Презентация антиномии «добро/зло»


Апелляция к жанру былички и поэтике сказа в раскрытии



страница10/27
Дата01.01.2018
Размер2.19 Mb.
ТипПрезентация
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   27
Апелляция к жанру былички и поэтике сказа в раскрытии

взаимоотношений духовно неразвитого героя с мирозданием

Цикл «Проникшие» развивает тему встречи человека с хтоническим злом мира. Концептуальное единство десяти рассказам сообщает фольклорный жанр былички, который получил новую жизнь в современном городском фольклоре под названием «случай» у Л. Петрушевской («Песни восточных славян»), В. Маканина («Сюр в пролетарском районе»), в рассказах Ю. Мамлеева.

Былички повествуют о встречах людей с тем, что находится за пределами реального наблюдаемого мира [101], чаще демоническими силами, приносящими зло (реже – добро). Е.С. Ефимова акцентирует внимание на неожиданности встречи героя и антагониста и взаимном нарушении границ: антагонист вторгается в реальный мир, а герой может переноситься в «антимир» [77]. В.П. Зиновьев впервые сформулировал особенность конфликта в быличке, который основан на нарушении запретов, суеверных представлений, норм и правил поведения человека в конкретных условиях [78, с. 26]. Другой характерной особенностью жанра стала система договорных отношений между мифологическим персонажем и рассказчиком [51, с. 9]. Быличка органично включает в себя фольклорные элементы заговора, сказки, притчи, отвечающих уровню обыденного сознания.

Прямую отсылку к случаю содержат почти все рассказы цикла: «У нас в училище был такой случай с одной моей знакомой девочкой» («Блеснуло») (Разр. моя – Г. С.) [9, с. 199]. Последующие рассказы связаны с первым задачей поддержания разговора: «У нас ещё одна девочка была, Наташка Соловьева…» («Миленький, рыженький») [9, с. 202]; «Один парень нас всех удивил…» («Две невесты») [9, с. 221]. Первая реплика «Насчет дебилов» («Замерзли») как бы продолжает поднятую в разговоре тему [9, с. 216] необычного происшествия из жизни. Структура цикла воспроизводит схему «Декамерона»: подружки собрались в одном месте и рассказывают друг другу страшные, где-то услышанные или случившиеся с ними истории, отсюда несколько источников сообщений с использованием повествовательной манеры то от первого, то от третьего лица. Так выстраивается повествовательное целое.



Помимо этого, целостность создаётся наличием сквозных героев. Например, Любка Вахета («Кольца») упомянута как посетительница Ермоловского театра в рассказе «Червивый сынок»; дважды мелькает в эпизодах имя Гена. Но главное – это единство авторской концепции добра и зла: из-за, казалось бы, невинного интереса к тайному и духовной нестойкости человек становится проникшим – переступившим границу и получает с запретным знанием вирус зла: равнодушие, зависть, ненависть, жестокость, мстительность, готовность к убийству. И даже для того, кто сумел сохранить чистоту души, контакт со злом не проходит бесследно. Цикл Н. Садур вновь обращается к началу начал: где и как древний зверь просыпается в человеке. В психологическом плане Н. Садур использует приём нагнетания страшного: сначала оно мерцает в будничном, затем проявляет инициативу и, наконец, подчиняет человека своей власти.

Основной герой цикла – это пэтэушник как вариант духовно неразвитого человека. Из той же социальной среды и рассказчицы. Делясь жизненным опытом встреч с непонятным, с равнодушием взрослых, с любовью и нелюбовью, девочки совершают ошибку за ошибкой, легко идут на предательство и страдают от него; пьют, безнадежно ищут романтики, а «заглядывание» в запретное является условием их взросления. Пустота существования, отсутствие веры приводят к тому, что они томятся преимущественно телесными желаниями. Следовательно, в самом выборе основного героя цикла проясняется первое условие уязвимости человека перед силами зла – бездуховность, недостаток культуры во всех её ипостасях: речь, образование, образ жизни и мыслей, общение. Н. Садур недвусмысленно говорит об этом в статье «Догадки о народе»: «народу <…> даже лень изучать опасные ловушки внешнего мира, поэтому первый претендент на беду – это «черный, некультурный народ» [161, с. 183 – 184].

В соответствии с типом героя автор выбирает нарративную стратегию сказа, предполагающего «двухголосое повествование, которое соотносит автора и рассказчика, стилизуется под устно произносимый, театрально импровизированный монолог человека <…>, непосредственно связанного с демократической средой или ориентированного на эту среду» [105, с. 34], следовательно, точки зрения автора и рассказчика могут не совпадать. Сказовая ориентация на устную речь передана иллюзией спонтанности: повторами, нарушением последовательности, простым синтаксисом, отступлениями от основной линии повествования. Всех рассказчиц цикла объединяет интерес к необъяснимому, потустороннему, к пограничным ситуациям и состояниям, в которых оживает древняя мифологическая картина мира. Манера изложения обеспечивает циклу полифоническое многоголосие, передающее индивидуальность говорящего, его «психологическое состояние, темперамент, социолингвистические особенности» [114, с. 59] и одновременно характеризует духовную, речевую и ментальную стороны всей социальной группы.

Функционирование системы табуации в формулах обрядового фольклора

Обрядовый фольклор в цикле Н. Садур представлен не только оберегом в предисловии, но и заговорами, заклинаниями и ритуальными формами поведения, которые отражали стремление древнего человека повлиять на негативные силы природы и социума. В связи со своим практическим назначением «действенное» слово в заговоре было точным, сильным, ритмически организованным и именно в таком качестве мыслилось как имеющее силу воздействия на природу и человека: текстам-формулам «приписывалась магическая сила, способная вызвать желаемое состояние» [36, с. 450]. Любовно-семейные заговоры имели целью организовать желаемые отношения между полами. Наговоры, обереги, присушки, отсухи, шептанья часто сопровождались ритуальными действиями: молчанием, запретом на оглядывание, выбрасыванием предмета в определённую сторону – через правое или через левое плечо и т.п. Эти жанры обеспечивали мирное «сосуществование» человека с неуправляемыми силами природы.

Испытание злом в цикле Садур изображено как обряд инициации, или, по В.Я. Проппу, посвящение юношества при наступлении половой зрелости [113, с 149-150] и связанное с ним удаление героя из дома, отчуждение от окружающих, испытания и передача сакрального знания. Ритуал проходил под руководством взрослых, заинтересованных в обретении новых полноценных членов общества.

Но в «Проникших» обряд инициации воспроизводится как процесс, организованный без участия представителей рода и с противоположной целью – забрать у жизни полноценных членов общества. Сами подростки не умеют ориентироваться в окружающем мире, поэтому зло целенаправленно идёт на контакт с ними.



Уже первый рассказ вводит тему искушения злом лёгким намёком на мистическую подоплёку реальности, отсюда и название: «Блеснуло». Лежащий на поверхности сюжет «любовного треугольника» как основная проблема подросткового периода – трансформируется в событие прикосновения к запретному, поскольку героиня рассказа Ольга, «девушка боевая», зачем-то отбила у соперницы невзрачного Алика Горохова. Красавица привыкла выбирать сама – стремительно и с напором. Динамичный глагольный эпизод «выбора» изображен рассказчицей как нападение: «Зашли в гости…», Ольга «увидела…», «повисла…», «напилась…», «прогнала…», «проснулась…», «вспомнила…» [9, с. 200]. И этим «захватом» нарушила равновесие среды. Её «манёвры» не связаны с чувством: Алик кажется Ольге недостойным её внимания, и лишь стремление пополнить список «трофеев» заставляет её «позвонить на всякий случай» [9, с. 200]. Она не подозревает, что одной готовности переступить нравственные заповеди достаточно, чтобы спровоцировать активность другого «охотника». Этот невидимый, ни разу образно не явленный «некто» у Садур всегда опаснее конкретного носителя угрозы: бабы Убиенько («Чудная баба»), панночки («Панночка»), Егора и Моти («Лунные волки»), Аллочки («Уличенная ласточка») и т.д.

Переступившими героями кто-то манипулирует: Алик ожидает Ольгу «не своей волей»; «сам не звонит и гуляет с ней через силу» (Курсив мой – Г.С.) [9, с. 201]. Ольга обречёна предугадывать место неминуемой встречи. Резко меняется её жизнь: она забрасывает учёбу, теряет интерес к мужскому полу и жизни, и потенциальные женихи «стали от Ольги шарахаться» [9, с. 201].



Избавиться от наваждения героине помогает подруга, ломая алгоритм роковой заданности событий. Однажды не найдя подтверждения неизбежности, Ольга открывает в себе резерв к сопротивлению року. В итоге в рассказе «Блеснуло» реализован вариант чудесного избавления от этого: благодаря «помощнику», уже проникшая героиня отказывается от тайного знания и открывающихся с ним новых возможностей и не вступает в союз со злом.

Образ духовно неразвитого героя в цикле имеет социальную подоплёку: среду формируют родители, улица и ПТУ. А равнодушие к детям становится источником потенциальной опасности. В цикле нет полноценных человеческих отношений, как и полноценных семей. Чаще всего семья представлена «ребёнком» и «матерью» – одинокой женщиной с комплексом брошенности. Мать, определяющая образ мира для девочки, занята устройством своей вечно разлаженной жизни. Судьбы детей в прозе Садур часто оказываются растоптанными грехами и преступлениями ближайших родственников: «И почему это самые любимые люди так любят отнимать последнее?» [10, с. 208] – вопрошает рассказчица в «Вечной мерзлоте».

Понимание безразличия «неопытной, недалекой мамы» [9, с. 221], пропивающей со своими любовниками небогатый домашний скарб, приходит к юной героине рассказа «Замёрзли» через испытание смертельным ужасом: девочка беззаботного возраста сталкивается со вселенским злом, подрабатывая на каникулах в театре – бывшей церкви. В самой подмене сакрального хронотопа профанным кроется святотатство. Садур, «обморочно любящая театр, на этот раз показывает его с изнанки – с хозяйственной части, где реквизит и декорации отделены от духовного словесного содержания лицедейства и обнаруживают свою оборотную сущность» [122, с. 225]. Слоняющийся по двору дебил оказывается не церковным юродивым, через уста которого говорит Господь, а ключником потустороннего мира. Голос дебила героиня слышит «как из пропасти», «как будто стихию подземную» [9, с. 219]. Очерствевшие, «замерзшие» люди не замечают, что всё вокруг – ад, а дебил – его правитель, который волен как угодно распорядиться святынями и жизнью людей.

Центральный эпизод рассказа – символическое спасение Христа. Иисус-реквизит оказывается в аду, умирает, а девочка, не знакомая со Священной историей, инстинктивно спасает распятье, с нежностью, согревая его своим участием: «Тогда я перчатку содрала и рукой ему глазки отерла, щечки, ротик и бородку» [9, с. 218]. Так обнажается базовая оппозиция: ключник потустороннего мира / деревянный Христос. Ключник обдаёт жаром ада: «И стала раскаляться моя комната <…> А если я шевельнусь, я обожгусь, потому что зной обтекает меня, а если я изменю положение, он вопьется» [9, с. 221]. Вопль девочки «Мамочка моя родная!» – так и остался не услышанным: «Не бери в голову! – сказала мама и тук-тук-тук пошла, тоненькая, на свидание» [9, с. 221]. Но пережитой ужас оборачивается «добром» – интуитивной верой: ведомая внутренним голосом, девочка в последний миг выскакивает из объятий сжигающего зноя.

Рассказ «Кольца» развивает тему «добра» как мистических оберегов. События интерпретируются пэтэушницей Ларисой, склонной к философским обобщениям, но без претензий на особое знание жизни: «Я могу привести много примеров про сны и кольца, но я запутаюсь. Поэтому я возьму только свою любовь и свою дружбу» [9, с. 211]. Жизнь Ларисы и её подруги Любки ничем не заполнена, кроме переживаний растущего организма, поэтому они легко поддаются искушениям. И хотя сдержанная и более взрослая рассказчица передаёт характер Любки оценочными определениями «невменяемая», «бесконтрольная» и «воля», они так похожи, что их путают даже мамы. И испытание им выпадает одинаковое: вдали от дома обе сразу же влюбились – слепо, безрассудно, в первых встречных.

Когда недостаёт знаний, жизненного опыта, и рядом нет мудрого советчика, человек начинает ориентироваться по «тайным знакам». В судьбе каждой героини есть своё кольцо – буквальное и фигуральное. У Любки это «черненькое, мятое, с грязным водянистым камушком» [9, с. 212] колечко, найденное на арбузном поле. У Ларисы – серебряное обручальное кольцо на руке избранника Левана. Две змейки на его кольце выдают в Леване искусителя. А метафорическое «кольцо» – это судьба, виток жизни, которому суждено повторяться.

Как подсказка судьбы позиционирована и сила снов. От постыдных отношений с женатым мужчиной Ларису спасают три вещих сна, в которых Леван предстаёт в восходящей градации «умирания»: «как убитый», «сейчас заплачет» [9, с. 214]; «полумёртвый, отдаётся чужим движениям» [9, с. 214]; наконец, застывший в дверях истукан, «не своей волей вышедший к нам из мрака» [9, с. 215].

По нарастающей меняется в сюжетах снов-подсказок и состояние самой рассказчицы: радость сменяется криком неузнавания любимого в первом сне; затем – отчаянием от безуспешных попыток выпросить у него помощи. Мотив крови, пролитой по вине соперницы во втором сне, настраивает на грядущую муку и позор. Именно после этого сна у Ларисы возникают мысли о смерти как освобождении от мурока. Бешеная Любка подхватывает эту мысль с радостью, соразмерной её энергии наслаждения жизнью. Любка – истинный провокатор: не имея возможности красиво жить, она предпочитает красиво умереть: «Он некрасивый! Мужик. А мы с тобой будем в одном гробике такие красивенькие, молоденькие, как близняшки!» [9, с. 214]. Любой человек испытывает страх перед двумя стихиями: жизнью и смертью. Страх перед жизнью может быть объяснен отсутствием опыта и перспектив. Страх перед смертью напоминает каждому о его жизненном замысле. Любка не боится смерти не потому, что исполнила свое предназначение, – она об этом даже не подозревает, и её радостные призывы к смерти – то же самое искушение злом.

В соответствии с традициями фольклора к прозрению приводит третий сон: «Ведь можно так жить! Найти хорошего парня. Родить детей. А это – зачем?!» [9, с. 215]. Подсказка снов и колец лишает рассказ запланированного сюжетом ужасного финала: «Я все поняла. Раз кольцо сделано таким, и раз Леван его носит, то ничего не будет. Ничего. Я не знаю, как это объяснить. Но ничего не будет. Никогда» [9, с. 216]. Опознав и отвергнув зло, Лариса получает освобождение от непосильной ноши. Она выдерживает испытание при поддержке внешних сил, заинтересованных в спасении неокрепшей души. И хотя Н. Садур не называет и эти силы, их присутствие ощутимо.

Но в мифической истории Ларисы не все концы сведены с концами: «знаки» должны были помочь Любке избавиться от роковой страсти к Саше, который, подобно Толику из «Незрелых ягод крыжовника» Л. Петрушевской, пытался использовать любовь девочки, чтобы погубить её невинность. Рассказчица спасителем называет случай («совсем какая-то фантастика» [9, с. 216]): найденное на Черных Землях кольцо оказывается таким ценным, что из-за него всю её семью «поставили на гособеспечение» [9, с. 216]. Но на самом деле это объяснение призвано оправдать логику основного тезиса рассказчицы о силе колец и снов. Кольцо в жизни Любки мало что меняет: она объедается и толстеет больше прежнего. А истинная причина избавления – участие подруги. Лариса, любя Любку, напомнила Саше об уголовной статье за растление несовершеннолетних, и он отступился перед законом.

Мотив кольца не предполагает сюжетной завершённости. Подруги пребывают в растерянности: «мы не знаем, как нам жить дальше», Любка «не желает учиться в каком-то ПТУ, как она выразилась…» [9, с. 216].

Таким образом, кольцевая композиция рассказа, повторы ситуаций и снов, варьирование образов-символов и их наивная интерпретация становятся ключом к пониманию замысла автора: всё в мире взаимосвязано, не стоит пренебрегать голосом интуиции – будь то природа, сопротивляющаяся разрушению, или бытие, защищающее незлобивые души подруг. Онако подлинно духовная жизнь – это постоянное напряжение, работа, отречение от лёгких соблазнов, приобщение к культурным ценностям и радостям профессии – и здесь уже нужно полагаться не на случай и приметы, а на свои силы и знания.

Контакт с демоническими силами может оказаться неопасным, если герой находит верную линию поведения: помнит старинные ритуалы и обереги. Повествователь в быличке «Миленький, рыженький» не без юмора сообщает о встрече с языческим олицетворением зла – с домовёнком. Этот бытовой демон, вмешивающийся в ведение хозяйства, связан с обрядами, соблюдение которых гарантирует «покровительство» мистических сил, в противном же случае он становится причиной болезней и даже смерти, и на Руси было принято задабривать домовых.

Наташка Соловьева, трудолюбивая, терпеливая, скромная, – в рассказе изображена с симпатией. Снимая угол у бабки-спекулянтки, она словно попадает в избушку Бабы Яги. Сварливая старуха явно «не в себе»: то деньги за квартиру по дому разбрасывает, то «муку просыплет, будто бы нечаянно» [9, с. 202]. В фольклорных приметах просыпать муку означало болезнь или голод, но ведьма заставляет выметать муку, а «веником из комнаты выметать сор значит счастливый успех в предприятии, а иногда приобретение богатства» [21, с. 68]. Любое движение вещи бабка сопровождает вопросом: «к худу или к добру?», а по ночам ругается с чудными писклявыми голосами – будто оправдывается. Как и всякой нечисти, ей положено иметь кота, и кот этот особенный: при появлении Мурзика в доме «она как-то собраннее, злее, работает больше» [9, с. 203]; деньги за жильё требует только тогда, когда кота нет. Зато все встречи Наташи с чудесами происходят в присутствии Мурзика. Мотив денег, которыми хозяйка терзает постоялицу, предполагает идею откупа от злых сил, но для благополучного финала истории важнее соблюдение обрядовости и добрая душа девочки. Наташка «умирала от страха каждую ночь», но терпела и никому ничего не рассказывала, не задавала лишних вопросов, а только слушала и запоминала.

Девочка оказывается на распутье, о котором говорил В.Я. Пропп в «Исторических корнях волшебной сказки». Ей открываются два направления: темный потусторонний мир и светлый мир земной [113, с. 146-147]. От страха и снотворного Наташа погружается в пограничное состояние полусна-полуяви («Сон души! Бесовская дрянь!» [9, с. 206]) и даже получает промежуточное имя – Сплюшка.

Но демон на поверку оказывается милым: девочка «видит малюсенького непонятно кого, личико у него было, а сам какой-то рыженький, грязненький, какой-то тряпочкой обмотанный <…> Она видит, что он на неё немножко похож, и что-то ласковое появилось, и в то же время страшно до кошмара какого-то <…> мордочка, как у Наташки, носик, бровки, как у нее самой!» [9, с. 206-207].

Дружить с непонятным, не умея его одолеть, – такая форма поведения заложена в древней бессознательной природе человека. Сама того не зная, девочка подкупает домового смирением и сорочкой, сшитой к зачёту в училище. Встреча с демоном изображена в рассказе комично: девочка и домовёнок перетягивают на себя одеяло, а нечистая сила игрушечного роста требует от неё заветного вопроса – к добру или к худу он явился? и по-детски угрожает: «Спрашивай, а то как дам!» [9, с. 207]. И «не запнувшись, тут же, как наученный, как пионерчик», предсказывает своим детским голосочком: «Маленькой к добру» [9, с. 207]. И через два дня судьба «маленькой» Наташи счастливо меняется: она переезжает к своему жениху. Незащищенность подростка, её простодушное терпение и неопытность, ласковое и небрезгливое отношение к чумазому «гулящему» Мурзику – располагают к себе домового, и он опекает слабое существо, устраивая его судьбу вопреки воле могущественной хозяйки дома.

Значительный корпус рассказов в цикле включает древние магические ритуалы колдовства и «чёрной магии», к которым осознанно прибегает слабое существо в состоянии горя и отчаяния. Это оформляется в ситуацию заигрывания с хаосом.



Рассказ «Шелковистые волосы» открывает тему духовной миссии материнства, требующую в жестоком мире истинного героизма. В сюжетной схеме рассказа вычленяется ситуация Авраама «наоборот»: неверующая Елена, боясь потерять сына, колдовством пытается погубить сына близкой подруги, а затем и её саму. Так обычная женщина стала ведьмой. Не случайно в рассказе актуализирована колдовская символика волос, к которым Н. Садур относится с мистическим трепетом6: в «Немце» волосы служат символической платой за ночь с любимым; в «Чудесных знаках спасения» на волосы Нины покушаются соседи-мучители. В других произведениях акцентируется внимание на длине и цвете волос. А в пьесе «Сила волос» волосы обретают самостоятельную сущность, умеют мыслить, любить, чувствовать опасность и гибнут от злой воли людей. Апологетом зла в пьесе является обладательница локонов, которые, как было отмечено в теоретической главе, означают извилистый, неправедный духовный путь.

В рассказе «Шелковистые волосы» длинные волосы Елены входят в набор атрибутов колдовства в одном ряду с иглой, воткнутой в сердце жертвы на фото, пуговицей, зарытой в землю, страшными заклинаниями («Бог злой, демон злой, клянись небом, клянись землёй») [9, с. 210].

Мифологическое сознание, расценивающее болезнь невинного дитя как действие чьего-то злого умысла, предлагает и способы его нейтрализации: один из них связан с белой магией, другой – с «чёрной». Если «чёрный» искуситель Елены в рассказе не явлен, то противоборствующая сторона представлена образом бабки-ведуньи, указавшей на причину болезни ребёнка и на способ избавления: надо найти зарытую в заветном месте пуговицу и «выбросить её с размаху подальше».

Эпизод решающей битвы построен на резком контрасте: жертва злого умысла плачет от предательства бывшей подруги и пытается воззвать к её совести. Ведьма же сначала «потупила глаза», «застонала и закрыла лицо руками», а затем «с улыбкой» произнесла страшное заклятие, приводящее в силу обряд умерщвления – её душа ведома дьяволом.

Но и обиженная мать теперь под защитой: «какая-то сила швырнула женщину мою вон, она ударилась об косяк, ободрала плечо, но вылетела на улицу и размахнулась и забросила пуговицу» [9, с. 210]. В этом поединке добра и зла отражается народное представление о справедливости в противоречивой формуле «око за око». Жертва колдовства защищает своего сына теми же магическими средствами, а Бога и веру ей заменяет материнская любовь. Истинная же суть происходящего раскрывается в простой формуле: нельзя спасать одно дитя, убивая другое, ибо потревоженный хаос не оставит согрешившую душу в покое.

В тесном контакте с этой идеей находится рассказ «Злые девушки». Автор предваряет повествование эпиграфом-присушкой: «Как соль горит в огне, так сохни ты по мне» [9, с. 227]. Роковые страсти с приворотами и присушками отличают «черный», некультурный народ», падкий на ловушки внешнего мира. Две близкие подруги становятся врагами после встречи с «поджарым, резким, хриплым» [9, с. 227] немцем Гарри, настоящим зверем, рожденным в плену за колючей проволокой. О том, что это пришелец из иных миров, говорит место его рождения, сюжетная роль искусителя и приметы облика: «бледные», «прозрачные» глаза с «бешенством», «костлявая бледная рука», «белые волосы», «бледная, как вода, кровь» [9, с. 228], способность «удерживать на себе снег» [9, с. 228], что означает остывшую кровь. «В нём есть что-то фашистское», – отмечает рассказчица. Притягательность Гарри явно не от Бога и несёт в себе смерть.

Симптоматика заражения злом показана в тех же проявлениях: озноб, который предшествует сгоранию. Рассказчица сжимает колени, удерживая эротическое желание. Подобные проявления свидетельствуют о силе древнего инстинкта, усыпляющего разум и совесть. Поддавшись адскому обаянию немца, соперницы начинают низкую борьбу за самца, которую не останавливает ни давняя дружба, ни будущий ребенок Эмки. Обе становятся «проникшими». У рассказчицы, например, меняется взгляд: «Я увидела, что она мне больше не подруга» [9, с. 229]. А для «проникших» нет запретов: Эмка «присушила» зверя Гарри заговорёнными конфетами. Её соперница разгадала колдовские уловки и съела присушки сама – предала беременную подругу, и в символическом плане рассказа стала оборотнем: «тихонько, тихонько, как беленькая крыска, дохнула на него: – Гарри-и…» [9, с. 230].

В одном из интервью Н. Садур сказала: «Злые девушки» – у них ведь души мятущиеся, их злость – реакция на то, что невозможно исправить» [164, с. 41], то есть их вина – она же их беда. И не зря автор перефразирует в предисловии Пушкина: «то, что нас губит, – притягивает» [9, с. 232]7. Когда дезориентированный человек утрачивает страх перед запретами, хаос выходит из-под контроля.



Обиженный человек как канал проникновения в мир

инфернального зла

В рассказах цикла нарушение равновесия добра и зла имеет свою первопричину, и чаще всего проводником зла становится человек, обиженный социумом, судьбой или другим человеком.

Миниатюра «Две невесты» в повествовательном плане построена как противопоставление объяснимого «закона жизни» тому, что «уж совсем дико» [9, с. 223] – необъяснимо. К «закону жизни» бесхитростная рассказчица относит всё, к чему рядовой житель нашей страны притерпелся и в чём умеет обнаружить хоть какую-то логику. Скажем, перед армией не зазорно обзавестись двумя невестами, чтобы хоть одна дождалась; после Афганистана солдат бывает «чуть более нервный» и у него могут болеть раны. Но если одна невеста из двух дождалась, а парень всё равно повесился, или же служить довелось в мирной Германии, а вернулся солдат все равно чокнутый, – это уже какая-то мистика. В фабульный центр рассказа попадают эти два необъяснимых случая из армейской жизни. Рассказчица близко подходит к ощущению непонятного, но не понимает его природы и толкует на примитивном бытовом уровне.

Вместе с тем, в повествовании использованы многие устойчивые для народно-поэтического сознания приёмы маркировки зла. Во-первых, это мотив пустого взгляда, характеризующий свихнувшегося после службы в Германии брата подруги: «Я прохожу, он как вскинет лицо, и я аж отпрыгнула: “ него глаза белые!” Абсолютно белые глаза, как бельма» [9, с. 222]. Во-вторых, обозначена его хромота, которая всегда отличала нечистую силу. К характеристике прежде вежливого Геннадия добавлены грубое сквернословие, привычка к одиноким прогулкам «целыми вечерами, иногда ночами» [9, с. 222], равнодушие к девушкам и грибок на левой ноге, который разросся и мешает ходить. «Левое» как оппозиция правоте не раз отмечалась в нашем исследовании, а грибок, как известно, паразитирует во тьме, сырости и нечистотах. Следует также особо выделить образ Германии, который в прозе Н. Садур встречается в рассказе «Злые девушки», а затем получает развитие в романе «Немец». В «германской» теме сосредоточен древний архетип чужого и потому опасного места, «того света», что укоренилось в исторической памяти русского народа из-за многочисленных войн с Германией.

Найдя объяснение «чокнутости» парня в грибке, рассказчица теряет к нему интерес и переключается на не объяснённый никакой логикой случай самоубийства солдата Коли. Но неназванная обида на равнодушное государство, на девушку, не дождавшуюся солдата из армии, продолжает мерцать в авторском замысле: Коля свою обиду выплеснул протестом против себя самого, а «чокнутому» Гене в армии «прочистили мозги», и он пришел вестником потустороннего мира – «проникшим» ночным гостем, о чём несчастные жертвы пока не подозревают.

Идущий следом рассказ цикла «Синяя рука» уже служит прямым доказательством того, что социальное и бытовое зло можно до поры игнорировать, не отвечая на его провокации, но если оно тебя выбрало – беды не миновать. В «Синей руке» коммунальное чудовище Марья Ивановна, которой автор иронично адресует своё посвящение, изощрённо травит соседку Валю – худенькую, слабенькую, пьющую, не способную достойно ответить на унижения. А мучительница, напротив, «тёртый калач»: «отсидела в тюрьме за воровство и всех возненавидела, кто не сидел. Она навсегда испугалась, перекалечилась этой тюрьмой…» [9, с. 223] и теперь дублирует атмосферу тюремного кошмара, чтобы занять, наконец, позицию «пугающего». Марья Ивановна лишает соседку свободы, радости, пока не отбирает всё: у кроткой Вали сначала прекратилась вызывавшая зависть телесная жизнь, затем и сама жизнь. Но перед гибелью Валентина меняет образную ипостась жертвы: «бессильная сопротивляться бытовому террору, она начинает сочинять для деспота сюжеты катастроф, то есть в мыслях обращается к помощи зла» [82, с. 151]. Подземные токи страха и ненависти превращают милое существо в чудовище со свисающими с лица гроздьями бородавок и с синими холодными руками, которыми она душит тирана и сгорает, оставляя после себя горсть пепла.



Две смерти обеспечивают жизни кратковременное спокойствие, потому что созревают воспитанные в патологии и агрессии дети и внучки Марьи Ивановны.

Повествование в рассказе «Червивый сынок» построено в форме монолога обиженной уборщицы театра, и субъективная точка зрения здесь преобладает над объективной. Не удивительно, что квинтэссенцией зла здесь представлен мужчина, а рассуждение построено на принципе контраста высокого замысла мужчины и его низкого осуществления. Внешне мужчина призван уравновешивать мир – он силён, «красив, высок, размашист», он «приходит и закрывает собой все уродства мира, как герой» [9, с. 225]. Но в том же дифирамбическом ряду даются первые штрихи демонологической сути мужчины: «У него черные глаза, жгучий рот. От мужчины замираешь и уже не помнишь себя»; «При нём всё гаснет, вянет, остаётся бурое марево страсти» [9, с. 225].

Антитезис выделен повтором: «Но мужчина не может дать счастья, он так устроен» [9, с. 225]. И далее повествователь обосновывает оборотническую природу мужчины, что для убедительности усилено девятикратным упоминанием «маски»: «он надел маски. Он искренен в масках, он думает, это его лицо. Но это его маски для нас. Одни глазки его, а остальное – маска» [9, с. 226] и т.д.

А под маской истинная суть мужчины крайне неприглядна. Бесчувственный кнехт, искуситель и совратитель, «мелкотряский», козел, алчный наёмник, предатель, «мятежник» [9, с. 225], «Дышит в душу» [9, с. 226]; «пасть огненная», «Трагик. К гибели зовёт» [9, с. 226]; «Они сжирают нас с нашей невинностью, с будущим, с костями. Они нас растлевают и заражают смертью. Они нас выпивают и сминают, как молочный пакет. Они нас не стыдятся. Мы им не родные. Они стыдятся Бога <…> Бог знает, что мужчину укусил бес измены. Похоти. Бегства. Воли. Свободы. Измены» [9, с. 226]. И ниже: «Мужчины зарятся на наших неподросших дочерей»[9, с. 226].

Контент-анализ лексики со значением предательства и измены показывает, что основная причина смертельной обиды рассказчицы на мужчин кроется именно в измене. Мужчина изменил своему предназначению мужа, друга, героя, защитника, добытчика, отчего в его голове заводятся «черви» – тщеславие и жестокость, которые «грызут его мозги во всех извилинах и сосут серое вещество» [9, с. 227]. Мужчина – это неудачный, «червивый сынок» Бога.

А обманутая женщина, несчастная в любви и браке, ожесточается и адресует свою ненависть целому миру. Все героини цикла страдают от предательства мужчины, от связанного с этим духовного вакуума, нищеты и хамства.

Но объективно монолог выдаёт, что корень зла кроется не только в мужчине, но и в несовершенной природе женщины: она корыстна («мужчина полезен для здоровья» [9, с. 226]), агрессивна («Им надо отрубать головы» [9, с. 227]), ловко усваивает «все его гнусные игры» [9, с. 226] и эротические уловки. И не умеет прощать. Так в цепной реакции озлобленности и обиды расцветает дисгармония.

Обиженная героиня завершающего цикл рассказа «Ведьмины слёзки» замыслила просить у колдуньи лиха для бросившего её солдатика Витьки. Смена повествовательницы обусловила качественное изменение языка. Прежде простоватая сказовая речь неискушённого рассказчика здесь насыщена метафорами, передающими страшное в поэтике прекрасного, что сближает эту миниатюру с гоголевскими «Вечерами…»: заколдованное пространство, завораживающая ночь; живой, призывно поскрипывающий тротуар; настороженно молчащие дома на темной улице, где недавно пролилась кровь… В почти полной темноте девушка безошибочно находит нужный дом, хотя ориентироваться должна по цвету. Но направление движения «налево» – по ложному пути – становится принципиальной деталью в общей сказочно-фольклорной атмосфере рассказа.

В доме ведьмы всё подчинено замыслу указать на крен в «неправую» сторону: хозяйка долго не открывает; впуская в дом, оставляет дверь полуоткрытой. А когда девушка всё же переступает порог, «закрыв сумочкой сердце», – «тут же за её спиной дверь захлопнулась с шумом, как будто сердито» [9, с. 231].

Сам облик ведьмы подчёркнут такими деталями, как «пропитанная усталостью» одежда, «печально-пустой» взгляд. Кроме того она пытается заставить девушку отказаться от мести. В окна тёмного дома на гостью заглядывают цветы с жалобно лепечущими «круглыми светлыми головками младенчиков» [9, с. 232], чтобы напомнить просительнице, что и она не без греха: сделала аборт, погубила невинное дитя. Центральная сцена сюжета «предупреждения» – символический эпизод смерти голубки, которая сама себе выклёвывает сердце выросшим кривым клювом. Именно этот эпизод вызывает временное замешательство, слабость во всём теле, как после болезни. Но решимость девушки взлелеяна болью и обидой, и она тверда духом: «Всё равно, – говорит она упрямо. – Лиха ему хочу. Он меня обманул, не женился, я ребёночка своего убила. Лиха ему сделай» [9, с. 233].

Приступая к магическому ритуалу, ведьма продолжает апеллировать к жалости девушки, затевая с нею хитрую игру «про барыню, голик да веник. В детстве так играли» [9, с. 233]. Её вопрос «Нет ли в твоём сердце корысти?» – явно бессмыслен, поскольку просительница пришла с намерениями погубить обидчика. Назначение вопроса – спровоцировать заговорить, когда по условиям колдовского обряда надо молчать; удержать от чёрного дела, намекнув: «не о ком будет ей страдать, проклинать некого. Будет пустота на свете, одна ночь…» [9, с. 234].

До самого последнего момента ведьма оставляет ей шанс сказать «нет», и природа подаёт свои знаки: «Звёздочки в небе дрожат, переполох подняли» [9, с. 234]. Но страх не пробудил сомнений, не напомнил о замысле человека, и имя героини – Надежда – не оправдалось.

Исчерпав все аргументы, ведьма завершает задуманное: гонит девушку к реке, «вперив в неё пустой взгляд» [9, с. 234]. Отметим, что в эпизоде первой встречи ведьма не прибегала к дьявольской силе взгляда («глянула на неё мельком», «повернулась к ней спиной» [9, с. 231]). А теперь она «ведёт» взглядом, как гоголевская нечисть и топит, наказывает смертью за готовность к убийству.

Гибель девушки внешне не меняет мир, с палубы пассажирам не видна «белая старуха с поднятым вверх лицом и бессильно поникшими руками» [9, с. 234]; на пароходе распевают гимн жизни и любви «О, Марекьяре»; по реке «проплывают радостные огоньки» – солнечные блики. И только усталая ведьма гонит их, зная, что это призраки падших душ, застрявших между мирами, и не будет им покоя и прощения: «Уйди, любимым разве делают лихо?» [9, с. 235].

Главный парадокс повествования состоит в том, что позиции добра здесь занимает ведьма, которая плачет, нарушая мифологическую логику: зло плачет по заблудшим душам, по несовершенству человека и мира, где нет у него соперников. А творить справедливость ведьма умеет только силой зла, потому и страдает: «Хорошо доброте – она светлая, открытая, нечего ей бояться – в ней одна радость. А когда в страдании обращаются ко злу, кто знает, какие муки оно, пробужденное, выносит, бродя на поводу у боли и несправедливости» [9, с. 235].

Таким образом, в цикле Н. Садур реконструируется древняя мифологическая картина мира, где добро и зло – вечные соперники в борьбе за душу человека. Эти антиномии онтологичны. Абсолют Добра сконцентрирован в Боге, Христе как образах и как идее доброты, участия, дружбы. Добро требует соблюдения табу. Зло также существует помимо сознания субъекта, но получает особые полномочия при его непосредственном участии. Абсолютное зло выражено абстракцией, на которую ссылаются конкретные представители зла.

Фольклорные образы добра и зла имеет целью напомнить, что причина торжества хаоса кроется в тварном человеке: он тёмен, слаб духом, пренебрегает сакральными запретами. Основной канал проникновения зла в человека – сфера низовой психики – фрейдовское «оно». Сверхсознательное – совесть, религия, родовые нравственные заповеди – заметно атрофированы: большинство героев Н. Садур оказываются неспособными к распознаванию зла и тем более – к противостоянию ему. Хаос легко подчиняет себе человека, пренебрегающего духовным развитием, проникает в душу через обиды, страх и ненависть, через грубое слово и чёрные мысли.

Все случаи противостояния злу опираются на любовь, веру, чувство долга и героический порыв, открывая новую духовную глубину просветлённой и преображённой личности. Полноценный соперник зла – это герой, отдающий жизнь за чэдную землю. Но победа ценой смерти не окончательна: для преодоления недремлющего хаоса требуется постоянное возобновление героической ситуации.

Нарушение равновесия в функционировании антиномии «добро/зло» в цикле «Проникшие» обусловлено несколькими формами активности проявления зла: во-первых, это нецеленаправленное действие, подобное вирусу, угрожающему любому существу («Замёрзли»). О приближении к опасной зоне свидетельствует испуг, а проявление любопытства становится уже синдромом заболевания и сопровождается ознобом, жаром и сгоранием.

Во-вторых, зло может прицельно охотиться за выбранной жертвой. Как правило, в этот ряд попадают герои-провокаторы без духовного иммунитета, импульсивно стремящиеся взять от жизни своё («Блеснуло», «Злые девушки»). Но от жертвы, защищенной дружбой, любовью или собственной добротой («Волшебная сила колец», «Миленький, рыженький») зло отступает, смиренно «ложится калачиком» у ног. Подобно античному герою, персонаж Садур либо смиряется с роковыми обстоятельствами, либо проявляет героизм сопротивления злу.

В-третьих, зло проникает в душу с «пятнышком» («Брат Чичиков», «Ведьмины слёзки»), и жертва становится союзником зла. А всей полнотой злой воли обладает не имеющий облика изобретательный инициатор зла.

За проникновение в неизведанное, за контакт со злом человек может заплатить своей жизнью, но его смерть никого не останавливает в тяге запретному. Н. Садур показала замкнутый круг: от предательства, боли и страха человек творит зло близким людям и становится еще более несчастным, поэтому завет «не буди лихо» – звучит лейтмотивом её цикла и нравственным императивом всего творчества.




Каталог: content -> disser
disser -> Лингводидактическая концепция релятивизации национальных стереотипов в процессе иноязычной подготовки студентов языковых вузов
disser -> Студенческой молодежи россии
content -> Шпаргалка по педагогической психологии
content -> Аннотации рабочих программ дисциплин Аннотации учебных дисциплин учебного плана Блока 1
content -> Социальные проблемы современной
content -> Социальная активность современной российской молодежи
disser -> Ценностные основания институционализации устойчивого развития современной цивилизации
disser -> Функции литературно-мифологической образности в прозе л. Петрушевской диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   27


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница