Письмо о религии



Скачать 166.15 Kb.
Дата29.05.2018
Размер166.15 Kb.

Письмо о религии



Яше Эйделькинду
Das Rätsel gibt es nicht

L.Wittgenstein


Я было думал, что никогда в жизни уже не открою компьютер, чтобы писать "без сносок", как выражается одна моя приятельница из Америки, то есть нечто эссеистическое. Но вот, Вы вызвали меня на разговор "о том, что касается нас (меня) безусловно" (Тиллих). И я решился принять вызов, так как мысли мои на эту тему снова, кажется, достигли определенности.

Ницше где-то писал о том, что христианство порождает стремление к интеллектуальной ясности, несущее ему, христианству, разрушение. Похоже,он был прав.

В моих рассуждениях центральное место принадлежит понятию "Новое время", или "современность". Дискуссия о постмодернизме как историософской категории ничего не меняет в моем понимании ситуации, ибо "эпоха после Нового времени" не изменила, как я думаю, разрядного значения религии в нашей жизни. Я знаю, что это утверждение небесспорно, но мы не будем решать здесь историософские проблемы.

Начнем с того, что все великие религиозные культуры возникли до Нового времени и не могут быть поняты вне контекста породивших их цивилизаций.Возможно, до некоторых пор интеллектуальная культура просто не располагала языком, отличным от языка религии. Например, у Иисуса из Назарета видимо были оригинальные социальные идеи, которые он понимал и выражал как идеи религиозно-реформистские. Можно даже допустить, что он был политиком, говорившим на языке религии, так как другого языка не было.

Барух Спиноза первым в еврейской культуре покинул свою общину, не перейдя в другую веру, но это произошло уже в XVII веке. До тех пор религия была тотальной формой интеллектуальной культуры. Можно выразить это так:религия не была противопоставлена нерелигии. Русское слово "крестьянин" происходит от "христианин", то есть некогда значило просто "человек". "Нехристь" - нелестное определение, подобно слову "нерусский" в этнически ориентированном сообществе: "Эй вы, нерусские!".

Интеллектуальный (духовный) и социальный протест принимал форму религиозной ереси. Но затем эта тотальность распалась, и религия выделилась в чистом виде, - как нечто, способное противостоять нейтральной публичной сфере, как "глубоко интимное переживание", как то, что происходит между Богом и душой. Это вытеснение религии из публичной сферы немецкие теологи называют ее приватизацией.

Следовательно, по-настоящему религия и возникла лишь в Новое время. Она стала обосабливаться от других видов интеллектуальной деятельности. Схоласты - они философы или теологи? Некоторые идеи Оккама важны для философии науки, другие предвосхищают чисто теологическое творчество Лютера. В Средние века христианская теология и была христианской философией. Начиная примерно с XVII века возникшая впервые религия стала искать себе применение в новой местности, пока наконец во второй половине XX века не стала элементом либерально-демократической цивилизации. Вот немецкое телевидение: на одном канале - воскресная проповедь, на другом - познавательный фильм из жизни летучих мышей, еще на другом - классическая опера, а еще на одном -воскресный эротический фильм, а еще на третьих - документальные многосерийки о немецкой вине и ученые дискуссии о том, что не все легальное - легитим-

но. А еще есть передачи для турок и сексуальных меньшинств. Все это в разное время и на разных каналах. Важно тут, что пространство находится для всего - в свое время и на своем месте. (Наверно, и у нас уже становится так?)

Ссылка на Бога в преамбуле Основного Закона ФРГ ("Осознавая свою ответственность перед Богом...") выглядит уже как анахронизм, оправдываемый лишь смутой 1945 - 48 гг., которую Германия переживала накануне создания новой государственности.

Я излагал соображения о том, как религия ищет себе новое место, все той же американской приятельнице, ссылаясь на свои наблюдения за жизнью американских христиан и евреев. Она возражала в духе political correctness: американский плюрализм - показуха, на самом деле страной управляют WASPs, белые протестанты англо-саксонского происхождения. Но мне неважно, что на самом деле,сколько времени пройдет от того момента, когда две еврейки стали сенаторами от Калифорнии, до того ноябрьского дня, когда президентом США наконец-то станет темнокожая лесбиянка. Важен вектор: все это по прямой возникло из мира "Алой буквы", из сектантских колоний правоверных, где жгли ведьм и терпели - в строго определенных границах - гетеросексуальные склонности.

Согласно моему тезису, либеральная демократия не возникала из протестантской религиозности, - вопреки мнению многих протестанстских теологов и политических деятелей (вспомним хотя бы бывшего президента ФРГ Рихарда фон Вайцзеккера). Представление о том, что либеральный гуманизм - это секуляризация нашего христианского догмата о вочеловечении Бога, есть апологетический аргумент, последняя линия защиты или, скорее, последнее утешение для религиозного сознания. Настоящий либеральный гуманизм есть нечто, что возникает прямо на наших глазах. То, что было нормальным сорок лет назад (например, в США), сейчас неприемлемо. И, соответственно,наоборот.

Человек в смысле либерального гуманизма может быть слаб и несимпатичен.Он не обязательно звучит гордо. Вопреки всем достижениям науки и техники у него седеют и выпадают волосы, отрастает живот, у него дурно пахнет изо рта, а главная его слабость (так в дневнике Варлама Шаламова) в том, что ему не обойтись без четырехразового ежедневного питания. Вот несимпатичный или заурядный такой и объявляется главной ценностью. Вовсе не потому, что за этого слабого Христос умер (Римл 14:15), а просто - потому что, увы, больше не находится ничего более ценного. Хочу обратить внимание на небанальность - для религиозного человека - этих банальных соображений.Всякая нормативная система, имеющая (квази)религиозную основу - хотя бы, к примеру, наш бывший коммунизм - предполагает в качестве самоочевидного допущения, что мы живем для чего-то высшего, чем мы сами или чем я сам. Коммунистический лозунг "всё для блага человека" не имел в виду обычного человека с улицы, такие утверждения никогда и не понимались в смысле будничного буржуазного гуманизма.

Один мой собеседник, православный священник из интеллигенции, сказал мне, выражая волю к обладанию Высшим Смыслом: он хочет, чтоб в его жизни было место для пафоса. Мы, конечно, тоскуем по метафизическому пафосу.

(Тут мне хочется предложить, чтобы мы оба все же не стыдились и не стеснялись самих себя - интеллигентных московских людей, привыкших думать о смысле жизни. Чего только не бывает.)

Места для метафизического пафоса, однако, нет, хотя примириться с этим трудно.

Одно дело, как предлагает в своих увещеваниях Павел, терпеть слабость слабых (Римл 15:1), потому что и за них умер Помазанник, или потому, что в них тоже отображен лик Божий, - и совсем другое дело - терпеть этих других, чужих, неприятных единственно потому, что мы все в одной лодке, как тараканы в старом доме, - делим одну судьбу, и приходится как-то устраиваться,причем желательно создать более уютную жизнь, чем та, что мы устроили у себя на родине. Степень уюта - это и есть критерий гуманизма конкретной культуры.

Итак, данная нам в ощущении религия не создает основы ни для собственно гуманного (антропоцентричного) гуманизма, ни, в частности, для полноценной толерантности.

Получается, что собственные ценности христианства (то, что я в прежних работах называл христианским в христианстве) и либеральной демократии (то есть гуманизма по преимуществу) скорее находятся в отношениях противостояния, чем взаимодополнения. В той мере, в какой они не исключают друг друга, они просто оказываются в разных пространствах, "не пересекаются". Я пришел к этому простому выводу, убедившись в том, что либерализм на самом деле не происходит из христианства как его собственная метаморфоза (в смысле Шпенглера). Однако либеральное христианство, естественно, зависит в своем происхождении от обычного нерелигиозного либерализма.

У нас в России эта констатация может интересовать лишь узкий круг людей, признающих своими одновременно и либеральные, и христианские ценности. К числу этих людей отношусь и я. Вот ведь что интересно: в России христианство не успело обрести человеческое лицо, то есть гуманизироваться, поэтому либеральная интеллигенция настороженно относится к "религии" (к православию, а затем и ко всякой религии), а религиозно (опять же по преимуществу православно) мыслящая часть интеллигенции еще "из-под глыб" критиковала секулярный гуманизм.

В Америке или в Германии дело обстоит иначе, там либеральное христианство стало социально признанной величиной.

Тогда вопрос вот в чем: каково место "религии" в либеральной демократии Нового времени и современности?

Сразу же извиню себя. Я сознательно принимаю здесь русскую манеру философствовать: без развернутых доказательств, без ссылок на всех известных мне авторов, касавшихся проблемы, стремясь лишь донести до собеседника собственное понимание ситуации, с необходимостью ограниченное и субъективное, а также надеясь на сочувственное внимание и понимание.

Так вот: по мере вызревания либеральной демократии религия все меньше определяет облик публичной жизни и одновременно все больше отходит к тому,что я назвал бы "ценностями досуга".

"Досуг" в моей терминологии не имеет пейоративного смысла. Люди свободных профессий пока что в меньшинстве, а в Европе и США университетский профессор гораздо менее властен в распоряжении своим временем, чем гуманитарий в России. Средний класс "на Западе" (увы, я не смог обойтись без этого обобщающего слова!) в немалой мере состоит из служащих, работающих в больших корпорациях: возможность этих людей вложить творческий смысл в свой труд ограничена, в то время как работать приходится с большим нервным и интеллектуальным напряжением. По вечерам и в выходные надо отдохнуть и "добрать" то, чего недостает на работе. Недостает, как я думаю, элемента спонтанной творческой самореализации, свободного общения по интересам и того, что мы торжественно называем СМЫСЛОМ.

Еще оговорюсь: мои рассуждения вроде бы подразумевают сравнение "нашего" и "западного". Если проводить такое сравнение по одному-двум параметрам, то выходит ерунда, потому что элементов различия больше, чем общего. Помня об этом, я все же допускаю упрощения, чтобы не подменить тему рассуждений.

Известно, что в гуманистической цивилизации ценность досуга растет, самореализация "на досуге" означает новые степени свободы для человека.

И вот, религия предлагает один из способов создания второй - "досужной" - идентичности. Это как любительское творчество в коллективах художественной самодеятельности, которыми, однако, руководят профессионалы.

Нечто подобное происходит, кстати, и у нас. В старой работе о православном либерализме в России 60 - 80 годов я писал, рассматривая творчество покойного протоиерея Александра Меня, что наша интеллигентская религиозность предполагала создание альтернативной реальности, - в частности, для "поколения дворников и сторожей", но также и для научных сотрудников.

В нашей теме есть коллизия, которую я остро чувствую, но теперь уже не уверен, что смогу передать это чувствование собеседнику.

В свое время "религия" была делом предельной серьезности. Речь шла о жизни и смерти, о готовности отдать жизнь за веру и самому преследовать неверных. У Пауля Тиллиха есть маленькая книжка "Morality and Beyond". И сейчас я имею в виду именно трансморальный (как его называет Тиллих) аспект религии. Наше моральное мнение, согласно которому смерть за убеждения - это возвышенно и прекрасно, а преследование чужих убеждений - низко, преодолевается в этом трансморальном аспекте, наши критерии гуманизма снимаются - потому что речь идет о чем-то большем, чем просто человек. (Вот, повторяю, то, чем подлинно религиозное мировоззрение отличается от подлинно гуманистического.)

Несломленная ("ungebrochene" - в смысле философии мифа Шеллинга) религия, - религия, еще не прирученная и не переваренная Новым временем, - это пафос рабби Акивы, Игнатия Антиохийского, Кальвина и протопопа Аввакума. Мученики и гонители оказываются в одном ряду, и эти функции могут меняться. Объединяет их пламень правой веры, сжигающий наши моральные критерии.

Но мы, интеллигентные люди, устроены по-другому. Ведь уже гуманисты эпохи Реформации были гибче протестантских реформаторов. Они, в отличие от Лютера, уже могли "стоять иначе".

Можно сказать и так: в Новое время религия все меньше формирует образ культуры, и наоборот, господствующие мировоззрения переделывают религию и приспосабливают ее к себе. Карл Барт справедливо писал в своем комментарии к Барменской теологической декларации, что нацификация немецкой евангелической церкви принципиально не отличалась от ее союза с идеализмом, либерализмом и социализмом в предшествовавшие полтора столетия. Другое дело, что его собственный (хочется сказать, фундаменталистский) протест был безнадежным и бесперспективным. Впереди у церкви Реформации было увлечение теологией освобождения, феминизмом, экологической озабоченностью, правами меньшинств, диалогом с иудаизмом и т.п.

"Иисус Христос, как Он засвидетельствован нам в Священном Писании, есть единое Слово Бога, которое мы должны слушать, которому мы должны доверять и покоряться в жизни и в смерти".

Так красиво написано в Барменской декларации, но приходится признать это реакционной утопией.

Я, конечно, вижу, что все мое описание и весь мой анализ сформированы чисто теологическим подходом, моим личным религиозным опытом, моим взглядом изнутри. Свободное от таких предпосылок социологическое рассуждение о месте религии в современном обществе выглядело бы совсем иначе, описывались бы другие факты и на другом языке. Так что в этом смысле я остаюсь безнадежным религиозником.

То, что я определяю как переход религии в область ценностей досуга, лишь отчасти совпадает с тем, что некоторые немецкие теологи называют "приватизацией религии", о чем я уже упоминал. Суть скорее не в том, что религия перемещается из публичной сферы в приватную, а в том, что меняется ее функция внутри публичной жизни.

Celebration of unity гомосексуалистов в либеральной (не без консервативного оттенка) пресвитерианской общине, лесбиянские и мужские гомосексуалистские синагоги (все это в США) - тоже явления публичной жизни. А новые религии и близкие к религии движения, например New Age? Это соединение христианских элементов, астрологии, восточноазиатских и индейских мотивов под знаком протеста против Нового времени предлагает новый стиль жизни, Simple Living, но все равно: получается игра внутри большой реальности. Вот так и у нас любители литературной мифологии Толкина создают свои клубы, и функционально они не отличаются от религиозных объединений.

"Хотя со времени распада коммунистического мира ясно обнаружилось, что прогноз, согласно которому "религия" со временем будет заменена "наукой", ошибочен и представляет собой заблуждение, свойственное позднему Просвещению и атеизму, возрождение классических религий и их традиций не наступило. Вместо этого возникла "новая религиозность", противопоставившая себя традиционным религиозным системам" (Theologische Realenzyklopädie. Bd.XXIV, B., N.Y., 1994, 299, Peter Gerlitz).

С моей точки зрения, это означает следующее: спрос на игровую духовность растет, соответственно растет и предложение. Говоря "игровая", я имею в виду "относящаяся к сфере досуга" или "альтернативная по отношению к общей реальности". И я допускаю, что "игра" может иметь серьезные последствия для личности ее участника.

Изменение разрядного значения религии выразилось еще и в том, что язык религии и теологии перестал быть общезначимым. Фома Аквинский и даже Лютер писали о том, что затрагивало всех образованных людей. Но уже Шлейермахер вел речи о религии "среди образованных людей, презирающих ее". Карл Барт, величайший теолог-догматик XX века, обращался заведомо к сравнительно узкой аудитории, которая интересовалась протестантской теологией. В его эпоху у религии уже не было общезначимого слова.

Возьмем, к примеру, повсеместно ведущиеся дискуссии о смертной казни.Если ее противник говорит, обращаясь к широкой публике через средства массовой информации: "Смертная казнь недопустима, ибо жизнь человеку дал Творец, и человек не вправе отнять ее ни у себя, ни у других", или (еще хуже): "Христос умер за всех, и за этих преступников тоже", - то такие аргументы действуют отчуждающе на всех неверующих (говорящий позволяет себе не замечать их) и на часть верующих (они понимают, что это фальшивая нота). И ведь действительно, существуют доводы против смертной казни, более убедительные, чем эти теологические аргументы.

Выходит, у христианства нет своего слова для мира. Старинные притязания христианства понять мир лучше, чем он сам себя понимает, и предложить ему нечто, чем он сам по себе не обладает, - все это развеялось.

Так я возвращаюсь к "христианскому в христианстве".

Меня не устраивает и "философская вера", противопоставленная "вере в откровение". Философская вера (К.Ясперс) - это мировоззрение, в центре которого представление о божестве как о гаранте смысла и разумности моей жизни. "Но видит Бог, есть музыка над нами..." У Паскаля, как известно,"Бог Авраама, Исаака и Иакова" противостоит "Богу философов и ученых". Но я вдруг замечаю, что христианская религиозность может и вовсе обойтись без Бога. Бог нужен для конечного утверждения справедливости и для детских надежд на загробное нечто, но в некоторых видах христианской религиозности важнее всего Иисус, - помимо всякого Бога.

Но, может быть, у нас еще осталось атавистическое представление о христианстве как о средоточии всего высокого и прекрасного? В январе 1997 г. я познакомился с новой книгой известного немецкого новозаветника Герда Людемана "Несвященное в Священном Писании. Другая сторона Библии". Несвященное - это прежде всего геноцид коренного населения Ханаана, притязания евреев на избранность Богом, а также антииудаизм Нового Завета. Истинно вдохновляющее и потенциальная основа церкви - образ Иисуса, созданный в результате историко-критической реконструкции. Людеман обещает нам еще одну книгу об Иисусе. Ее источники - те 15 процентов слов Иисуса, которые автор считает истинными. Все высокое и прекрасное сосредоточено в этих пятнадцати процентах.

Итак, остается образ Иисуса, по сути своей отличный от других образов положительных героев мировой литературы. Сократ "Апологии" Платона, князь Мышкин в "Идиоте" Достоевского или доктор Живаго соответствуют прежде всего авторскому идеалу, а здесь, получается, мы должны заменить автора (если мы профессиональные новозаветники), или принять чужую реконструкцию. Выходит как-то запутанно и неправдоподобно. Иисус как положительный герой Марка или Иоанна нас уже не устраивает, мы уже не можем войти в какое-либо осмысленное отношение с ним, в то время как с Сократом Платона возможно отождествление.

Действительно, что-то было: прошел пророк, возбудивший и поразивший современников. Затем происходит почти мгновенная мифологизация его образа. Но почему мы думаем, что свет исходит от этих "настоящих" искорок, а не от целостных образов, продуктов творчества церкви и евангелистов?

Если мы не считаем Библию обязывающим нас Священным Писанием, а просто собранием литературных памятников, то нам не нужно продумывать неинтересные вопросы о ее безнравственных страницах (это чисто богословская постановка вопроса, нас она не касается), о том, как нейтрализовать новозаветный антииудаизм и т.п. И тогда, наверное, проще считать Иисуса целиком артефактом раннего христианства, а евангелиста Марка - великим писателем. Опять получается, что недостижимое "бывшее-на-самом-деле" вовсе не так уж важно. Определяет интеллектуальную историю и наше мышление то, к чему вполне можно прикоснуться: наличные литературные памятники и традиция их истолкования. В нашем случае: культура реального христианства, которому свойственно стремиться к своим мифическим истокам.

В самом деле: разве мы можем сказать, что Франциск Ассизский "неправильно" понял образ Иисуса? Мы оба знаем примеры подлинного "следования за Христом", не обусловленные предварительным литературоведческим и историческим анализом. Похоже, что только такие примеры и дает нам история.

Вот что получается: обратимся ли мы к историческому изучению Нового Завета или к достижениям современной философской теологии, нам захочется в итоге представить себе демистифицированное христианство, а это уже известный вопрос Бонхёффера: как возможно "безрелигиозное" христианство? Бонхёффер мыслил категориями диалектической теологии, противопоставившей принципиально хорошее христианство принципиально плохой религии (так у раннего Барта). В сущности "безрелигиозное" у Бонхёффера и значит "демистифицированное", освобожденное и от толщи религиозной культуры, и от супранатурализма.

При первом чтении тюремных писем Бонхёффера я переживал этот вопрос о безрелигиозном христианстве как затяжной прыжок с парашютом, который может еще и не раскрыться. Так получилось, что Бонхёффер успел задать вопрос, в полной готовности разработать в ответ программу "безрелигиозного толкования библейских понятий", но его ответ нам неизвестен (может, он и существовал, как знать).

Но опять же: Бонхёффер был насквозь религиозным человеком, его сформировало лютеранское благочестие, и в своих письмах из Тегеля он обращался к другому религиозному человеку. А если ответ, - как я думаю, - отрицателен? Безрелигиозное христианство никак невозможно, затяжной прыжок - иллюзия, потому что глубины нет и высоты нет. Мы просто покидаем пространство религиозной культуры, прыгаем со сцены на пол и вдруг оказываемся на одном уровне с публикой. (Я, может быть, запутался в метафорах, но суть дела - иллюзорность глубины, das Rätsel gibt es nicht, "загадки нет"). Общезначимой оказывается именно политическая позиция Бонхёффера, либерального консерватора и немецкого патриота.

Вспомним знаменитый тезис Бонхёффера про mündig gewordene Welt, "повзрослевший мир". "Взросление" соответствует у него нашему понятию о Новом времени. А христианство? А другие классические религии? Они способны к "взрослению"? Да, но именно в смысле приспособления к "современности", то есть так, как я это здесь пытаюсь описать.

Вот я нахально заявляю: "глубины нет и высоты нет". Истинно религиозный человек возразил бы мне (если бы снизошел), что настоящим евреем можно стать, лишь обогатив память знанием всех богатств, которые накопила религиозная мысль Израиля и, конечно, лишь приобретя опыт соблюдения всех 613 заповедей. - Да, конечно. Но я бы попросил этого религиозного человека попытаться поверить, что эти богатства и этот опыт обозримы качественно и поэтому в какой-то мере доступны и мне. Например, я знаю, какую радость дает жизнь в ритме литургического года. И так можно долго перечислять: открытие того, что священные книги и традиция способны отвечать на новые вопросы; сознание того, что через тебя проходит связь времен в сообществе избранных; уверенность в присутствии собеседника...

И теперь: как же может выглядеть сообщество людей, объединенных приязнью к образу Иисуса? - Бонхёффер писал, что в повзрослевшем мире христиане пока что могут проявить себя как христиане лишь добрыми делами и молитвой. И я всегда понимал так, что речь у Бонхёффера идет об индивидуальной молитве. Публичная молитва, если это не рецитация традиционного и потому нейтрального литургического текста, часто и даже обычно оказывается формой паренезы или индоктринации. Прагматика авторской публичной молитвы такова, что ее адресат на самом деле не Бог, а собрание молящихся: они узнают от автора молитвы (особенно если это лидер), каково здесь и теперь (в этой общине) правильное христианское отношение к текущим делам, упоминаемым (хочется сказать "рассматриваемым") в молитвенных прошениях. Фиктивность адресата может подорвать у некоторых участников доверие к "чистоте" правил игры. Поэтому публичная молитва не годится в качестве проявления христианской жизни. Или не так резко: я уже не могу в ней участвовать и знаю, что некоторые другие люди разделяют это отношение.

На память приходит голос Бёллевского клоуна из уже далекого 1963 года:

Они молились по какому-то тексту, составленному Кинкелем, ужасно программному: "... и молим Тебя научить нас равно воздавать и традициям старины, и новым веяниям", и так далее, и только потом перешли к "теме" вечера: "Бедность в нашем обществе".

На это Вы можете возразить, что настоящее место паренезы - в проповеди, а не в молитве. Но опять же: нормальные, неущербные взрослые люди вообще,как я надеюсь, не испытывают потребности в том, чтобы их поучали, то есть воспитывали, снабжали моральными или метафизическими директивами, так же как и сами они не испытывают потребности воспитывать других взрослых людей. Ведь жанр проповеди предполагает монологическое слово, обращенное сверху вниз (как бы это ни смягчалось в практике либерального протестантизма). Ситуация проповеди в сегодняшнем мире - либо игровая (игра в дочки-матери), что соответствовало бы моему главному тезису, либо эта ситуация свидетельствует о социальном неблагополучии. Проповеднику требуется некоторое ... хочется сказать "нахальство". Вот если бы после проповеди были возможны вопросы и выступления... Тогда это был бы нормальный доклад с обсуждением, - не специфически христианский, но вполне безупречный речевой жанр.

И напоследок - еще одно соображение о разной природе светского гуманизма и всех известных нам изводов христианства как главной религии западной цивилизации, в которой и возник гуманизм.

Либеральный гуманизм в идеальном виде - это чистая потенция, это допущение любых содержаний, лишь бы они не исключали возможности взаимного сосуществования. В этом смысле гуманизм противостоит теологически окрашенной морали, то есть всем этическим системам, санкционированным единой Истиной. (Ср.ненависть Фридриха Ницше к "теологам".) Гуманизм формален, у него нет содержательного пафоса, которого взыскуем мы, религиозные люди. Перефразируя формулу утилитаризма, можно сказать, что гуманизм ищет максимального удобства для максимального числа людей. Вопрос задается о формальных условиях возможности этого удобства, пафос "служения людям" для гуманизма необязателен. В экстремальных (неблагоприятных для человека) ситуациях гуманизм может приобретать религиозные обертоны жертвенности, но не в этом его субстанция.

Если этот бессодержательный гуманизм возьмет верх, то "одной иллюзии" (Фрейд) обеспечено будущее.

Геттинген, январь 1997 г.




 "Знамя", N 6, 1997, с.191-197.

Каталог: binary
binary -> Счастье как социокультурный феномен (социологический анализ)
binary -> Особенности репрезентации культурной идентичности в интернете
binary -> Стратегии личностной идентификации в сетевом пространстве компьютерной симуляции: культурологический аспект
binary -> Жизненное самоопределение молодежи в современном российском обществе
binary -> Формирование образа семьи в средствах массовой информации россии
binary -> Религиозно-философская и психоаналитическая интерпретации проблемы пола: В. В. Розанов и з. Фрейд
binary -> Программа по социологии «Социология семьи, детства и гендерных отношений»
binary -> Мурадян Овик Хачикович
binary -> Программа курса пояснительная записка курс «Социальная психология личности»
binary -> Презентация тела в советской фотографии «оттепели»


Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница