация и самоубийство (Аттис, Эшмун, Бата и т. д.). Здесь позиция неповиновения, отказ любить все равно приводит именно к тому, чего хочет Ужасная Мать, а именно к жертве фаллоса, хотя эта жертва делается в отрицательном смысле. Юноши, которые в ужасе и безумии бегут от требований Великой Матери, в акте самокастрации выдают свою постоянную фиксацию на центральном символе культа Великой Матери, фаллосе; и они предподносят его ей, хотя и с возражениями сознания и протестом Эго.

     Неприязнь к Великой Матери, как выражение центроверсии, можно ясно видеть в образах Нарцисса, Пентея и Ипполита. Все трое противятся пламенной любви великих богинь и наказываются ими или их представителями. В случае Нарцисса, который отвергает любовь, а затем роковым образом влюбляется до безумия в свое собственное отражение, поворот к самому себе и прочь от всепоглощающего объекта с его настоятельными требованиями достаточно очевиден. Но выдвинуть эту акцентуацию и любовь к своему собственному телу на исключительно видное место — недостаточно. На этой стадии существенной и непременной чертой является стремление Эго-сознания, которое начинает осознавать себя, стремление всего самосознания, всего размышления видеть себя как в зеркале. Формирование "я" и осознание "я" начинаются по-настоящему, когда  человеческое сознание развивается в самосознание. Самоанализ характерен для пубертатной фазы человечества, так же, как и для пубертатного периода индивида. Это — необходимая стадия человеческого знания, и только тенденция к задержке на этой стадии имеет фатальные последствия. Разрыв фиксации на Великой Матери посредством интроспекции является символом не аутоэротизма, а центроверсии.

     Нимфы, которые тщетно преследуют Нарцисса своей любовью, являются просто олицетворением обольщающих сил, и сопротивление им равнозначно сопротивлению Великой Матери. Значение фрагментации архетипов для развития сознания мы рассмотрим в другом месте. В греческих мифах мы можем видеть, как происходит эта фрагментация. Ужасный аспект Великой Матери почти полностью подавляется, и за чарующим образом Афродиты можно уловить лишь его проблески. И сама Афродита уже больше не выступает в своем надличностном величии; она раскололась и воплотилась в образы нимф, сирен, водяных фей и дриад, или же она выступает как мать, мачеха или любимая, как Елена или Федра.

     Это не значит, что в истории религии этот процесс всегда является абсолютно четким. Нашей исходной точкой является архетип и его отношение к сознанию. Однако хронологически нимфы — то есть частичные аспекты архетипа — могут с такой же легкостью появиться до исторического поклонения архетипу матери, как и после. Структурно они остаются частичными аспектами архетипа и являются его психическими фрагментами, даже несмотря на то, что историк может указать на культ нимф, предшествующий культу Великой Матери. В коллективном бессознательном все архетипы одновременны и существуют бок о бок. Только лишь с развитием сознания мы приходим к определенной иерархии в рамках самого коллективного бессознательного. (См. Часть II)

     Нарцисс, обольщенный своим собственным отражением, в действительности является жертвой Афродиты, Великой Матери. Он уступает ее роковому закону. Система его Эго раздавливается исходящей от нее ужасной инстинктивной силой любви. То, что она заимствует его отражение, чтобы обольстить его, делает ее только еще более вероломной.

     Пентей — еще один из этих "борцов", которые не могут успешно осуществить героический акт освобождения. Хотя его усилия направлены против Диониса, судьба, определенная ему за его грехи, показывает, что его истинным врагом является Великая Мать. Тесная связь Диониса с оргиастическим поклонением Великой Материи с ее сыновьями-любовниками, Осирисом, Адонисом, Таммузом и т.д. хорошо известна. Мы не можем здесь останавливаться на двойственном образе Семелы, матери Диониса, но Бахофен говорит о взаимосвязи Диониса с Великой Матерью, и современные исследования подтверждают его точку зрения в этом:

     "Дионису поклонялись в Дельфах как младенцу или купидону в корзине для просеивания зерна. Его культ — это хтонический культ с богиней луны Семелой в качестве Матери Земли. Так как он родился во Фракии и обосновался в Малой Азии, где влился в культ Magna Mater, то возможно... что широко распространенный исконный культ, относящийся к первоначальной до-греческой культуре, продолжил в нем свое существование".[87]

     Героический Царь Пентей, так гордящийся своим здравомыслием, пытается с помощью своей матери, ближайшей родственницы Диониса, противиться оргиям, но ими обоими овладевает дионисово безумие. Ему достается судьба всех жертв Великой Матери: охваченный безумием он облачается в женскую одежду и присоединяется к оргиям, после чего его мать в сумасшедшем бреду принимает его за льва и разрывает на куски. Затем она, торжествуя, уносит его окрававленную голову домой — напоминание о первоначальном акте кастрации, который сопровождал расчленение трупа. Таким образом его мать, вопреки велению ее сознательного разума, превращается в Великую Мать, в то время как ее сын, несмотря на сопротивление, оказываемое его Эго , становится ее сыном-любовником. Безумие, переодевание в женскую одежду, а затем превращение в животное, расчленение и кастрация — здесь вся архетипическая судьба; Пентей, прячась на верхушке сосны, становится Дионисом-Аттисом, а его мать — Magna Mater*.

     Образ Ипполита занимает место рядом с образами Пентея и Нарцисса. Из-за любви к Артемиде, из-за целомудрия и любви к самому себе, он, пренебрегая любовью своей мачехи Федры, пренебрегает Афродитой. По велению его отца и при участии бога Посейдона его постигла смерть, когда собственные кони волоком протащили его по земле.

     Мы не можем здесь остановиться на более глубоком конфликте, бушующем в Ипполите, между любовью к своей матери, царице Амазонок, и к своей мачехе, сестре Ариадны, этот конфликт объясняет его сопротивление Федре и его преданность Артемиде. Мы только представим краткий анализ мифа в том, что касается нашей темы. В связи со вторичной персонализацией миф, представленный Еврипидом в виде драмы, превратился в личностную судьбу с наложением деталей личного характера. Но все же он остался достаточно понятным, чтобы его можно было проследить обратно к его истокам.

     Отвергнутая Афродита и отвергнутая мачеха идут рука об руку. Они представляют влюбленную Великую Мать, которая преследует сына и убивает его, когда он оказывает сопротивление. Ипполит привязан к девственнице Артемиде - не к первоначальной матери-девственнице, а к Артемиде как к духовному образу, как к "подруге", которая напоминает Афину.

     Сам Ипполит находится на стадии решающего сопротивления Великой Матери. Он уже осознает себя молодым мужчиной, борющимся за самостоятельность и независимость. Это ясно видно из того, что он отвергает заигрывания Великой Матери и ее фаллическую, оргиастичную сексуальность. Однако его "целомудрие" означает намного большее, чем неприятие секса; оно выражает приход к сознанию "высшей" мужественности, в противоположность "низшей" фаллической разновидности. На субъективном уровне — это сознательное осознание "солнечной" мужественности. Бахофен противопоставляет ее "хтонической" мужественности. Эта высшая мужественность связана со светом, солнцем, взором и сознанием.

     Любовь Ипполита к Артемиде и к целомудрию природы отрицательно характеризуется его отцом как "добродетельная гордыня" и " самообожание ".[88]

     То, что Ипполит относится к тому, что мы назвали бы юношеским обществом, находится в полном соответствии с этими характеристиками. Позднее мы остановимся на упрочении мужского принципа посредством мужской дружбы, а также на значении "духовной" сестры для развития мужского сознания. Однако в случае Ипполита неповиновение юноши заканчивается трагедией. В персоналистической интерпретации это означает, что Афродита отомстила за себя; клеветническим обвинениям отверженной им мачехи верит его отец Тесей; она убивает себя, а отец проклинает своего сына. Автоматически Посейдон должен выполнить данное Тесею обещание и удовлетворить его желание, убив Ипполита. Это довольно бессмысленная история происков Афродиты, ничуть не трагическая с нашей точки зрения, имеет совершенно иное содержание, если ее интерпретировать психологически.

     Ипполит так же не может сохранять свою позицию неповиновения, как Эдип не может выстоять против героического инцеста со своей матерью. Сила Великой Матери, безумие любви, насылаемое Афродитой, сильнее, чем сопротивление его сознательного Эго . Его волокут собственные лошади — то есть, он падает жертвой мира инстинктов, покорением которых он так гордился. Лошади — что достаточно характерно, представленные кобылами - исполняют беспощадную волю Афродиты. Когда знаешь, каким образом Великая Мать вершит свое мщение в мифах, то эта история предстает в соответствующем обрамлении. Самоувечье и самоубийство Аттиса, Эшмун и Баты; Нарцисс, умирающий от самовлюбленности; Актеон, подобно множеству других юношей, превращенный в зверя и разорванный на куски — все это по своей сути одно и то же. И будь то Антон, сгорающий в огне своей собственной страсти, или Дафнис, томящийся неутолимым желанием, потому что не любит девушку, посланную ему Афродитой; интерпретируем ли мы смерть Ипполита, которого понесли его собственные лошади, как безумие, любовь или возмездие — в любом случае центральным фактом является месть Великой Матери, подавление Эго скрытыми силами.

     Характерно также, что Посейдон, даже если лишь косвенно, является орудием в руках Афродиты, за очарованием которой скрывается Ужасная Мать. Именно Посейдон посылает из моря страшного быка, который до безумия пугает лошадей Ипполита, и те волокут своего хозяина к смерти. Снова мы встречаемся с фаллической фигурой Сотрясателя Земли и владыки пучины, компаньона Великой Матери. Афродита ищет возмездия, потому что Ипполит в растущей гордости Эго-сознания "презирает" ее и провозглашает ее "нижайшей среди божественных".[89]

     Мы уже встречали такую ситуацию в нареканиях Гильгамеша по отношению к Иштар. Но в противоположность фигуре Ипполита — весьма отрицательного героя — Гильгамеш с его более сильно развитой мужественностью является настоящем героем. Поддерживаемый своим другом Энкиду, он ведет жизнь героя, совершенно независимую от Великой Матери, в то время как Ипполит остается бессознательно связанным с ней, хотя открыто не повинуется ей и отвергает ее своим сознательным разумом.

     Борющемуся за самосознание юноше теперь приходится иметь собственную судьбу, в той мере, в какой он является индивидом, и Для него Великая Мать становится неверной и несущей смерть. Она выбирает для своей любви одного юношу за другим, чтобы потом уничтожить. Таким образом, она становится "шлюхой". Священная проститутка — которой в действительности является Великая Мать как сосуд плодородия — приобретает отрицательный характер непостоянной шлюхи и разрушительницы. С этим начинается великая переоценка женского принципа, после чего его превращение в отрицательный принцип в патриархальных религиях Запада доводится до предела. Рост самосознания и укрепление мужественности отодвигают образ Великой Матери на задний план; патриархальное общество раскалывает его, и в сознании сохраняется только картина доброй Матери, ее ужасный аспект переносится в бессознательное.[90]

     В результате этого разделения убийцей является уже не Великая Мать, а враждебное животное, например, вепрь или медведь, со стоящей рядом фигурой скорбящей доброй матери. Бахофен [91] показал, что медведь является символом матери и подчеркнул его тождественность с Кибелой. Сегодня мы знаем, что медведь как символ матери относится к общей группе архетипов и встречается в равной мере как в Европе, так и в Азии.[92]

     Бахофен также показал, что последующая замена медведя львом совпадает с вытеснением культа матери культом отца.[93]

     Этот круг замыкается свидетельством Винклера о том, что в астрологии бог солнца располагается в созвездии Большой Медведицы, также называемым созвездием Вепря.[94]

     Так как астрологические образы являются проекциями психических образов, то мы находим здесь те же связи, что и в мифологии. Таким образом, в дальнейшем развитии фигура Великой Матери расщепляется на отрицательную половину, представляемую в виде животного, и положительную половину, имеющую человеческую форму.

     Как Аттиса, так и критского Зевса убивает вепрь, что является вариацией темы кастрации, а также связано с запретом принятия в пищу свинины в культе Аттиса и с фигурой Великой Матери в образе свиньи. Отцовское значение вепря как мстителя, посланного ревнивым богом-отцом является более поздним. На этой стадии юного бога, обреченного на смерть, отец не играет никакой роли. На самом деле божественный юноша, не осознавая этого, является отцом самому себе, только в иной форме; другого прародителя отца, кроме самого сына, пока еще нет. Господство материнского уробороса характеризуется фактом, что "мужские" черты, позднее приписываемые отцу, все еще остаются интегральной частью уроборической сущности Великой Матери. Здесь можно упомянуть один единственный зуб сестер Грай и другие явно мужские элементы, связанные с Богинями Судьбы, колдуньями и ведьмами. Она это и свинья которая поросится, и кабан, который убивает, точно также, как борода и фаллос являются частями ее гермафродитной сущности.

     Появление убийцы мужского пола в цикле мифов о Великой Матери является эволюционным шагом вперед, ибо оно означает, что сын обрел большую степень независимости. В самом начале вепрь является частью уробороса, но в конце он становится частью самого сына. Тогда вепрь является эквивалентом самоуничтожения, представляемого мифом как самокастрация. Самец-убийца пока еще не имеет отцовского характера; он представляет собой только символ деструктивной склонности, которая в акте самопожертвования оборачивается против самой себя. Это раздвоение можно видеть в теме враждующих братьев-близнецов, архетипе разделения "я". Фрезер и Джеремиас[95] оба вполне обосновано доказали, что герой и убивающий его зверь очень часто тождественны, хотя авторы не дают объяснения этому факту.

     Тема враждующих братьев-близнецов относится к символизму Великой Матери. Она появляется, когда мужчина приходит к самосознанию, разделив себя на два противоположных элемента, один — деструктивный, другой созидательный.

     Стадия борцов отмечает отделение сознательного Эго от бессознательного, но Эго еще недостаточно устойчиво, чтобы следовать дальше к разделению Первых Родителей и к победной борьбе героя. Как мы подчеркивали, центроверсия проявляется вначале отрицательно, под личиной страха, бегства, вызова и сопротивления. Эта отрицательная позиция Эго, однако, еще не направлена против объекта, Великой Матери, как в случае героя, а обращается против самого Эго, в самоуничтожении, самоувечьи и самоубийстве.

     В мифе о Нарциссе Эго, пытающееся побороть силу бессознательного посредством интроспекции, уступает губительной любви к самому себе. Его самоубийство утоплением символизирует растворение Эго-сознания , и то же самое повторяется в настоящее время в самоубийствах таких молодых людей, как Вейнингер и Сейдель. Книга Сейделя Bewusstsein als Verhangnis и работа Вейнингера несут на себе четкий отпечаток того, что они были написаны поклонниками Великой Матери. Они роковым образом очарованы ею, и Даже в предпринятом бесполезном сопротивлении свершают свою архетипную судьбу.95а

     Архетипическая ситуация борющегося и сопротивляющегося любовника играет важную роль в психологии самоубийства у современных невротиков, архетипическими представителями которых являются мифологические борцы, а также имеет свое законное место в психологии пубертатного периода. Для этой ситуации характерны отрицание,  самопожертвование,   вселенская Скорбь обострившиеся этот период наклонности к самоубийству, а кроме того и очарование одновременно заманчивое и опасное — которое исходит от женщины. Конец. периода возмужания отмечается успешнай-борьбой героя, о чем свидетельствуют обряды инициации. Юноши, умирающие от" своих собственных рук в период полового созревания, представляют всех тех кто не выдержал опасностей этой борьбы, кто не может добиться своего и погибает в ходе испытаний инициации, которые проходят, как и всегда, только в бессознательном. Их самопожертвование и трагическое внутреннее раздвоение тем не менее, являются героическими. Борцов можно описать как  обреченных героев. Самец-убийца, стоящий за деструктивной тенденцией, все еще является инструментом Великой матери. хотя Эго не знает этого и вепрь, который убивает Адониса, является, так сказать, обретшим независимость клыком горгоны, но не смотря на  все это, Эго, хотя и убивает само себя, является более активным, более Независимым и индивидуальным, чем печальное  смирение меланхолического любовника.

     В отделении мужского антагониста от объединяющего в себе мужское и женское уробороса и в расщеплении Великой Матери на хорошую мать и ее деструктивного супруга-мужчину мы уже можем различить определенную дифференциацию сознания и разрушение архетипа. Это отделение и последующее появление конфликта между братьями-близнецами отмечает важную стадию на пути к окончательному разложению уробороса, разделению Прародителей Мира и консолидации Эго-сознания.

     Давайте снова рассмотрим изначальные, мифологические образы, отражающие это событие. Точно также как тема близнецов является определяющим фактором в египетском мифе об Осирисе и Сете и играет решающую роль в ханаанской мифологии, где она проявляется как борьба между Баалом и Мот, Решеф и Шалман — такой же мы находим ее, с персоналистическими вариациями, в Библейской истории об Иакове и Исаве и в Еврейских легендах.

     Интересно отметить, что действительно существует пиктографическое представление этой группы символов, на которое обращает внимание Олбрайт:

     "На культовой стойке примерно двенадцатого века до н. э. из Бет-Шан [Палестина] видна замечательная рельефная картина: обнаженная богиня, сидящая с расставленными ногами, чтобы продемонстрировать свой пол, держит в руках двух голубей; под ней расположены два бога-мужчины со сцепленными в борьбе (?) руками и с голубем у ног одного из них; снизу к ним ползет змея, а сбоку приближается лев".[96]

     Борьба между змеей и львом – борьба жизни со смертью — сохранилась также и в намного более позднем митраизме с тем же самым значением. Эта религия, будучи патриархальной, привнесла некоторые вариации; но в культовых изображениях жертвоприношений быка мы находим под быком тех же двух животных, змею и льва, символизирующих ночь и день, небо и землю, а по бокам расположены представители жизни и смерти, два юноши, один с поднятым факелом, а другой — с опущенным. Лоно Великой Матери, первоначально вмещавшее противоположности, представлено здесь только в символической форме, как большая чаша для вина, гарант возрождения, и к ней спешат два животных, Мужская религия, подобная митраизму, уже больше не терпит прямого представления женского божества.

     К сожалению, в настоящем контексте мы не можем показать, что и сегодня архетипы остаются все такими же могущественными силами бессознательного, какими они всегда были в проекциях мифологии. Нам хотелось бы только отметить, что изначальный образ из Бетшан бессознательно возникает в работе современного автора, Роберта Льюиса Стивенсона, где он сохраняет то значение, которое имел и тысячи лет тому назад. В повести Странная история доктора Джекиля и мистера Хайда, которая в современной персоналистической форме излагает историю мифологической борьбы между братьями-близнецами Сетом и Осирисом,[97] герой Стивенсона, доктор Джекиль делает следующую запись в дневнике. Этот отрывок формулирует тему всего произведения:

     Это немыслимое объединение в одну двух столь различных линий, эта непрерывная борьба двух враждующих близнецов в истерзанной утробе сознания[98] были извечным проклятием человечества. Но как же их разъединить?"

     Современное понимание этой психологической проблемы предоставляет психоанализ Фрейда, постулировавший противостояние инстинкта жизни и инстинкта смерти в бессознательном. Эта проблема также вновь появляется в качестве принципа противоположностей в аналитической психологии Юнга. Таким образом, здесь мы имеем один и тот же психический архетип — братьев-близнецов, сцепившихся в смертельной борьбе в лоне Великой Матери — в виде мифа, пиктографического изображения, темы повести и психологической концепции.

     Мы обобщим значение этой проблемы для развития мужественности, когда подойдем к рассмотрению различия между "Ужасным Мужчиной" и "Ужасным Отцом".[99]

     Здесь мы можем только сказать, что из-за противостояния мужчины теперь уже не превосходящей силе Великой Матери, а другому мужчине, врагу, развивается конфликтная ситуация, где впервые возникает возможность самозащиты.

     Это психологическое развитие соответствует изменению в первоначальном ритуале плодородия, который составляет подоплеку этих мифов. [100]

     Вначале юного царя плодородия убивали, его труп разрезали, куски разбрасывали по полям, а фаллос мумифицировали как гарантию урожая следующего года. Приносилась ли одновременно в жертву представительница Матери Земли — сомнительно, но вначале, вероятно, было так. Однако с увеличением власти матери богини ее представительница, Царица Земли, оставалась в живых, чтобы праздновать свой ежегодный брак с юным царем. Позднее на смену жертвоприношению, по-видимому, пришел поединок. Царь года укрепил свои позиции, и ему было дозволено защищать свою жизнь в поединке со следующим претендентом. Если он терпел поражение, то его приносили в жертву как старый год; если одерживал победу, то вместо него умирал его противник. Еще позднее, когда матриархат сменился париархатом, ежегодно или через установленные промежутки времени праздновался обряд обновления, и царя оставляли в живых, потому что искупительные человеческие или животные жертвоприношения во время праздника, который назывался в Египте "Поднятием священного джеда", делали его смерть ненужной. Таким образом, это развитие идет параллельно с развитием, которое первоначально касалось Богини-Царицы.

     Мы увидим финальную стадию борьбы между Эго-сознанием и бессознательным, когда в более поздней фазе развития женщина будет сведена патриархатом к простому сосуду, а мужчина, воспроизводя себя, станет действующей силой своего собственного возрождения.

     Однако во время переходной стадии, регенеративная сила, созидательная магия матери продолжает существовать бок о бок с мужским принципом. Она делает целое и новое, объединяет разрозненные части, дает новую форму и новую жизнь тленному и ведет за пределы смерти. Но ядро мужской личности остается незатронутым регенеративной силой матери. Оно не погибает, будто бы предвидя возрождение. Как будто бы какой-то остаток, такой как "маленькая косточка Луз"[101] из Еврейской легенды, не может быть уничтожен смертью и содержит в себе силу, необходимую для своего собственного воскрешения. В противоположность смертоносному уроборическому инцесту, где зародышевое Эго растворяется как соль в воде, окрепшее Эго пускается в жизнь после смерти. И, хотя эта жизнь дарована матерью, в то же время она загадочно обусловлена остаточным ядром Эго. Как гласит один из гимнов Ригведы:

     "Войди в землю, в мать,

     В широкую, просторную, самую священную землю!

     Мягка, как шерсть, земля для сведущих.

     Да защитит она тебя на следующем этапе пути.

     Выгни свою широкую спину, не дави вниз,

     Откройся с легкостью, впусти его свободно;

     Как мать сына подолом платья своего

     Накрой его, О земля".[102]

     Смерть — это не конец, а переход. Это — период нахождения под паром, а также убежище, предоставленное матерью. Умирающее Эго не ликует, когда находит себя "обратно" в матери, а не в бытии; оно простирает свою волю к жизни за рамки смерти и переходит через нее к следующему этапу пути, в новое.

     Однако это развитие, когда смерть не является предопределенным концом, а смертность индивида — единственным аспектом жизни, происходит уже не в прежних условиях, то есть не в отношениях юного любовника с Великой Матерью. Мужской принцип теперь Достаточно силен, чтобы достичь осознания себя. Эго-сознание уже больше не является спутником-сыном материнского уробороса, прикованным ко всемогущему бессознательному, а становится поистине независимым и способным действовать самостоятельно.

     И здесь мы приходим к следующей стадии в развитии сознания, а именно, к разделению Прародителей Мира, или к принципу противоположностей .

     [1] Это не противоречит утверждению Юнга о том, что у женщины Эго имеет женский характер, а бессознательное — мужской. Часть своей героической борьбы женщина ведет с помощью своего мужского сознания или, на языке аналитической психологии, с помощью "анимуса", но эта борьба для нее не единственная и не окончательная. Однако в отношении возникающей здесь проблемы "матриархального сознания" можно обратиться к моей работе по женской психологии.

     [2] Bachofen, Urreligion und antike Symbole, Vol. II, p.309.

     [3] Платон, Менексен, 238.

     [4] The Cambridge Ancient History, Vol. Of Plates I, p.197.

     [5] Nilsson, "Die Griechen", in Chantepie de la Saussaye, Lehrbuch der Reli-gionsgeschichte, Vol. II, p.319.

     [6] Там же.

     [7] Важные положения нашего исследования дополняет книга Юнга и Кереньи Essays on a Science of Mythology.

     [8] Przyluski, "Ursprunge und Entwicklung des Kultes der Mutter-Gottin".

     [9] Frazer, The Golden Bough, p.378.

     [10] Bachofen, op.cit., Vol. II, pp.356-58.

     [11] Там же, с.359.

     [12] Kaiser Wilhelm II, Studien zur Gorgo; Childe New Light on the Most Ancient East, PI. XIII c.

     [13] Gunkel, Schopfung und Chaos, p.46.

     [14] Самым ранним изображением такого праздника плодородия вполне может послужить картина времен неолита в Когуле, Испания (Hoernes, Urgeschichte der bildenden Kunst in Europa, pi. on p. 154 b p.678), на которой изображены девять женщин, танцующих вокруг юноши с эрегированным фаллосом. Число девять, если оно не случайно, еще в большей мере подчеркивает характер плодородия.

     [15] Harding, Woman's Mysteries.

     [16] Чтобы избежать неправильного понимания, необходимо раз и навсегда подчеркнуть, что везде, где мы говорим о кастрации, мы имеем в виду символическую кастрацию, а не личностный комплекс кастрации, приобретенный в детстве и имеющий непосредственное отношение к мужским половым органам.

     [17] Это мнение господствовало во всем древнем мире и встречается даже на более поздних стадиях развития культуры, например, в еврейских легендах и индусской литературе.

     [18] Erman, Die Religion der Agypter, p.33.

     [19] Там же, с.77.

     [20] Roeder, Urkenden zur Religion des alien Aegypten, p. 143. А. Миф сотворения

     [21] Kees, Gotterglaube, p.7.

     [22] Erman, op.cit., p.34.

     [23] Там же, с.67.

     [24] Kees, Gotterglaube, p. 13.

     [25] Seligman Egypt and Negro Africa, p.33.

     [26] The Golden Bough, p.394.

     [27] Pietschrnann, Geschichte der Phonizier.

     [28] Albright. From the Stone Age to Christianity.

     [29] Характерно, что обряды инициации при наступлении половой зрелости всегда начинаются именно здесь: мужская солидарность помогает уменьшить силу Великой Матери. В женской психологии на этой стадии оргиастический элемент имеет другое значение, но здесь мы не имеем возможности рассмотреть этот вопрос.

     [30] Pietschrnann, op.cit., p.233. Хотя другие исследователи (A.Jeremias, Das Alte Testament im Lichte des Alien Orients; F.Jeremias, "Semitische Vol-ker in Volderasien", in Chantepie de la Saussaye, Lehrbuch der Religion-sgeschichte и не связывают это слово с келев, "собака", а предполагают, что это "жрец", однако упоминание о принесении в жертву собак в/ Исайя, 66:3 допускает возможность сравнения жрецов с собаками. '

     [31] Гильгамеш. Перев. Н.  Гумилева. [Цит. по: Ново-Басманная,  19. М.: Художественная литература, 1990. — Прим. ред.]

     [32] Moret, The Nile and Egyptian Civilization, p.96.

     [33] Там же, с.98.

     [34] Kees, Aegypten, p.35.

     [35] Erman, Religion, p.80.

     [36] Там же, с.77.

     [37] Там же. с.85.

     [38] Там же, с. 150.

     [39] Там же, с. 177.

     [40] Budge, The Book of the Dead, Ch.l53a.

     [41] Там же, гл.153Ь.

     [42] Там же, гл.138.

     [43] Budge, British Museum, Guide to the First, Second and Third Egyptian Rooms, p.70.

     [44] Budge, The Book of the Dead, p.33.

     [45] Там же, с. 135.

     [46] Erman, Religion, p.229.

     [47] Budge, The Book of the Dead, p.461.

     [48] Virolleaud, "Ischtar, Isis, Astarte" and "Anat-Astarte".

     [49] Erman, op.cit., p.85.

     [50] F/azer, The Golden Bough, Ch.XXVIII.

     [51] The Tale of the Two Brothers", in Erman, Literature, p.156.

     [52] Для обозначения слова "отвращение" служил знак рыбы. Kees (Goiter Я la Jibe), p. 63

     [53] Bin Gorion, Sagen der Juden, Vol.1, "Die Urzeit", p. 325; Scholem, Ein Kapital aus dem Sohar, p. 77; Scheftelowitz, Alt-palastinischer Bauern-glaube.

     [54] Иную интерпретацию см. ниже, с.243 и далее.

     [55] Archaeology and the Religion of Israel, p. 71.

     [56] Там же, р. 77.

     [57] Erman, Literature, pp.169 f.

     [58] Albright, Stone Age.

     [59] Там же, р. 178.

     [60] Символизм коровы и теленка обнаруживается в Египте очень рано, например, на знамени 12-го нома, места пребывания Исиды, изображена корова с теленком (Kees, Gotterglaube, p. 76).

     [61] Nilsson, in Chantepie de la Saussaye, Lehrbuch, Vol II, p. 297.

     [62] Д. Мережковский, Атлантида — Европа. Тайна запада, М.Русская книга, 1992, с. 206, 340.

     [63] Glotz, The Aegean Civilization, p.75.

     [64] См. ниже, с. 184 и далее.

     [65] Picard, "Die Grosse Mutter von Kreta bis Eleusis".

     [66] Цитируется Cook, Zeus, Vol. I, p.157, n.3; после него Merezhkovski, op.cit., p.280.

     [67] Hausenstein, Die Bildnerei der Etrusker, рис.2, 3.

     [68] The Cambridge Ancient History, Vol. of Plates I, 200b.

     [69] Frazer, The Golden Bough, Ch.XXIV.

     [70] Важный вклад в генеалогическую интерпретацию см. Philippson, "Genea-logie als mythische Form" в Untersuchungen uber den griechischen Mythos.

     [71] Книга II.

     [72] Д. Мережковский, ibid., с.384.

     [73] Picard, "Die Ephesia von Anatolien; а также Pietschmann, Geschichte der Phonizier, p.228.

     [74] Picard, "Die Grosse Mutter von Kreta bis Eleusis". В высшей степени вероятно, что мышь, как известно, почитаемая финикийцами, языческими соседями евреев, в связи с высокой интенсивностью ее размножения — качество, которое она разделяет со свиньей, была священным в отношении плодородия животным. Фрезер указывает на отрывок в Исайя (66:17), где говорится, что израильтяне тайно отмечали языческий праздник, на котором ели свиней и мышей. Это упоминание, очевидно, относится к ханаанскому обычаю, связанному с культом Матери Богини. Это подкрепляется тем фактом, что возле руки богини Картадж, признаваемой Великой Матерью, представлены изображения мышей (А. jeremias, указ. соч.). Отрицательная стороны мыши заключается в том, что она является переносчиком бубонной чумы, на что указывается в Илиаде, у Геродота и в Ветхом Завете.

     [75] Kees, Gotterglaube, p.42.

     [76] Там же, с.6.

     [77] Стела Меттерниха, в Roeder, Urkunden, p.90.

     [78] Budge and Hall, Introductory Guide to the Egyptian Collections in the British Museum, p. 130.

     [79] G.E.Smith, The Evolution of the Dragon, p.216.

     [80] Там же.

     [81] Cults of the Greek States, Vol.1, p.37.

     [82] Renan, Mission de Phenicie, pi.31; Pietschmann, op.cit., p.219n.

     [83] Frazer The Golden Bough, p.546.

     [84] Kerenyi, "Kore", p.119 (Torchbooks edn.)

     [85] Smith, The Evolution of the Dragon, p. 153.

     [86] In Hastings, Encyclopaedia of Religion and Ethics, s.v. "Aphrodisia".

     86a Ср. с танцевальными масками богини Рангда с острова Бали (Рис.19), "кровожадной, пожирающей детей... колдуньи-вдовы, повелительницы черной магии". Согласно Коврибиасу (Island of Bali, pp.326 ff.), Рангда (что значит "вдова") изображается уродливой старухой, обнаженной, с черными и белыми полосами и с чудовищно обвислыми грудями, окруженными черной шерстью. Ее длинные волосы достигают пят, и сквозь них видны выпученные глаза, кривые клыки и длинный, красный, с огненным кончиком язык маски. "На ней были белые перчатки с огромными когтями, а в правой руке она держала ткань, чтобы закрыть свое ужасное лицо, приближаясь к своим ничего не подозревающим жертвам". Сравните также с Горгоной (Рис.25).

     [87] Bernoulli, in Bachofen, Urrereligion, Vol.11, p.74.

     [88] Euripides, Hippolytus, V, 1064 and 1080.

     [89] Там же, 13.

     [90] Разделение Великой Матери на сознательную "добрую" мать и бессознательную "злую" является основным явлением в психологии невроза. В этом случае складывается ситуация, когда невротик сознательно имеет "хорошее отношение" к матери, но в пряничной обители этой любви скрывается ведьма, которая поедает маленьких детей, а в качестве награды обещает им пассивное, безответственное существование без Эго. Психоанализ обнаруживает здесь образ Ужасной Матери, внушающей ужас фигуры, которая с помощью угроз и запугивания ставит запрет на сексуальность. Результатом являются мастурбация, реальная или символическая импотенция, самокастрация, самоубийство и т. д. Не имеет никакого значений, остается ли образ Ужасной Матери бессознательным или проецируется; в любом случае сама мысль о совокуплении, о какой-либо связи с женщиной будет активировать боязнь кастрации.

     [91] Urreligion, Vol.1, pp.138 ff. (относительно его "Der Bar in den Religionen des Alterturns", 1863).

     [92] Breysig, Die Volker ewiger Urzeit.

     [93] Frobenius, Kulturgeschichte Afrikas, pp.85 f.

     [94] Winckler, "Himmels- und Weltenbild der Babylonier".

     [95] A. Jeremias, Handbuch der altorientalischen Geicteckultur, p.265.

     [95](а)  Отто Вейнингер родился в Вене в 1880 г., там же застрелился в 1903 г. В его основной работе Пол и характер (Англ, перев., 1906 г.) утверждается о духовной и моральной неполноценности женщин. Подробный рассказ о Вейнингере см. в Abrahamsen, The Mind and Death of a Genius. Работа Альфреда Сейделя Bewusstsein ah Verhangms была опубликована в Бонне в 1927 г., посмертное издание. Сейдель, родившийся в 1895 г., застрелился в 1924 г. - Прим. изд.]

     [96] Albright, From the Stone Age to Christianity, p.178.

     [97] [Эта же тема встречается в романе Стивенсона Владетель Баллантрэ. -Прим. перев.]

     [98] Имеется в виду бессознательное.

     [99] См. ниже, с.208 и далее.

     [100] Lord Raglan, Jocasts's Crime, p.122.

     [101] [Последняя кость позвоночника (as coccygis), считалась неразрушимой и местонахождением центра воскресения тела. Сравните с крестцом Осириса, который является частью столба джед, ниже, с.248. - Прим.

     [102] Гимны ригведы 10.18.45, перевод из Geldner, Vedismus und Brahma-nismus, p.70.

III




Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница