Презентация антиномии «добро/зло»


Литературные традиции трактовки антиномии «добро / зло»



страница6/27
Дата01.01.2018
Размер2.19 Mb.
ТипПрезентация
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   27
1.2. Литературные традиции трактовки антиномии «добро / зло»

в творчестве Н. Садур

Проблемно-тематическая направленность творчества Н. Садур на познание природы преимущественно зла – не эпатажное выражение маргинальных установок автора, а явление, глубоко укоренённое в культуре и в психике человека. Среди огромного числа предшественников писательницы следует прежде всего назвать художников, которые утверждали свою этическую и эстетическую приверженность к добру от обратного – изображая лики зла как ужасные, чудовищные. Например, если в искусстве Античности и Ренессанса акцент делался на величии человека и его причастности к светлому, возвышенному и прекрасному, то в Средние века, напротив, подчёркивалось безобразное, низменное и ужасное содержание тьмы и греха, как это явлено в полотнах И. Босха.

Выделим ещё несколько эпох, которые прибегали к пристальному вглядыванию в природу зла, а то и эстетизировали его. Готическое искусство, барокко, романтизм, символизм, сюрреализм и постмодернизм как явления пограничья – равно отличаются безудержной тягой к таинственному, запретному, значит, ослаблением, а затем и утратой веры в Бога, и, как следствие, – в человека. В литературе это обусловило появление типов условно отрицательного героя: «лишнего человека», бунтаря-богоборца, преступника-интеллектуала, «злого гения», а в литературе постмодернизма – героя-знака, существующего по законам текста и не отвечающего за свои поступки, как, например, в книгах Вик. Ерофеева, В. Сорокина.

Особое место в формировании «поэтики» зла занимает, бесспорно, готический роман, ставший популярным в XVIII веке. Атмосфера тайны, ужасов; призраки и вечная ночь или сумрак – делали пребывание в замке подобным сну или смерти. Овеянное древними легендами и преданиями, фамильное имение хранило память прошлых веков в картинных галереях, статуях, архивах, в «фамильных» привидениях. По выражению М.М. Бахтина, замок наполнен историческим временем, он «пришел из прошлых веков и повернут в прошлое» [59, с. 392]. Фантастическое и ужасное в готических романах создавали образ неустойчивого и непостижимого мира. Так зародился особый тип мышления, стремящийся проверить и переосмыслить философские, религиозные и этические убеждения предыдущих эпох. Готика, ставшая частью предромантизма, лишь наметила попытки снятия запретов предыдущих культур, а наибольшей глубины аналитика зла достигла в искусстве романтизма, избравшего демонизм одним из центральных мотивов.

Литературное представление демонизма в романтизме значительно отличается от религиозного, где дьявол – отрицательное существо, воплощающее силы зла (небытия) и нарушающее божественный порядок. По выражению Л. Романчук, в литературе «дьявол выступает в контексте знаковой системы как символ, метафора, олицетворяющая сложную борьбу и взаимную относительность добра и зла в душе человека и представляющая собой начало становления, сопряженное, как и всякое становление, с категорией бунта против существующего (на данном этапе) миропорядка <…> Его можно трактовать как символ сомнения, диалектического отрицания, любознательности, искушения, свободы, гордого непокорства и т.д.» [117].

В искусстве романтизма разрушается привычный архетип: антигерой перемещается во внутреннюю самость культурного героя, «становясь метафорой его бессознательной темной стороны» [31]. Приобретая «оттенок “страдательности”» [100, с. 50], такой образ вызывает невольные симпатии читателя к мятущемуся мыслителю, брошенному на борьбу со всем миром.

Духовное пространство демонического героя романтизма иррационально, добро и зло в нем неотделимы, потому борьба между ними превращается в зловещую игру. Иррациональное любопытство толкает героя к познанию зла, приобретающего черты борьбы между собой и миром, бытием и небытием.

По мнению Л. Романчук, романтической акцент сделан на концепции «бессмертия зла и вечности борьбы с ним: сопротивление злу хотя и ограничивает сферу его влияния в мире, но не может коренным образом изменить сам мир, окончательно устранив из него зло» [117]. Такое представление становится основой героического типа мироощущения: сопротивление героя, его смерть оказываются условием сохранности жизни, не позволяя свершиться торжеству зла на земле.

Особое место в литературной демонологии закреплено за образом Демона М.Ю. Лермонтова и его живописной версией М.А. Врубеля. Поэт и художник заставили сострадать могучей личности, лишенной своего места в социуме и в мироздании. Демон согрешил против Бога, но, не испытав раскаянья, не получает и шанса на спасение. Неординарный дух готов отречься от зла, от «старой мести», от «гордых дум» ради любви, но его избранницу пугает союз с демоном. А за глухость к его мукам Демон одинаково ненавидит и мир, и «мечты безумные свои» [7, с. 61].

«Влюблённый дьявол», цикл «Проникшие», романы «Сад» и «Немец» Н. Садур – это прямое наследие романтической линии литературы.

Заметный вклад в историю художественной концептуализации зла внёсли романтические баллады В.А. Жуковского, демонология Н. В. Гоголя и Э.Т.А. Гофмана, рассказы А.К. Толстого, стихи Ш. Бодлера. Писатели словно выпустили джинна из сосуда, а он перестал подчиняться «хозяину лампы».

Ш. Бодлер (1821 – 1867) в «Цветах зла» предложил плач по человеку и его несчастной душе. Центральные образы сборника Бодлера – Дьявол, смерть, бездна – сращены с природой человека и выражают его истинную сущность:

Сам Дьявол нас влечет сетями преступленья

И, смело шествуя среди зловонной тьмы,

Мы к Аду близимся, но даже в бездне мы

Без дрожи ужаса хватаем наслажденья… [1, с. 13].

Бодлеровские «качели» между эстетизацией зла и отвращением к нему, по Романчук, приводят к тому, что «уродство и красота смешиваются, меняются местами» [116], что и приводит лирического героя к трагическому конфликту с миром.

Препарирование образов ада в поэтике Бодлера отличается от средневековой образности И. Босха, прежде всего, тем, что у ходячего мертвеца Бодлера нет «дрожи ужаса» перед бездной. Ад – это лишь дополнительный источник наслаждений, не знающих этических и эстетических ограничений. Подобного рода образность в истории искусства позже воспроизводится в сюрреализме и, бесспорно, находит отголоски в творчестве Н. Садур, например, в «Червивом сынке» или в романе «Сад», где герои утрачивают ощущение нравственных границ, оставляя эмоции ужаса читателю.

В представлении Бодлера, Сатана – «борец против <…> божеского зла» [115], его тирании. К нему обращается герой с молитвой о заступничестве и помиловании в «Литании Сатане»:

О мудрейший из ангелов, дух без порока,

Тот же Бог, но не чтимый, игралище рока…

Сатана, помоги мне в безмерной беде!

Вождь изгнанников, жертва неправедных сил,

Побежденный, но ставший сильнее, чем был,

Сатана, помоги мне в безмерной беде!

Все изведавший, бездны подземной властитель,

Исцелитель страдальцев, обиженных мститель,

Сатана, помоги мне в безмерной беде!.. [1, с. 203-205].

В процитированном отрывке все страдательные эмоции приписаны темной силе, ибо Бог, по Бодлеру, изначально допустил некую ошибку, неравновесно распределив свои блага между людьми. Потому-то несчастный ищет заступничества у такого же брошенного и оболганного, а не у Бога.

Ж. Батай в работе «Литература и зло» приводит парадоксальную метафору Сартра, уподобившего Бодлера жрецу черной мессы, который «ненавидит Бога, потому что Он достоин любви, глумится над Ним, потому что Он достоин уважения; он направляет свою волю на отрицание установленного порядка, но в то же время сохраняет и более, чем когда-либо, утверждает этот порядок» [6, с. 146]. Значит, по Сартру, эпатаж и богоборчество Бодлера направлены в итоге на утверждением добра по принципу апофатики – от обратного.

Влияние Ш. Бодлера на культуру последующих эпох оказалось слишком заметным, чтобы игнорировать его. Не случайно сборник «Цветы зла» был назван манифестом литературы декаданса и предтечей творчества символистов.

В литературе символизма внимание художника привлекает осуществляемая с помощью магии и обрядов связь человека с потусторонним миром. Символисты, как и Бодлер, признали нравственные понятия равно безусловными и относительными и имели слабость к мистицизму, мечте, к легендам далекого прошлого. Например, «отблески», тени «незримого», отклики «торжествующих созвучий» [127, с. 694] из стихотворения В.С. Соловьева «Милый друг» современники восприняли как поэтический манифест младосимволистов.

Уход от житейского в грёзы искусства характеризует заветы В.Я. Брюсова «Юному поэту» (1896 г.): «не живи настоящим»; «никому не сочувствуй» и «поклоняйся искусству» [2, с. 50]. Подлинный мир у В.Я. Брюсова открывается лишь для художника: он не просто поднят над толпой и свободен от быта – он избран, его время в будущем, для которого он обязан хранить себя, одинокий и гордый, как Демон в романтизме. В творчестве символисты спасались от настроения пессимизма, доходящего до отчаяния, от одиночества, разочарования. Отсюда двоящийся мир в контрасте жизни и смерти, греха, любви и страдания, хаоса и космоса, добра и зла, прекрасного и уродливого.

В работе А. Белого «Символизм как миропонимание» отражено представление о единой сущности морали и красоты: «содержание красоты, как только мы пытаемся её оформить, оказывается связанным с этическим моментом; вернее: содержание морали и содержание красоты подчинены одной норме» [60, с. 25].

Человек эпохи декаданса преимущественно сосредоточен на себе внутреннем, поглощенном злом. Вик. Ерофеев, в комментариях к антологии «Русские цветы зла» упоминает роман Ф. Сологуба «Мелкий бес» в связи с главным постулатом декаданса: «зло имеет не социальный смысл, а широко и привольно разлито в человеческой душе. Философии надежды здесь нечего делать» [76, с. 8]. Именно от декаданса, по Ерофееву, в литературе начинается «засилье зла» [76, с. 10].

Постмодернизм и вовсе отказывается от дуальности мира: стерев все грани, отменив все оценки, человечество создало условия, в которых, раздробившись, потеряв определенность, зло не обнаруживает препятствий на своем пути и проникает во все сферы жизни.

Ж. Батай в работе «Литература и зло» рассматривает литературу как выраженную форму зла, обладающего высшей ценностью, особой «сверхнравственностью» [58, с. 16]. Философ считает, что писатель становится отмеченным печатью зла тогда, когда нарушает запреты, переступает границы дозволенного. И только благодаря этому преодолению он состоится, как и литература, «отдавшая предпочтение вызову как порыву» [58, с. 13]. Но творчество такого поэта приобретает огромное значение: «Изучать зло с целью вывести добро – не то же, что изучать добро само по себе. <...> Бороться против зла – значит оказывать ему слишком много чести» [58, с. 17].

Печатью избранности отмечена поэзия неосимволиста Ю.П. Кузнецова (1941 – 2004), который, как Н. Садур, тяготел к мистико-символической образности, к мифу, к воссозданию атмосферы допотопного ужаса перед силами хаоса. Душу лирического героя, увлечённого познанием тайн мироздания, посещают видения ада и призраки чудовищ («Видение»); в ней оживают тени убиенных предков – близких и дальних («Отцу», «Гимнастёрка», поэма «Четыреста» и т. д.), «призраки с четвёртым измереньем» («Наваждение»); нечистая сила способна уничтожить жизнь и вызывает ужас соседей-кустов («Дуб») [6, c. 74]. Герой Кузнецова живёт на «краю жизни», «на одной половице» с постоянным «предчувствием древней беды», ибо «край света – за первым углом», а «дыра от сучка подо мною / Свистит глубиной неземною» («Живу на одной половице …») [6, c. 102]

Отметим явную параллель между Ю. Кузнецовым и Н. Садур в трактовке образа Н.В. Гоголя. В «Тайне Гоголя» поэт изобразил писателя, что «вперялся очами во тьму, / но не вынес великого мрака» [6, c. 86], поэтому Вий и «несметная сила» «кувшинных рыл» охотятся за ним и после смерти, как химеры в романе «Сад» Н. Садур. И, несмотря на то, что у Кузнецова Н.В. Гоголь успевает подняться в небо, а у Садур Гоголь-памятник не пускают с пьедестала, писательница отшатнулась от бездны романтических образов зла, а Кузнецов – нет, и инфернальный мир поглотил его. Не случайно предисловие к сборнику Ю. Кузнецов завершил «вопросом грешника»: «Встанет ли солнце? <…> Такой вопрос и сейчас задают дети. И в вопросе пульсирует и мерцает ответ.

Моя поэзия – вопрос грешника. И за неё я отвечу не на земле» [6, с. 10].



Русский писатель и теоретик Вик. Ерофеев продолжил традиции Ш. Бодлера и Ю. Кузнецова, объясняя тягу к злу в современной литературе реакцией на «гиперморализм» советского и постсоветского искусства. В ХХ веке выправляется крен маятника: «Обстоятельства русской жизни всегда были плачевны и неестественны. Отчаянная борьба писателей с ними во многом заслоняла собой вопрос о сущности человеческой природы. На углубленную философскую антропологию не оставалось сил», а «мировоззренческое кредо в основном сводилось к философии надежды» [76, с. 6]. Но реальность показала бесконечные примеры зла в человеке – предательства, агрессии и конформизма: «многие ведущие писатели либо заглядываются на зло, завороженные его силой и художественностью, либо становятся его заложниками», – констатирует Вик. Ерофеев [76, с. 12].

Вслед за Ерофеевым, попытки русской культуры «соединить свои полюса» отмечает М.Н. Эпштейн. Этот процесс сопровождается взрывом и «переворотом»: «высокое и величественное обнаруживает в себе демонические черты, а низкое и малое – черты духовного подвижничества» [141, с. 22]. И далее: «Русская культура – это культура выверта и надрыва, когда противоположности не гармонично объединяются и не опосредуются нейтрально, а создают чрезмерное напряжение, которое “надрывает” своего носителя, т.е. ослабляет его в той же степени, в какой сам он несёт в себе эту рвущую его на части силу сопряжения» [141, с. 511]. М.Н. Эпштейн называет Сальери и Дон Жуана, Свидригайлова, Ставрогина, Иудушку Головлева, лирических героев А. Блока и В. Маяковского злом, куда более смердящим, нежели «партийный секретарь, поедающий свои и чужие экскременты» у В. Сорокина [141, с. 513]. Поэтому М.Н. Эпштейн настаивает на необходимости разделения понятия демонического и сатанинского, приводя в качестве аргумента римский синоним слова «демон» – гений. Лишенное однозначной нравственной окраски, демоническое находится по ту сторону добра и зла, в «экстремальной зоне наибольшего напряжения» между двумя полюсами. «Демон, – по Эпштейну, – это именно бог мгновения» [141, с. 519].

Бесспорно, оценки В. Ерофеева и М. Эпштейна субъективны, но они выражают настроения культуры рубежа ХХ – ХХI веков. Например, в антологию Вик. Ерофеева включены не только постмодернисты (В. Пьецух, Т. Толстая, Ю. Мамлеев и др.), но и классики реализма В. Шаламов, В. Астафьев, которые столь же беспомощны в предложении действенных способов преодоления зла.

Л. Петрушевская в «Песнях восточных славян», например, предлагает новую мифологию: контакт «иных миров» с маленьким человеком у неё есть проявление заботы и помощи умерших беззащитным живым родственникам. С. Соколов «пробует возможности эстетизма как формы нравственного сопротивления», предлагая совершенный стиль. У В. Попова зло вызывает зависть. С. Довлатов опирается на компромисс и отказ от подвига. Э. Лимонов уже откровенно заигрывается со злом. Герой Вен. Ерофеева, спасаясь от жизни, уходит в запой, В. Пелевина – в наркотическое путешествие. Вяч. Пьецух возрождает эстетику мениппеи и карнавала, где добро и зло перманентно меняются местами.

Таким образом, практика искусства, аккумулируя и адаптируя во времени теоретический и практический опыт предыдущих эпох, определяет себя через приятие или отрицание, усиление или переориентацию существующих представлений о природе добра и зла, давая свои частные определения этим феноменам. Рассмотрим, как это конкретно осуществляется в творчестве Н. Н. Садур.


Каталог: content -> disser
disser -> Лингводидактическая концепция релятивизации национальных стереотипов в процессе иноязычной подготовки студентов языковых вузов
disser -> Студенческой молодежи россии
content -> Шпаргалка по педагогической психологии
content -> Аннотации рабочих программ дисциплин Аннотации учебных дисциплин учебного плана Блока 1
content -> Социальные проблемы современной
content -> Социальная активность современной российской молодежи
disser -> Ценностные основания институционализации устойчивого развития современной цивилизации
disser -> Функции литературно-мифологической образности в прозе л. Петрушевской диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   27


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница