Постпозитивизм в международных отношениях



Скачать 425.92 Kb.
страница5/5
Дата12.02.2018
Размер425.92 Kb.
1   2   3   4   5
Эшли говорит - наоборот. На самом деле, существует только одно – воля к власти, реализуемая в дискурсе. И эта воля к власти и есть гегемония. То есть, гегемония первична, она не дополняет собой политическую власть буржуазии как экономического класса эксплуататоров. Не дополняет, она не служит подсобным элементом, хотя и автономным. Гегемония является единственным содержанием вообще мирового процесса. То есть, вообще, по большому счёту, существует только гегемония или контргегемония.
Соответственно там бы, где бы речь ни заходила об описании международных отношений, где бы речь ни заходила о дискурсе в отношении международных отношений, Эшли говорит – мы видим сразу волю к власти. И эта воля к власти интеллектуалов первична по отношению к воле к власти политиков и даже буржуазии и капитала. Это капитал служит агрессивным садистам-интеллектуалам, и не они обслуживают политическую власть, которая тупа и бессмысленна, а это на самом деле, политическая власть, чиновники, которые представляют собой шутов гороховых (Обам, других политических деятелей), служащих этой глобальной гегемонистической воле к власти, которая живёт как раз в интеллектуалах, а не где-то вне их.
Иными словами, в тексте, иными словами, в дискурсе и, иными словами в этом стремлении создать неравновесную ассиметричную модель разговора, где обязательно кто-то будет внизу, а кто-то будет вверху. Что хочет сказать Эшли? Что на самом деле в человеческой природе (вслед за Ницше) существует стремление к насилию и подавлению, насилию над слабым и торжестве. И вот эта человеческая природа в форме воли к власти выражает себя не столько в экономике (в буржуазной конкуренции), не столько в политическом стремлении занять руководящие посты, сколько в самой человеческой природе, в разговоре, в языке. Когда человек говорит, он обязательно подчинённые члены предложения во фразе подчиняет существительному, унижает глагол, уже сказуемое, а уж не говоря о второстепенных членах предложения, которые просто оказываются в положении рабов. На самом деле, сам язык, которым мы оперируем, является формой гегемонии, постоянно воспроизводимой гегемонии.
И, соответственно в международных отношениях, на самом деле и Соединённые Штаты Америки, и однополярный мир, и мировое правительство, всё это не заказчики гегемонистского дискурса, а рабы и такие вот нанятые актёры этого гегемонистского дискурса. Гегемонистский дискурс первичен по отношению к тем силам, которые он задействует. И, на самом деле, язык со своими структурами и текст, властный текст первичен по отношению к властным инстанциям, а, тем более, к носителям этих властных инстанций.
То есть, смотрите:

- Не президент властвует.

- Не Обама, который является президентом, властвует.

- Даже не система политическая вот эта двухпартийная, где выборы идут между демократами и республиканцами властвует.

- И не вся капиталистическая система властвует.
А властвует властный дискурс. Что, на самом деле, интеллектуал, который пишет заметку о том, что демократия является меньшим из зол – вот он властвует где, вот в момент этого письма в грамматологическом аспекте. Это Деррида как раз: "Всё существующее – лишь текст".

Но какой текст?

- Текст, утверждающий неравенство.

- Текст, утверждающий насилие.



- Текст, утверждающий несимметричность отношений, утверждающую кого-то в качестве субъекта, подлежащего, кого-то в качестве сказуемого, то есть инструмента, а кого-то в качестве уже полного такого раба, над которым это подлежащее с помощью этого сказуемого уже по-настоящему доминирует, правят и подавляет.
Иными словами, когнитивные структуры человеческого факта, человеческого явления, уже в таком оторванном от любых форм представления об индивидууме, в классе, в политической системе, в государстве, - доминирует через дискурс международных отношений. Это, конечно, сложно достаточно понять, но таков постмодернизм.
И, смотрите, тот факт, что постмодернизм выходит за пределы просто философских или социологических конструкций, а уже начинает развивать, строить свои модели в рамках международных отношений показывает, насколько далеко постмодернистские методологии зашли с точки своей имплементации. Что они уже давно задействованы в самых таких практических и бытовых вещах и прикладных вещах, таких, как теория международных отношений. А мы до сих пор в нашем обществе ну, как бы постмодернизм рассматриваем, что это просто форма некоторого искусства, которое нам не очень понятно или какие-то отдельные арт-объекты, или определённые произведения искусства.
Это давно уже стало философско-социологической методологией, причём, настолько хорошо отработанной, настолько продуманной, настолько глубоко обоснованной, что она уже входит необходимой частью в самые такие прикладные сферы как сфера международных отношений. Вот пример Эшли и постмодернистской теории международных отношений, где речь идёт о том, что весь, любой текст, например, от какой-нибудь Декларации ООН торгового договора между Южной и Северной Кореей или заседания каких-то комиссий в МГИМО фонда Аденауэра и нашего социологического факультета - всё это есть один и тот же текст, просто текст плоский, где в каждый конкретный момент собираются в любой точке этого текста, из плоского разговора возникают властные системы отношений.
То есть, гегемония сама организует этот дискурс с точки зрения подавления. То есть идёт такая садо-мазо работа в дискурсе. И о чём бы мы ни говорили, обязательно кто-то будет господином, кто-то рабом, кто-то будет управляющим, кто-то управляемым, даже если мы обсуждаем какой-то экономический контракт, который вообще никакого отношения к власти, к политике, к идеологии не имеет. Всё равно это неравенство вертикали, это создание неравновесных симметрий, этот гегемонистский или контргегемонистский дискурс возникают, предопределяя всё: и экономику, и политику, и так далее. Но это уже предельная форма критицизма у Эшли и предельная форма отрыва от какой бы то ни было реальности. Здесь нет реальности даже в политике и экономике, нет понятия реальности человека, нет понятия реальности государства. Ничего нет. Есть только один властный дискурс, устанавливающий неравновесные отношения между любым одним и между любым другим, действующим в глобальном масштабе. Потому что здесь получается, что нет ни одного фрагмента в поле международных отношений, которые были бы свободны от этой жёсткой вертикали гегемонистского дискурса.
Воля к власти ницшеанская просто двигается в человечестве и в частности, в сфере международных отношений, постоянно устанавливая неравновесные модели между одним и другим. Вот эта неравновесная модель – уже гегемонистский дискурс. И, соответственно, Эшли призывает, зафиксировав признаки гегемонии в дискурсе о международных отношениях, немедленно их саботировать, немедленно их взрывать, немедленно их опрокидывать и переворачивать. И это, на самом деле, одна из сегодня очень распространённых точек зрения. Представим себе, сколько много надо иметь в виду и учитывать факторов для того, чтобы принимать участие в какой-нибудь научной дискуссии о теории международных отношений в современном мире.
Третья модель. Это феминизм в международных отношениях. В принципе, здесь основная идея, я, по-моему, уже достаточно ёмко описал в том, что существует гендерное понимание дискурса, гендерное понимание реальности, гендерное понимание общества. И мы имеем дело с патриархальной мужской фаллологоцентричной моделью интерпретации этой реальности, исходя из культурных паттернов, которые заложены в нашем воспитании, в нашем обучении, в нашем языке.
Соответственно, теперь, если мы соотнесём понятие феминизма в международных отношениях с двумя другими теориями: с критической и постмодернистской теорией, - нам уже понятно насколько глубоко может быть переосмысление сферы международных отношений, если мы привнесём сюда понятие феминизма. Речь идёт не о том, чтобы учесть интересы женщин или как-то сделать их более мягкими. Это только поверхностный слой.
Реальность феминизма в международных отношениях в том, что вообще, речь идёт о том, что существует дополнительный неизвестный нам мир, мир женщин, которые на самом деле, в отношении всего того, с чем мы оперируем ментально при анализе международных отношений не имеет ничего общего. Что он находится под спудом, что сегодня он пребывает в меньшинстве, что женщины говорят на мужском языке, что женщины изучают мужские предметы, что они вообще, по сути дела, оказались в таком неком гносеологическом подполье, из которого они выйти не могут. Нет, они сами могут появиться, но они приемлемы в дискурсе только, когда они переходят на мужской язык. Сам женский язык неизведан, непонятен, даже самим женщинам непонятен, потому что он неструктурирован, и, тем не менее, он есть.
То есть, вот эта женская вселенная, которая, на самом деле, представляет собой альтернативный, ещё не написанный текст, где вообще предполагается феминистами иное построение фраз, иной синтаксис, глобальный синтаксис любого высказывания. Вот эта женская грамматология, о которой немного писала Юлия Кристева (Julia Kristeva) и Деррида, взгляд на мир с позиций платоновской хоры, восприемницы, а не с позиции Логоса, Отца, Сына, то есть таких высоких мужских фигур. Я я имею в виду диалог "Тимей". Там речь идёт о мире Отца – это мир образцов, мир Сына – это мир воплощения образцов в конкретную реальность, и мир восприемницы Хоры (хора это пространство по-гречески) – третья инстанция. И вот попытка создать философию с позиции Хоры, которую намечает Деррида и Юлия Кристева из постмодернистов, это фундаментальный заход на создание не только новой философии, философии женской, но и вообще, открытие нового мира, в котором мужские стратегии языка науки, мышления, образования общества вообще не позволяют выйти.
И хотя, на самом деле, в исламском обществе это самое яркое, то есть женщинам запрещают всё – не иметь лица, закутавшись куда-то, закрыться за 15 вуалей, в горшок, в таз, в корытник визжащий и вот навсегда чтобы только близко не появляться в публичной сфере без каких-то 15 одеял. Но это эксплицитное подавление женского начала.
В обществе, в котором мы живём, существует имплицитное подавление женского начала столь же жёсткое. И подчас ещё более жёсткое, чем в исламе, потому что все сегодня, все женщины говорят на мужском языке, изучают мужские дисциплины и видят мужской мир. Мужской мир навязан женщинам, а многие из них даже не подозревают о существовании своего мира, о том, что можно видеть совершенно иную женскую геометрию, женскую математику, женскую систему международных отношений, потому что она подавлена. Она находится под гнётом и под спудом навязанной мужской воли к власти, которая изначально апеллирует с иными грамматическими и семантическими, фонемическими оппозициями, нежели женское начало.
Самый простой пример как это можно применить к международным отношениям – сейчас мы увидим. Просто философский пример.

Мужчины действуют оппозициями привативными. Доминирующая оппозиция мужчины это "не как нет". То есть, чистое "да" – это 1.0. Кстати, компьютер – это мужчина, потому что он основан на дигитальной технологии 1.0. Это так мыслит мужчина: либо "да", либо "нет", либо "есть", либо "всё идёт к чёртовой матери".


И это представление о том, что существует нечто и ничто, например, бытие и небытие, как полное отсутствие бытия, полнота и пустота, а между ними разрыв, раздел, то на самом деле это типичная проекция мужской ментальности, которая апеллирует с такой привативной оппозицией: либо "да", а если не "да", значит уже "нет".
В то время, когда женская модель, основана, оппозиция совершенно другой, например, градуальной, то ли да, то ли нет – непонятно. Или эквиполентной, например, что такое "не яблоко". Для мужчины "не яблоко" – это отсутствие яблока, огрызка и семечка. Было яблоко и исчезло. Это типично: было – нет.
А для женщины "не яблоко" – это груша, или капуста, или морковка. То есть нечто очень такое обаятельное, приятное, но не яблоко. Эта эквиполентная оппозиция, которая отрицая что-то, утверждает что-то другое взамен. Либо граудальная оппозиция, когда "не яблоко", это, например, половина яблока или огрызок. То есть какая-то часть яблока. Это уже, конечно, не яблоко, но, тем не менее, ещё и яблоко на самом деле.
Это заметили лингвисты, психологи, гендерные социологи. Поэтому если представить себе, что сама базовая оппозиция между одним и другим: демократия - не демократия.

- "Ага, не демократия? Сейчас мы к вам летим! Сейчас мы вам покажем, как надо строить демократию".

Ну, женщина, конечно в этом случае будет говорить более гибко.

- "Может, не демократия, ну, хорошо, зато монархия, например. Либо не демократия, но вы же не всех там режете?"

- "Нет", - ответят какие-нибудь страшные талибы.

- "Ну, вот и слава богу".


То есть само обращение с оппозициями в случае женской психологии и женской ментальности может быть организовано иначе. И, соответственно, система международных отношений, поскольку есть опять же феминизм это тоже постмодернистское явление – не что иное как дискурс, могут быть реструктурированы с помощью дискурса. То есть наличие участия женской психологии в обсуждении международных отношений, ну женской женской. Не женщин, которые как Кондолиза Райс (Condoleezza Rice) или Хиллари Клинтон (Hillary Clinton) просто такие женоподобные мужчины на самом деле. Потому что дискурс Кондолизы Райс или Хиллари Клинтон - это абсолютно мужской, жёсткий, протестантский хардкор-дискурс.
А имеется в виду женский женский дискурс, то есть женщина, которая берёт с собой в международную сферу часть своего женского языка, такого иллицитного в мужском обществе. Это, конечно приведёт к эррозии глобального дискурса существующего и созданию более сложного диалога. Не обязательно сразу женская модель международных отношений. Но если в сфере международных отношений будут, на самом деле, заслушаны обе позиции: мужская, как бы сказать "так или так", и женская "и так, и так", - уже возникнет совершенно иное грамматологическое поле, иной текст, иной дискурс, иной спектр возможностей решения тех или иных конфликтных ситуаций, каких-то этнических конфликтов.
Не обязательно, что женщины будут всё смягчать. Ничего подобного. Вот это представление – чисто мужское шовинистское, что мужчины жёсткие, а женщины всё смягчают. Женщины могут и заострить что-то, но это будет всё равно по-другому. Сама геометрия женского подхода изменит структуру принятия решения в международных отношениях. И если реальности нет, а есть лишь дискурс, и если существует возможность женской грамматики, женского синтаксиса, женской геометрии, то есть гендерного понимания международных отношений, то разговор о феминизме международных отношений может привести нас к созданию нового понимания, новой вселенной международных отношений. Где уже будет, возможно, какие-то совершенно другие акторы: и не государство, и не индивидуумы, и не права человека, и не религиозные конфессии, и не цивилизация, а что-то другое.
Конечно, философия недалеко пока продвинулась в феминистских исследованиях в глубоком смысле, потому что в основном всё заканчивается тем, что талантливые женщины осваивают мужской арсенал и удовлетворяются этим. На самом деле, получаются такие права формальные, которые сейчас предоставлены лицам обоего пола быть мужчинами и на этом всё и заканчивается. Я, по-моему, рассказывал о типах феминизма, что

- Есть либеральный феминизм, который настаивает только на равенстве полов.

- Есть постмодернистской феминизм, который предполагает, что освобождение женщины возможно только вместе с освобождением от пола вообще, киборг-феминизм, другой феминизм.

- Существует марксистский феминизм, который требует просто равного участия мужчин и женщин в трудовом процессе.

- И есть самый интересный стэнд пойнт феминизм (stand point feminism), тот, о котором я говорил сейчас, что женская позиция – это некоторая ментальность, это некоторая концептуальная когнитивная вселенная, которая устроена вообще иначе, с другой геометрией. И здесь, конечно, стэнд пойнт феминистки – они не требуют ни равенства с мужчинами, ни освобождения от пола, ни превосходства над мужчинами – ничего. Они просто требуют, чтобы их вселенная сама по себе для самой себя была эксплицирована. То есть это право женщины быть женщиной. Очень, кстати, сложно в мужском патриархальном обществе в этом праве женщинам заведомо отказано. То есть, есть только мужской взгляд на женщину. А есть ещё женский взгляд на женщину, который табуирован везде, в любых патриархальных структурах. И этот вопрос стэнд пойнт феминистки рассматривают.
Ну, в теории международных отношений феминизм представлен Джейн Эльштейн (Jane Elshtain), Синтия Энлое (Cynthia Enloe), Анна Тикнер (Ann Tickner) и другими очень интересными исследовательницами. Ещё раз подчеркиваю, что самый любопытный здесь stand point feminism.
Теперь не радикальные. Нормативный подход. Кратко.

Это не радикальная постпозитивисткая модель, которая просто призывает обратить внимание на то, что если мы введём нормы, которые даже ниоткуда не следуют и которых никто не учитывает, эти нормы будут воздействовать на структуру международных отношений. То есть нормальным является нечто. Мы это принимаем и даже, несмотря на то, что это нелогично, и никто этому не следует, это начинает аффиктировать поведение акторов международной ситуации. Нормативизм - значение норм. Норма – это приблизительно то же самое, что идеал в определённом смысле. Потому что норма – это не то, что среднее между одним и другим, а это то, что долженствующее. Понятие нормы или нормативности это понятие долженствование.


И поэтому если будут все признавать определённое долженствование, например, в моделях поведения в международных обстоятельствах, но никто не будет признавать, сам факт существования этих норм, которые даже не признаются, но считаются нормами хорошего тона, будет влиять на поведение, независимо от того, если эти нормы не будут иметь юридического значения. Просто значение норм, значение неких идей, неких знаков, символов на конкретную международную ситуацию. Это смягчённый вариант того же постмодернизма.
И историческая социология, о которой, наверное, я поговорю отдельно в силу того, что я, как правило, целую лекцию об этом читаю, поскольку мы изучаем курс социологии международных отношений на социологическом факультете и кафедра у нас называется. Историческая социология – это направление постмодернистское, постпозитивисткое, которое развилось на основании английской школы, оно, на самом деле, заслуживает отдельной лекции.
А про конструктивизм я уже вам рассказал, когда рассказывал об Александре Вендте. Поэтому мы ещё резервируем одну лекцию на историческую социологию и конвенциональные теории международных отношений на этом завершаются.

Набор текста: Елена Залыгина



Редакция: Наталья Ризаева

http://poznavatelnoe.tv - образовательное интернет-телевидение


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница