Постпозитивизм в международных отношениях



Скачать 425.92 Kb.
страница1/5
Дата12.02.2018
Размер425.92 Kb.
  1   2   3   4   5

Александр Дугин

Постпозитивизм в международных отношениях

Видео http://poznavatelnoe.tv/dugin_pospositivism


Александр Дугин – профессор МГУ, лидер Международного Евразийского Движения, философ, политолог, социолог, http://dugin.ru
Александр Дугин: Вместо реальности, согласно Канту (Kant), мы имеем дело с конструктором. То есть с чем-то, что конструируется рассудком, разумом. Но этот разум является чисто субъективным? То есть таким вот персонально-личностным, один человек видит одну реальность, а другой человек видит другую реальность. Это не так. С точки зрения Канта, не отдельный человек конструирует реальность, а общее такое поле рациональности или трансцендентальный рассудок конструирует по своим законам эту реальность. Поэтому всё человечество имеет дело с одной и той же реальностью в той степени, в которой оно разумно, поскольку сам разум является той инстанцией, которая и отвечает за эту конструкцию. Соответственно, сам Вендт (Alexander Wendt) принадлежит конструктивистскому направлению. И смысл конструктивизма или идеализма в этой четвёртоё схеме, четвёртой ячейке, которую мы определили вслед за Вендтом, как сочетание идеализма и холизма, соответственно это представление о значении рационального фактора или значении дискурсивного фактора, значении фактора описательного, когда речь идёт о преобладании описания над реальностью, в данном случае это и является признаком идеализма, конструктивистки осмысленного в этом семействе теории международных отношений четвертого типа.
Что такое холизм теперь, если идеализм нам понятен? А холизм предполагает рассмотрение системы международных отношений, как чего-то цельного, целостного (от греч.- целый, весь). То есть не состоящего из государства. То есть государство как такие отдельные индивидуалистические акторы не рассматриваются как последняя инстанция в себе.
Таким образом, есть отличие: понятно, что такое сочетание идеализма и холизма отличается от трех предыдущих сочетаний и описывает четвёртое семейство в теориях международных отношений, которые мы называем постпозитивистским. Почему постпозитивистским? Потому что на самом деле мы имеем дело с конструированием всего:

– конструированием идеалистическим реальности, оторванным от материальной схемы,

- и также, вынесенной за пределы отдельных государств, которые могли бы рассматриваться как некоторые позитивные индивидуальности, с которыми мы уж точно имеем дело.
Соответственно, мы попадаем в сферу, если угодно, грёзы - грёзы о международных отношениях. То есть, из международных отношений мы попадаем в область, где процессы осмысления структуры международных отношений отрываются от двух базовых начал: от государства и от материальных интересов. То есть, это такое внегосударственное нематериальное поле. Поэтому это и называется постпозитивизмом. Потому что позитивистская модель предполагает строгое однозначное отношение: есть позитивный факт и есть его осмысление, например, есть какой-то знак его в сознании. Вот что такое основная модель позитивистского понимания. А тут мы оторвались от сферы конкретного факта и конкретных границ. Поэтому холистская идеалистическая модель оставила нам огромное поле возможностей для осмысления международных отношений в пространстве чистого дискурса. То есть, здесь, в данном случае мы говорим, что и государство нам не закон, и связь с материальными интересами для нас тоже не закон. То есть, здесь мы оказались в поле такого свободного постмодернистского проектирования или постмодернистской игры – игры дискурсов, игры нарративов, игры больших и малых рассказов. Они могут быть разными, сейчас мы посмотрим, о чем идёт речь.
Александр Вендт, определяя это представление о четвёртом семействе парадигм в международных отношениях заведомо прокладывает нам путь к тому, чтобы мы пытались мыслить международные отношения в отрыве от материальной базы, в отрыве от национальных границ. Мы получаем в качестве международных отношений зоны, некое пятно неизвестно чего, которое структурируется на основании некоторых таких вот, скажем, игры свободных интеллектуальных сил. Это очень характерная модель. И сам Александр Вендт как раз описывает то различие, которое (дальше по пунктам) между позитивистскими теориями всеми вместе (все три, которые раньше разбирали, разделяли, теперь складываем в одну), и постпозитивистскими. Вот, например, классическое, можно представить это в виде таблицы.
Например, позитивизм верит в то, что естественные гуманитарные науки могут исследоваться на основании одного и того же метода – то есть строиться на рациональном анализе позитивных, эмпирически достоверных фактов. Это позитивистский подход.

Постпозитивистский подход утверждает, что разум и природа имеют радикально различную структуру. И более того, предопределяются социальными установками, а не существуют сами по себе. Таким образом, мы переходим от позитивистской гносеологии к конститутивной гносеологии – учение о том, что процесс осмысления реальности предопределяет саму реальность или к конструктивистскому пониманию мира. Это первое свойство постпозитивизма.


Позитивизм утверждает, что между фактами и ценностями существует антологическая разница: факты - объективны, а ценности - субъективны.

А что утверждает постпозитивизам? Он утверждает, что факты и ценности проистекают из общих социологических установок и являются социальными конструктами.


То есть, на самом деле, никто не имеет никаких врождённых желаний, пока не узнает, что это является его врождёнными желаниями. То есть, никто ничего не хочет до того момента, когда общество говорит, что ты хочешь этого и тогда его член начинает что-то хотеть. А на самом деле, он ничего не хочет, ничего не знает, и ничего объективного ни у кого нет. А становится этот фактор объективным после того, как человек пишет рассказ, что хорошо быть богатым. Ему и в голову не приходит, что хорошо быть богатым. Но когда все говорят, что хорошо быть богатым, он говорит: "Я хочу быть богатым". Какое "я", какое "хочу"? Он только что этого не знал.

А теперь: "Я всегда хотел быть богатым".

Дальше он говорит: "Это очевидно, что все хотят быть богатыми. Я хочу быть богатым, все хотят быть богатыми и тот, кто не хочет быть богатым, такого не существует".
Откуда это он взял? Ему кажется, что это спонтанно он выражает свои интересы как нечто объективное. А он выражает социальную установку - считают постпозитивисты. Это то же самое, что пролетариат для марксистов существует, а для постпозитивистов нет, существует дискурс о пролетариате. Просто пока человеку не сказать, что он бедный, он не знает, что он бедный. Пока человеку не скажут, что он пролетариат или буржуа, он не знает, что он буржуа. Так считают постпозитивисты.

Соответственно, не только ценности, как наша оценка чего-то, что хорошо и что плохо, но и наши факты, с которыми мы имеем дело тоже являются продуктами некоторых социологических, поэтому субъективных, инстанций.


Дальше. В сфере международных отношений, утверждают позитивисты, существуют причинно-следственные каузальные закономерности, которые можно выявить с помощью научных методов. Ну, так происходит, например, подсчёт национальных интересов у реалистов.

Они говорят: "Что нашему государству интересно? Если иметь сильную армию, мы сможем завоевать соседей, значит, следовательно, надо (причинно-следственные связи) выделять больше денег в бюджете для того, чтобы иметь более сильную армию. Для чего более сильную армию? Для того, чтобы иметь возможности завоевать соседей или отстаивать свою страну, если кто-то другой увеличит свой бюджет для того, чтобы иметь сильную армию и так далее. Причинно-следственные связи являются доминантной формой определения международных отношений.


"Почему мы находимся в таком положении?" – говорит нам представитель, например, Швейцарии.

Потому что когда-то Швейцария отказалась от участия в европейской политике, это означает право на нейтралитет, нейтралитет позволяет не иметь военных расходов практически и проводить такую-то политическую линию, потому что причина чётко выстроена. То есть, позитивисты, все, позитивисты и марксисты тоже говорят – почему пролетариат находится в таком положении, почему большая миграция? Потому что буржуазия ищет выгоды максимально, стремится создать максимально широкий рынок труда и поэтому происходят процессы трудовой миграции в глобальном масштабе, считают марксисты. То есть, везде идёт каузальная причинно-следственная связь, во всех парадигмах международных отношений.


А постопозитивисты что утверждают? Они утверждают, что причинно-следственные отношения не являются автономными от того, каким их мыслят. Следовательно, причинно-следственная связь это продукт довольно произвольных конструкций, который соотносится не со структурой мира, а со структурой мышления. Соответственно, причину и следствие можно переставить местами или вывести из одной причины другое следствие, поскольку речь идёт лишь о ментальных, интеллектуальных операциях. Исправив это, можно построить другую логику. Логика не линейна, логика многомерна. Соответственно, причинно-следственные связи являются неким наброском, дополняющим реальность, а не отражающим реальность. Это типичная постпозитивистская система. То есть существует не одна логика, а много логик. Поэтому существует не рациональная взаимосвязь между одним действием и другим, а существует произвольная, подчас очень многомерная и изощрённая логика, которая, кстати, в социологии имеет своё название – она называется гетеротелия.
Закон гетеротелии. Это закон, когда ставишь одну цель, а получаешь другую. Наше общество, по-моему, очень активно использует закон гетеротелия. Ставим задачу, например, увеличить количество бездомных, или наоборот – уменьшить количество бездомных. Вместо этого получаем какое-то огромное количество раннестареющих людей. То есть, ставим одну цель, получаем другое. Ставим задачу укрепить какие-то позиции. Эти позиции, может быть, и не ослабляем, а в других местах происходит что-то совершенно непредсказуемое. Вот такая непрямая логика – ставим одну цель, а получаем прямо противоположное. Горбачёв поставил задачу – ускорение развития общества и развалил страну. То есть, задача была ускорить, а он не только не ускорил, но и не замедлил, а просто развалил. Была поставлена цель – ускорение социально-экономического развития. К чему она привела? К концу, к гибели государства. Правильно? Ну, как с точки зрения рациональной ускорения же не произошло никакого, произошёл конец, соответственно, не та цель была достигнута. Но, возможно, каким-то образом она вытекала из первой, только путём гетеротелия - ставим одну задачу, получаем другую.
Был такой политик Черномырдин. Он вот так говорил: "Хотели как лучше, а получилось, как всегда". У него вообще все фразы не сходились: ни падежи, ни логические следствия - как бы готовые гетеротелии. Всё, что он говорил, это содержало – "подойди ко мне подальше", например. Как это можно "подойти подальше"? То есть, все его выступления – "давайте сократим бюджет, увеличив количество поступлений в него". И так далее. Что он ни говорил, всё было именно так - гетеротелически. Первая часть предложения обязательно опровергала вторую гарантированным образом. В результате, его было невозможно привлечь к ответу, потому что в зависимости от результатов он мог указать либо на первую часть фразы, либо на вторую, та, которая подходила. Соответственно, такая неверифицируемая.
Путин первые три срока также говорил: "Давайте укрепим суверенитет нашей страны и активнее примем участие в процессе глобализации". Дело в том, что звучит красиво - укрепим суверенитет, приняв участие в глобализации. Но понятие суверенитета означает как раз сокращение глобализации, а понятие глобализации – утрата суверенитета, с точки зрения международных отношений, с точки зрения здравого смысла и политики. Но у Путина долгое время получалось изящно так сочетать, не грубо, как у Черномырдина, у которого даже падежи не сходились: рода, окончания не сходились - всё было совершенно автономное, каждая часть слова представляла самостоятельную законченную такую конструкцию, которой надо было просто наслаждаться. Он ещё подмигивал, играл на обаянии – такой премьер-министр был в стране, который просто был невменяем с точки зрения речи.
Путин гораздо более обтекаемо и мягко говорит, но по смыслу это тоже такие коаны: встретишь Будду – убей Будду, увеличить количество населения, уменьшив, сократив его присутствие. То есть изящные формулы, которые можно было толковать по-разному. Это гетеротелия.
Постпозитивизм осмысляет научно, как строятся законы гетеротелия и как можно поставить причину после следствия, например, подогнать причину под следствие. Кстати, тоже вполне русская черта, потому что русские люди, Платонов писал: мужики вначале срубят лес, потом его продадут, а потом приходят к барину и говорят: "А что, если я дерево там срублю?" Уже и леса нет никакого, уже и продали его. А он говорит: "А что, если я дерево какое-нибудь спилю, что мне будет?" А уже нет дерева - следствие и причина поменяны местами. Уже факт состоялся: рощу спилили, дерево продали, всё пропили.

Он приходит к барину и говорит: "Слушайте, а что мне будет, если я бы спилил?"

Барин говорит: "Выпорю".

Тот говорит: "Тогда не буду пилить".



Пока не увидит барин, что уже ничего нет, и тогда пороть придётся серьёзно.
Такого рода действия почти привычного для нас ухода от ответственности осмысляются в научном ключе в постпозитивизме, как специфическая гноселогическая стратегия, которая оперирует с каузальными цепями, исходя из каких-то своих целей, не всегда таких пристрастных, как в приведённых примерах, а иногда более изысканных. Каузальная система – это то, что привносит в процессы субъект. Это важно, это главный принцип позитивизма.
Валидность. Позитивисты утверждают, что существует достоверная ценность предлагаемых объяснений и закономерностей, которые можно обосновать на остове эмпирических наблюдений. Практически как в естественных науках, когда эмпирическое наблюдение является подтверждением, либо опровержением фактов. Позитивисты утверждают, что эмпирические наблюдения в социальной сфере целиком зависят от процедуры наблюдения и являются валидными, то есть, значимыми, только в контексте конкретного научного поля, а в другом контексте таковыми не являются. То есть, их ценность всегда относительна.
С этим связаны работы очень важного постмодернистского социолога Бруно Латура (Bruno Latour), который описывал историю возникновения достоверных даже физических экспериментов. Когда, например, в начале доказательством подлинности физического опыта, который ставили в лабораториях в 17-18 веке было участие членов королевской семьи в качестве свидетелей. Когда члены королевской семьи видели, что перо зависает в вакууме, они сертифицировали валидность этого предприятия своими королевскими регалиями, потому что члены королевской семьи не могут быть подкупленными каким-то ботаником из лаборатории, ясно, что они скажут, что видели.
Но при этом, говорит Бруно Латур, первые производители этих опытов, они например, как в опыте про вакуум, когда пригласили королевскую семью сертифицировать, что перо не падает, соответственно, доказательство существование вакуума и отсутствия существования эфира, в этот момент рабочего, который загонял помпой этот вакуум, разгонял, его скрыли за ширмой. Потому что если королевская семья увидит, что ещё какой-то сидит человек и закачивает в этот вакуум, они подумают, что их разводит тот, кто этот эксперимент ставит. Потому что сам факт наличия такой фигуры производит впечатление недостоверности того, что это перо висит, все будут смотреть на него. Тогда, чтобы на него не смотрели, его закрыли ширмой, пригласили королевскую семью, и она уже сертифицировала то, что вот это является физическим фактом.
Таким образом, в начале лабораторных экспериментов и доказательств лежит социологическая процедура: уважаемые референтные фигуры, отсутствие какой-то определённой атмосферы социальной, которая создается для проведения экспериментов. И лишь потом уже, после того, как эта процедура с королевскими свидетелями стала ходовой, уже авторитет королевской семьи перешёл на авторитет лаборатории, и уже дальше лабораторные эксперименты получили определенную социологическую автономию.
Ну, и дальше потом Фейрабенд (Paul Karl Feyerabend), историк наук, говорит, что Галилей (Galileo Galilei) вообще все подделывал свои опыты для доказательства, что это шарики, все не так летят, что это всё было чистое надувательство. Он просто взял и сделал опыты Галилея, сказал, что это была чистая чепуха. Но эти опыты, считает Фейрабенд, очень полезны были для развития науки, они были правильные. Но просто что-то доказывать ими в тот период было невозможно. Поэтому Галилей решил все подделать эти опыты – с Пизанской башней, с шарами, с выемками, для того, чтобы убедительнее доказать истину. Истина сложна. Люди в тот период не могли это понять, им надо было ещё дорасти. Поэтому он решился надуть во имя науки. И точно так же, как с эти опыты лабораторными экспериментами. Обобщая эти социологические данные, социологии науки постпозитивисты считают, что на самом деле вообще, особенно в международной сфере, никаких доказательств нет, а всё зависит от того, каково научное поле.

- Если говорится о чём-то на заседании ООН – это серьёзно.

- Если в академическом институте – это менее серьёзно, но тоже серьёзно.

- Если это говорится в публичных дебатах – это менее серьёзно, чем в научной среде, но тоже серьезно, потому что всё-таки они публичные.

- Ну, а если просто два человека обсуждают международное отношение кто там виноват – Англия, Америка или где рука Госдепа, то это уже не имеет никакого значения, ни на что не влияет.
Таким образом, сам факт объяснения серьёзности тех или иных событий в международных отношениях напрямую зависят от уровня компетенции того круга, где эта тема обсуждается, то есть, от научного поля.
Все позитивистские теории отличаются вот этим холизмом плюс идеализмом, то есть некоей свободой дискурса, свободой понимания процесса международных отношениях в отрыве от тех реалий, которые считались позитивистами нерушимыми. Мы имеем дело с иным постмодернистским методом.
К постпозитивистским школам международных отношений относятся те, которые можно считать радикальными и те, которые можно считать нерадикальными.

Радикальными постпозитивистскими теориями является

- критическая теория международных отношений,

- постмодернистская теория международных отношений

- и феминистская теория международных отношений.
К нерадикальным относятся

- нормативистская теория



- и историческая социология.
При этом сам конструктивизм Александра Вендта вообще занимает промежуточное положение между, собственно, позитивистскими и постпозитивистскими теориями. Вендт считает, что конструктивизм (а это конструктивизм, ещё одно направление) признаёт существование объективной реальности. При этом оно отличается, по крайней мере, от радикальных постпозитивистских моделей, которые считают, вслед за Кантом, что вообще никакой объективной реальности нет, в зависимости от того, как люди формулируют, организуют свой дискурс (какие-то компетентные люди, не все – элиты, эксперты, журналисты, политологи, ученые), так всё и происходит.
Вендт и конструктивисты утверждают, что есть некоторая реальность международных отношений, но то, чем она является, в принципе, практически не представляет собой возможности к ясному выяснению и конструктивистский дискурс, который структурирует эту реальность, является доминирующим и предопределяет её.
В то время, когда у радикальных постпозитивистов вообще теряется представление о какой бы то ни было реальности, и всё смещается не к международным отношениям, а к разговору о международных отношениях, к дискурсу, к нарративу, рассказывание историй о международных отношениях. То есть на самом деле, международные отношения как явление просто исчезают за разговорами о международных отношениях. То есть, тот, кто осмысляет и описывает международные отношения с точки зрения радикального постпозитивизма, тот, по сути дела их создает. И мы вообще не имеем дело ни с чем, кроме как с дискурсом о международных отношениях. Такое, своего рода нейролингвистическое программирование на уровне международных отношений, которые полностью вытесняют какую бы то ни было реальность верифицированную. Это с точки зрения радикальных постпозитивистов.
А с точки зрения конструктивистов эта реальность есть, она обладает какими-то внутренними свойствами, но эти свойства совершенно непонятны, они пластичны и подстраиваются под дискурс об этой реальности. Но всё равно это уже градации в рамках принципиального постпозитивизма.
Начнем с критической теории международных отношений, одной из радикальных теорий. Критическая теория международных отношений разработана Робертом Коксом (Robert Cox), который применяет к международным отношениям принцип Грамши. Антонио Грамши (Antonio Gramsci) - это был марскистский автор, итальянец, деятель Коммунистического движения, который рассмотрел социальный фактор воздействия на исторические процессы. Если Маркс говорил о том, что политические процессы предопределяются базисом, то есть реальностью производительных сил и производственных отношений. Если Ленин к этому добавил значение политики и сказал, что революционная партия в определённых обстоятельствах с опорой на эти межклассовые противоречия способна взять на себя инициативу по осуществлению политической революции даже в таких обществах проблемных, как Советский Союз. Здесь автономия политического фактора была по отношению к классическому марксизму резко повышена.
То
Каталог: sites -> default -> files -> text -> rtf
files -> Цветков Андрей Владимирович, кандидат психологических наук, доцент кафедры клинической психологии программа
files -> Программа итогового (государственного) комплексного междисциплинарного экзамена по направлению 521000 (030300. 62) «Психология»
rtf -> Разговоры о жизни 2
text -> Материалы международной научно-практической конференции дыльновские чтения «повседневная жизнь россиян: социологический дизайн»
rtf -> Геополитика Большой Игры
rtf -> Николай Стариков 16 февраля 2016


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница