Постпозитивизм в международных отношениях



Скачать 425.92 Kb.
страница3/5
Дата12.02.2018
Размер425.92 Kb.
1   2   3   4   5
гегемония - это утверждение властных отношений без их формальных признаков. То есть утверждение властных отношений без того, чтобы они были выражены политически или экономически. Гегемония – это такая форма правления, которая не осознаётся как таковая, то есть как форма правления теми, на кого она направлена. То есть, человек думает, что он сам по себе, а он кому-то служит, он исполняет приказ или некоторое внушение, думая, что это он так хочет. В этом смысле гегемония осуществляется особым классом – это и не политические деятели и не непосредственно представители экономических процессов.
Гегемония – это та форма властных отношений, которые развёртываются в культуре, в обществе, в подразумевании, в бесконечном количестве научных дискуссий. Сфера науки, образования и культуры, с точки зрения Грамши – это зона активной гегемонии. В этой зоне происходит утверждение властных принципов. И эти властные принципы могут быть как реакционными, то есть отражая буржуазную действительность (Грамши говорит о буржуазном обществе), так и в принципе, имеют возможность переключить режим и тогда интеллектуалы переходят на сторону пролетариата (по Грамши) и начинают действовать вопреки существующим властным отношениям. Почему это возможно? Потому что они не встроены жёстко ни в политическую систему, ни в экономическую.
Тем не менее, в буржуазном обществе эта зона гражданского общества, социальной сферы находится под контролем буржуазных сил. То есть естественным образом буржуазная интеллигенция транслирует буржуазный дискурс. Но это не обязательно. И эта интеллигенция в этом обществе может транслировать революционный дискурс. То есть, она может служить как гегемонии и укреплению властных отношений существующего порядка, когда он говорит: "Существующий порядок неизбежный".
Пример гегемонистского дискурса: "демократия есть меньшее из зол". Раз оно меньшее из зол, значит, оно не имеет альтернативы, так как оно меньшее из зол. Мы, конечно не говорим, что демократия самый лучший процесс, потому что это было бы не очень демократично а мы говорим – это меньшее из зол. После того, как мы утверждаем, что демократия, подразумевая буржуазная демократия, либерально-буржуазная демократия – это меньшее из зол, соответственно этот дискурс о демократии является типичным признаком гегемонии. Нам впечатывают демократию как некоторый абсолютный императив. Но кто нам это сказал? Это сказал не представитель демократической политической партии и не владелец производства. Это сказал нам независимый эксперт. Независимый, который на самом деле говорит так не потому, что власть его уполномочила и не потому, что он занимает в обществе такое экономическое положение. Он говорит так, потому что он транслирует гегемонистский дискурс.
А контргегемонистским дискурсом, к которому этот же эксперт абсолютно способен, было бы то, что демократия есть форма надувательства и обмана богатых бедными, потому что всё время подвергается узурпации с помощью властвующих классов. Как вот недавно я встречался с послом Евросоюза Валенсуэлой (Fernando Valenzuela) здесь.

Я говорю: "Что вы хотите от Путина?"

Он говорит: "Мы хотим независимых средств массовой информации".

Я спрашиваю: "Независимых от кого?"

- "От власти".

- "А от капитала?"

- "Такого не бывает".
То есть, мы хотим от Путина, чтобы он передал контроль над СМИ от политической власти к экономическим институциям. Вот тогда, будет ли это независимость? С их точки зрения будет – независимость от национального управления и зависимость от экономических процессов.
Я говорю: "Но ведь здесь же независимых средств массовой информации (повторяю я Бурдьё (Pierre Bourdieu), французского социолога) – нет. СМИ выражают ту или иную позицию, в данном случае – правящих кругов, потому что каждый человек не может газету сделать. Тот, кто выпускает газету, должен иметь для этого деньги, для того, чтобы иметь для этого деньги надо принадлежать к определенному как бы классу экономическому. Соответственно, интересы этого класса будет отражать эта газета и все журналисты, которые там работают. Но это уже из области контргегемонисткого дискурса, из области контргегемонистских социальных критических теорий, которые представители Евросоюза не воспринимают.
Он говорит: "Вы марксист?"

Я говорю: "Нет, я социолог"

- "А, ну почти марксист".

То есть, если социолог – значит, критическое отношение, недоверие политическим институтам, выведение всех на чистую воду. Ну, и дальше разговор сходит, опять: "Путин плохой", "а демократия – меньшее из зол", "а если не демократия…"

Я говорю: "А что, если не демократия?"

- "Тогда фашизм".

Всё, разговор закончен.
Но политик, представляющий Евросоюз, имеет право так рассуждать, потому что он действует от имени политических институтов буржуазного демократического общества. Это не гегемония, это просто власть. Он носитель политической системы Евросоюза. Но когда появляется независимый эксперт, который говорит то же самое, ещё российский, а не европейский, говорит:

- "Демократия – меньшее из зол", "необходимо больше свободы", "Путин должен уступить контроль над прессой, чтобы она стала свободной и независимой" – тут мы имеем дело уже с гегемонией. Не с политикой, не с экономикой, а с гегемонией и с дискурсом, который укрепляет гегемонию, придавая этим высказываниям дополнительную весомость. Он устанавливает, на самом деле, определённую систему властных отношений, играет на сторону некоторых властных центров принятия решений, в данном случае зарубежных, которые находятся за пределами России. Но делает это так, как будто вещает от имени объективной реальности – что демократия это меньшее из зол, это очевидно всем.


Соответственно когда Грамши это выяснил, он обратил внимание на то, что этот режим можно переключить и можно транслировать как гегемонистский дискурс, что как правило, эксперты и делают, в надежде получить какую-то позицию во власти или деньги заработать (ради каких-то пристрастных целей). Но ничто не мешает эксперту или представителю этого гражданского общества, вот этого третьего сегмента, не власти и не экономики выступить контргегемонистически и подвергнуть критике то, что утверждается властными инстанциями.
То есть, у интеллектуала может быть совесть. Он может быть бессовестным, а может быть совестливым. Он может включаться во властный дискурс и тогда будет транслятором гегемонии, а может выключаться из него. И, кстати, опыт западных марксистов показал, что и в этом случае он может иметь определённую социальную значимость и тоже может быть задействован властью, и тоже может получить определённые деньги. То есть, на самом деле, демонстрация критического антигегемонистского дискурса не означает автоматически социальной маргинализации его носителя. Так устроено общество, оно имеет вот этот люфт, согласно Грамши.
Поэтому марксисты в 70-ые годы, которые критиковали нещадно капиталистическую систему, доминировавшую в тот момент, были очень уважаемыми членами европейских стран, которые были капиталистическими, а марксисты были антикапиталистическими. Так вот, будучи антикапиталистическими, они определяли моду во многих социальных науках. Тот же самый Пьер Бурдьё, который нещадно критиковал капиталистическую систему, был французским социологом принятым, признанным, прекрасно живущим, приглашаемым на все мероприятия, несмотря на свою жёсткую радикальную критику уловок буржуазного общества. Вот доказательство обоснованности Грамши.
Роберт Кокс, бывший марксист, такой классический марксист, применяет грамшистскую модель к теории международных отношений. И начинает рассматривать всё, что происходит в сфере международных отношений с точки зрения гегемонии. То есть, с его точки зрения, существует гегемонистский дискурс в международных отношениях, который не только продуцируется главами государств, не только классовыми структурами, которые заинтересованы в том, чтобы осмыслять отношения между государствами так или иначе в своих собственных интересах. Но существует ещё огромное количество представителей науки, теоретиков теории международных отношений, которые подыгрывают этой властной игре и являются носителями гегемонии.
И вот тут Кокс говорит, что понятно, что государство действует так в политических интересах, экономические классы действую так в экономических интересах, к ним претензий нет. Но что вас, друзья, которые занимаются, - говорит Кокс, - международными отношениями заставляет так слепо и подло подыгрывать власть имущим. Почему бы не посмотреть на то, что все то, что мы слышим в международных отношениях, на переговорах Большой двадцатки, на дебатах, всё это служит одной цели – реализовать властные пожелания некоторых групп. Вы же аналитики, вы можете как бы поверить в это, но вы можете отнестись к этому критически.
И с этого начинается критическая теория международных отношений, что, на самом деле, международные отношения таковы, какими делает их дискурс об этих отношениях. И, в частности, какими они являются исходя из того, что осмысление международных отношений соглашается с политико-экономическими интересами глобальной буржуазии. Тут Кокс классический марксист. Потом, правда, он отвергает понятие класса, он говорит, что и классы тоже являются инструментами дискурса, потому что буржуазный класс, правящий класс и пролетарский класс закрепляют эти статусы за одними и за другими. Потому что, когда мы говорим, что этот пролетариат, а то буржуазия, мы, по сути дела, делаем некие обобщения, придаём высший статус одной группе, даже если мы с ним не согласны и низший статус другой. Он говорит – это тоже гегемонистский дискурс. И поэтому марксизм может быть инструментом глобальной гегемонии, - говорит Кокс. Мы должны полностью взорвать эти представления и разработать контргегемонистский дискурс в международных отношениях. Это и называется критическая теория.
Иными словами, все постановления международных законов, все конференции, все учебники, все курсы преподавания международных отношений надо немедленно пересмотреть, предлагает Кокс, потому что это не что иное, как многомерная, на тысячи ладов, срежиссированная трансляция гегемонистского дискурса, которому нравится нынешнее положение дел, нравится глобальная доминация буржуазных политических и экономических кругов. И поэтому, на самом деле, эта буржуазная верхушка и является тем, что утверждается, сохраняется и опекается с помощью глобального гегемонистского дискурса.
Ну, действительно представим себе в обществе тот же пример: демократия – меньшее из зол. Представим себе, что мы слышим, сто человек подряд: вот там бабушка сказала, Дискин сказал на телевидении везде – "демократия – меньшее из зол". Через некоторое время в обществе создаётся абсолютное убеждение, что демократия – это меньшее из зол и поэтому, на самом деле, никакой альтернативы у демократии нет, кроме чего-то гораздо худшего, чем демократия. Мы это признаём и начинаем мыслить в этих категориях. Если сто экспертов проводят этот дискурс, значит, они работают на либерально-буржуазную демократию, утверждают гегемоническую тенденцию. Они, может быть, не получают денег и никем не куплены, но они транслируют гегемонистский дискурс.
Теперь представим, что из этих ста экспертов, например, десять перешло на сторону альтернативной позиции и говорят: "Нет, демократия не меньшее из зол. Это достаточно проблематичная политическая форма, которая может иметь альтернативы. Например, недемократические модели тоже могут удовлетворять потребность людей в тех или иных благах".
Пока их одна десятая, они заглушаются 90 процентами. Представим, что ещё больше людей перешло на другие позиции и стали транслировать другой дискурс, контргегемонистический. В конечном итоге демократические институты, которые зависят в той или иной степени от наших голосов или партии, которые выступают от имени демократии, начинают их ставиться под сомнение. Мы думаем – а, может быть, за монархистов проголосовать, а, может быть, за какие-то религиозные круги, а, может быть, за консерваторов, а может быть, за что-то ещё? И постепенно мы, демократически исходя из этого дискурса, можем поменять это представление, то есть поменять власть.
Но то же самое можно сделать и в консервативных обществах, где нет демократии, как в царской России, например. Сверху говорится – православие, монархия, народность. Но интеллигенция не согласна с этим дискурсом.

Она говорит: "Нет. Желябов прав", "Нет, Каляев прав", "Нет, надо убивать губернатора, ещё жив", "Нет, должны освобождение народа". И так постепенно даже без отсутствия демократических институтов, изменение настроений в интеллигенции, которое меняет, отказывает в праве гегемонистскому дискурсу на трансляцию, меняет эту модель, приводит к революции, восстанию. Или как арабская весна, которая тоже диктаторы Бен Али или диктатор Мубарак в Египте, или в Тунисе очень жёстко контролировали ситуацию. Там не было никаких свободных выборов. Как только исламисты приходили к урнам, тут же участок закрывался, приезжала полиция и братьев-мусульман быстро под ручки и куда-нибудь в помойку выкидывали. Теперь уже не так. Нет Мубарака и они там ходят спокойно, могут принять решение совместное – всех христиан или коптов, например, перерезать. Теперь у них свобода. Мубарак это сдерживал.


Даже если есть определённая жёсткая модель тоталитарного правительства, если интеллигенция, вот этот вот слабая часть начинает транслировать контргегемонистский дискурс, это может привести к изменению политической ситуации. Вот об этом и говорит Кокс. Он говорит, что давайте говорить о международных отношениях не в рамках гегемонистского дискурса, который утверждает статус-кво.

Ну, например, что утверждает гегемонистский дисурс в международных отношениях?

- Что Америка является главной страной.

- Что американская форма демократии является оптимальной.

- Что Америка имеет право, в силу своего процветания, своего наиболее справедливого общества, вмешиваться в дела других государств и помогать им идти к демократизации: Афганистану, Ираку, Ливии, Сирии.
И вот это на тысячу ладов во всём мире представители гегемонистского дискурса говорят об этом, подразумевают, пишут в своих документах. Выходит Кокс и говорит (он сам англичанин):

- "Полная ерунда. Америка, западное общество ужасно. Это огромное количество несправедливости. Никаких оснований у американцев вмешиваться в дела других суверенных государств нет. Американский дискурс основан на двойных стандартах. Американская система ответственна за глобальный мировой кризис. И Америка через три года не будет существовать".

Кокс говорит - возникает контргегемонистский дискурс. Пока он один его считают сумасшедшим. Но через некоторое время появляются второй, третий, четвёртый и так, с помощью другого дискурса о международных отношениях, отказывающем в статус-кво, который кажется нам объективным, на самом деле в том, что это соответствует реальности, что это является гипнозом, внушением. То есть, кто-то говорит:

- "То, что вы считаете, что вы видите в международных отношений, является продуктом НЛП. Давайте мы вас сейчас перепрограммируем, и вы увидите другую картину, совершенно другую".


И дальше Кокс в критической теории мировых отношений приглашает именно так рассмотреть всю ситуацию. Иными словами, речь идёт не о международных отношениях, и поэтому это постпозитивизм, а о дискурсах – гегемонистском и контргегемонистском. Дискурсах – то есть разговорах о международных отношениях. И никаких других отношений нет. И если изменить структуру беседы или спора в дебатах о международных отношениях, это означает строго изменить сами эти международные отношения, которые не существуют сами по себе вообще, а существуют в противостоянии дискурсов: гегемонистского дискурса и контргегемонистского дискурса.
Построением этого контргегемонистского дискурса занята критическая теория Роберта Кокса. Как я говорил, это несмотря на свою радикальную революционность, вполне приемлемая парадигма в международных отношениях. Будучи довольно, конечно экстравагантной и резкой, тем не менее, на большинстве конференций в современном сообществе, научном сообществе при обсуждении теории международных отношений критическая теория представлена. То есть Кокс вошёл во все учебники. Таким образом, настаивая на возможности контргегемонистского дискурса международных отношений Кокс и его сторонники, кстати, Эндрю Линклейтер (Andrew Linklater), один из крупнейших специалистов мировых отношений – тоже сторонник критической теории, Хофман (Hoffman), Эшли (Robert Ashley), о котором будет дальше речь идти – они отвоевали себе место среди специалистов международных отношений. Поэтому, как минимум, на научных конференциях уже можно столкнуться с ситуацией, что кто-то говорит:

- "А вот это будет гегемонистский дискурс, а вот это будет контргегемонистский дискурс".

Раньше говорили: "Сейчас мы вам расскажем как устроены международные отношения".

А сейчас нажимают на кнопочку: "Сейчас вам расскажут гегемонистскую версию того, как устроены международные отношения. А потом мы дадим слово представителю критической школы, который камня на камне не оставит от доклада предыдущего".

А кто-то выступит опять в подтверждение, и так далее. Речь идёт о том, что пропорции споров и дебатов в сфере международных отношений существенно расширяются. Это не значит, что все приняли позицию Кокса или все согласились с контргегемонистским дискурсом. Но это замечание, вот это направление постпозитивизма было признано приемлемым, интересным, конструктивным, содержательным, соответствующим некоторым закономерностям того, как развиваются международные отношения и поэтому оно становится принятым.
И отличие от классического марскизма, даже от неомарксизма у Кокса в том, что капитал он тоже считает не явлением, а дискурсом. Капитал, глобальный капитал, буржуазия – это тоже дискурс, потому что стоит по-другому отнестись к капиталу и, на самом деле, будет что-то другое на месте капитала. Поэтому




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница