Петербургская университетская школа



Скачать 150.59 Kb.
страница6/13
Дата19.02.2018
Размер150.59 Kb.
ТипОбразовательная программа
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13
Глава I. “Кризис” российской историографии

Современный этап развития отечественной историографии характеризуется устойчивым ростом интереса исследователей к проблеме так называемого “кризиса” исторической науки в России на рубеже XIX-XX вв. Данная тенденция во многом обусловливается происходящими в российской историографии постсоветского времени процессами поиска новых теоретико-методологических ориентиров, являющимися следствием отказа от прежнего, основанного на марксистской концепции научного подхода. Обращение к истории во многом схожего периода развития научного знания отражает стремление современных учёных найти решение обозначившейся в конце XX в. проблемы теоретико-методологических поисков, т.к. значительное количество выдвинутых наукой в конце XIX – начале XX в. вопросов остаются актуальными до сих пор.

Следует оговориться, что термин “кризис”, используемый в данном исследовании для обозначения состояния как российской историографии на рубеже XIX-XX вв., так и отечественной науки данного периода в целом, неизменно употребляется в кавычках с целью подчеркнуть неоднозначное, отличное от традиционного его значение, которое выходит за рамки исключительно негативного его толкования.

Сам же вопрос “кризиса” становится предметом широкого обсуждения гораздо ранее рубежа XX-XXI вв. Интерес к данному явлению был проявлен ещё его современниками. При этом, в целом, в российской гуманитарной и исторической науке рубежа XIX-XX вв. можно наблюдать оптимизм относительно перспектив развития теоретического и методологического знания. Подобное отношение проистекало от представителей различных направлений научного знания – правоведов, философов, историков и пр. В частности, ими отстаивалось мнение, согласно которому происходящая смена философских парадигм возвращает научное знание в надлежащие рамки, а также оставляет в прошлом предвзятое толкование исторического процесса52.

Последующее осмысление “кризиса” постепенно видоизменялось. Так, под влиянием революционных событий 1905-1907 гг. его трактовка русскими философами принимает более негативный оттенок53. Именно в это время определение процессов, происходивших в российской науке в конце XIX – начале XX вв., в наилучшей степени соответствует привычному определению кризиса: активно приводятся ассоциации его с полной потерей исследовательских ориентиров, общим разочарованием в философском знании. В глазах научного сообщества “кризис” начинает выглядеть всеохватывающим, выходящим за пределы научной среды, т.е. он рассматривается как кризис мировоззрения54. Более того, обращение к эпистемологии как к средству, с помощью которого может быть достигнуто его разрешение и преодоление, кажется заведомо неверным, т.к. подобный подход к проблеме приводит лишь к её эскалации и усугублению наблюдавшейся в это время апатии.

Иначе теоретико-методологические и историософские поиски в российском академическом сообществе рубежа веков интерпретировались представителями отечественной исторической науки. Так, ещё современниками наблюдавшегося “кризиса” выделялся целый комплекс причин, предопределивших особое внимание исследователей к проблемам философии, теории и методологии истории55: во-первых, сказывалась растущая в России популярность идей Баденской школы неокантианства; во-вторых, параллельно наблюдалось усиливавшееся влияние марксизма. Данные процессы протекали на фоне разочарования в свойственной позитивизму идее прогресса, т.к. бурно развивавшееся в это время научно-техническое развитие не соответствовало в глазах мировой общественности понятию “прогресса” ввиду того, что в погоне за общественным благополучием игнорировались потребности отдельной личности56. В результате можно было наблюдать столкновении идеализма и материализма как теоретико-методологических ориентиров в процессе познания истории и закономерностей, историческим процессом управляющими.

Тем не менее, в предреволюционный период в научной среде оставалась надежда на преодоление “кризисного” состояния, в котором оказалась отечественная наука, посредством обращения к эпистемологии и наиболее современным на тот момент достижениям немецкой философской мысли. В таком состоянии оказалась российская наука перед революционными событиями 1917 г., обозначившими собой новую веху в истории изучения рассматриваемой проблемы.

Вскоре после событий октября 1917 г. можно наблюдать новые попытки толкования теоретико-методологических поисков российских учёных в конце XIX – начале XX вв. Кардинально меняются представления о вызвавших их к жизни факторах: взгляд на эпистемологическую составляющую как на первостепенный фактор в развитии данной проблемы сменяется видением причин “кризиса” в сфере изменившихся внешних обстоятельств. Само же понятие “кризиса” всё чаще связывается с отказом от позитивистского учения в пользу неокантианства57. В методологическом отношении данное обстоятельство означало переориентацию внимания исследователя на изучение отдельных фактов (в противовес исследованию явлений), исторической роли конкретного индивидуума (в отличие от позитивистской установки на изучение крупных социальных групп).

Безусловно, произошедший в России слом старого режима и последовавший за ним острый социокультурный кризис явился непосредственной причиной аналогичного кризиса в мировоззрении российских учёных. О масштабах его можно судить на примере того обстоятельства, что именно второе десятилетие XX в. ассоциировалось в общественном сознании с окончательным отказом от привычных для предшествующего столетия форм и способов научного мышления.

Столкновение с новыми идеями, выдвигавшимися на рассмотрение самой действительностью, сопровождалось разрывом с прежними теоретическими и методологическими установками, поскольку осмысление назревших проблем оказалось невозможным в рамках существовавшей ранее традиции. Происходит усложнение исторического и историософского мышления учёных, наблюдается его большая открытость, т.к. поиск путей выхода из сложившегося кризисного положения требовал привлечения самых разнообразных по своему содержанию концепций58. Так, всё чаще акцентируется внимание на воздействии внешних условий на развитие научного знания, предпринимаются попытки оценки роли наблюдаемых в экономике и политике процессов в теоретико-методологических поисках в рамках университетских сообществ.

Осмысление воздействия указанных факторов на практике приводило к серьёзным разногласиям в академической среде. Отсутствие единого мнения в оценке причин указанного “кризиса” в отечественной науке вполне закономерным следствием имело расхождение мнений учёных о способах его преодоления. Условно исследователей можно разделить на тех, кто поддержал революцию и её воздействие на развитие историософского и теоретико-методологического знания, и тех, чьё отношение к новой действительности оказалось крайне негативным. Первые традиционно выступали в поддержку рационализма как основы методологического подхода в целом, что подразумевало всестороннее переосмысление прежних научных схем. Вторые же всё более явно начинали примыкать к позициям представителей философского знания, которые и ранее, ещё в довоенные годы, были склонны видеть разрешение сложившейся проблемы с диаметрально противоположных позиций. Становившийся очевидным не только мировоззренческий, пронизывающий общество в целом, но и масштабный социокультурный кризис имел своим следствием общее разочарование в рационалистических принципах59.

Одним из первых проблематику “кризиса” обозначил профессор Московского университета Роберт Юрьевич Виппер (1859-1954). Известного своими исследованиями по истории античности учёного интересовали также историософские и теоретико-методологические вопросы исторического познания. В своих трудах Р. Ю. Виппер дистанцируется от традиционных для отечественной науки предшествующего периода констант, совершенно по-новому осмысливая проблему пути исторического развития.

Особый взгляд историка на происходящие в отечественной историографии изменения нашёл своё отражение в его труде “Кризис исторической науки” (1921). Лейтмотивом данной работы стала мысль о наметившемся упадке господствовавшей ранее историософской традиции60. Позитивизм стал рассматриваться как устаревшая, исчерпавшая себя форма исторического познания. Р. Ю. Виппер замечает: “есть ли у нас прежняя вера во всеобщий прогресс человечества, видим ли мы в нём выражение высшего закона исторической жизни <…> кажется, огромное большинство поколеблется ответить утвердительно”61. И хотя учёные оставались “вполне ещё подчинены “реализму” позитивной науки”, действовали “по её традициям”62, в российской исторической науке стали всё острее вставать вопросы теории познания. Разочарование это лишь усиливалось на фоне нараставшей социальной напряжённости конца XIX и особенно начала XX века63. Следствием данного “кризиса” стало радикальное переосмысление самой роли учёного в процессе исследования64.

В то же время происходивший в российской научной среде процесс Р. Ю. Виппер не отождествлял с застоем или регрессом, в большей степени воспринимая его как очередной и очень значимый этап в развитии научной мысли. По большей степени данные изменения обусловливались происходившими в конце XIX столетия трансформациями в европейской философской мысли. Понятие же “кризиса” переносилось исключительно на теоретический и методологический аспекты исследовательской деятельности. Причём оценивался “кризис” весьма положительно65: разочарование в позитивизме, ранее господствовавшим в научной среде, сопровождалось отказом от присущей ему схоластики, догматики и метафизики66. Обращение же к новым философским течениям позволяло создать качественно новую теоретическую основу исторического познания.

В последующем данный феномен стал объектом изучения советской историографии67. Последователями исторического материализма было использовано представление исследователей старой школы о кризисном состоянии науки конца XIX – начала XX вв. в качестве объяснения гибельности следования по пути идеализма. Иными словами, “кризис” в трудах советских учёных ассоциировался, во-первых, исключительно с состоянием дореволюционной науки, а во-вторых, - с ложным направлением избранного ею развития, недостаточной методологической цельностью68, что и привело к известному мировоззренческому надлому в академической среде69.

Более определённая трактовка понятия “кризиса”, а также вызвавших его причин, позволила более отчётливо очертить границы его истории. Т.к. качественно новое состояние российской науки рубежа веков связывалось советскими историками с её ориентированием на идеализм неокантианской философии, то и зарождение указанного “кризиса” следует относить к концу XIX в, когда становится возможным проследить первые признаки влияния Фрайбургской школы на взгляды отечественных исследователей70. Основными этапами в истории самого “кризиса” историки-марксисты выделяли революционные события 1905-1907 гг., ставшие первым серьёзным ударом по мировоззрению русской интеллигенции, оттолкнувшие её от социалистических лозунгов и обусловившие её поворот к религиозной философии, и потрясения 1917 года, окончательно поставившие либерально настроенное учёное сообщество в оппозицию новому режиму и, как следствие, обозначившие вступление наблюдавшегося мировоззренческого кризиса в завершающую стадию.

Естественно, подобный взгляд на происходившие в конце XIX – начале XX вв. процессы в российском академическом сообществе оказался чрезвычайно идеологизированным и был не в состоянии объективно истолковать сущность сложившейся проблематики. Марксистская историография весьма односторонне толковала понятие “кризиса” науки дореволюционного периода, оценивая его как абсолютно негативный, регрессивный процесс и упуская важные детали данного явления, без учёта которых невозможно составить истинное представление о нём. Объявление марксистко-ленинской концепции истории единственно верной лишь усугубляло положение, события же 1930-х гг., связанные с ужесточением сталинского режима, и вовсе не оставляли пространства для дискуссий, связанные с поднятой проблемой, вплоть до 1950-х гг.71.

“Оттепель” в общественной жизни СССР позволила вновь, хотя и в весьма ограниченном масштабе, вернуться к исследованию кризисного состояния отечественной науки конца XIX – начала XX вв. Не считая возможным выйти за рамки, очерченные марксистской идеологией ещё в 1920-1930-е гг., отечественные учёные, тем не менее, пытались по возможности осветить данный вопрос с иных, более научных позиций. В частности, несмотря на ставшую традиционной оценку кризиса российской науки рубежа веков как отражение упадка либеральной идеологии в целом, её тяготения к всё большей реакционности, преподносилась, прежде всего, его теоретико-методологическая сторона72.

Однако по-настоящему поворотным моментом в истории развития поставленного ещё до революции вопроса стали 60-е гг. XX в. Параллельно сугубо марксистскому толкованию российской науки рубежа XIX-XX вв. и процессов, в ней происходивших (усиление реакционности, критика формационного подхода к истории и пр.), предпринимается попытка изучения “кризиса” российской науки с новых позиций. Одним из первых это удалось М. А. Алпатову73. В своём исследовании историк пришёл к выводу, что в методическом творчестве дореволюционных учёных имелось прогрессивное начало74. Аргументируя свою позицию, М. А. Алпатов указывает на конкретные достоинства буржуазной науки, как то: активная археографическая и источниковедческая деятельность, развитие теоретико-методологических аспектов исследовательской деятельности и пр.75. Ввиду этого представляется возможным утверждать, что “кризис” рубежа XIX-XX столетий перестал рассматриваться как агония буржуазной науки. Более того, впервые в советской историографии выдвигается идея преемственности (пусть и крайне ограниченной) между буржуазной и советской наукой, а вместе с тем вновь актуализируется проблематика “кризиса” науки.

Новые веяния в научном знании нашли своё развитие в фундаментальном историографическом труде - “Очерках истории исторической науки в СССР”, где тема “кризиса” освещалась с позиций, объединявших ранее высказанные предположения как о преобладании методологической составляющей “кризиса”, так и обусловленности его поворотом буржуазной науки от материализма к идеалистической философии76. Иными словами, данная проблема вновь стала характеризоваться как двойственная, что оказалось большим достижением отечественной историографии после долгого периода полного её запрета.

Постепенно проблематика “кризиса” становится объектом изучения теоретико-методологического направления советской историографии, что подразумевало и более серьёзный анализ поставленного вопроса77. В 1970-х гг. исследователи отмечают двойственную природу происходивших на рубеже XIX-XX вв. изменений и в данной области исторического знания. В частности, подобные высказывания имели место на посвящённой проблемам развития буржуазной историографии Всесоюзной историографической конференции78. Сохранялась прежняя точка зрения на ограниченность достижений дореволюционной науки, которая оказалась не в состоянии сформулировать сколько-нибудь цельную и непротиворечивую теоретическую концепцию, а также эффективно разрешать возникающие перед ней задачи79. Тем не менее, бесспорной признавалась важность формирования на основе неокантианства методологии истории в качестве самостоятельного научного направления, последующего расширения диапазона рассматриваемых ею вопросов, распространения эпистемологического подхода в исследовательской деятельности учёных80. Таким образом, можно наблюдать отказ от трактовки “кризиса” российской науки как её всестороннего регресса. Согласно данной позиции, происходившие отечественной науке в конце XIX – начале XX вв. процессы в большей степени оказались обусловлены именно её развитием, имевшим, однако, свою оборотную сторону в виде существовавшего среди отечественных учёных состояния неопределённости, явившегося следствием отказа от прежних теоретико-методологических схем на основе позитивистской философии и относительной слабостью новых, ещё не окрепших концепций неокантианского толка, которые всё же приобретали для учёных значение ориентиров в их научной деятельности81. Так, именно с рубежа 70-80-х гг. XX в. можно наблюдать возвращение к восприятию проблемы “кризиса” дореволюционной науки как противоречивого, одновременно имевшего как положительные, так и отрицательные стороны процесса. Собственно, понятие “кризиса” связывалось лишь с его методологической стороной.

Тем не менее, установившееся единство мнений в оценке сущности “кризиса” науки в конце XIX – начале XX вв. отнюдь не разрешило проблемы его периодизации. Различная интерпретация его границ обусловливалась отсутствием единства во взглядах на вызвавшие его причины. С точки зрения непосредственной взаимосвязанности “кризиса” в академическом сообществе с ростом реакционности интеллигенции (как реакции на зарождение социалистического движения), его следует датировать 1890-ми годами82. Если же аргументировать происходившие в дореволюционной науке изменения как проявление кризиса либерализма в России, то начало их следует отнести к 1905-1907 гг.83. Разное видение причин “кризиса” было обусловлено как попытками объяснения его неоднозначности и уникальности, так и склонностью выйти за пределы его понимания исключительно как кризиса методологии. Именно из стремления выделить в сущности “кризиса” иные составляющие (политическую, концептуальную) следовала неоднозначность оценки истории его формирования и основных этапов в его развитии84. В частности, заслуживает внимания выдвигавшееся деление кризиса в соответствии с развитием творчества наиболее характерных для каждого периода представителей науки, что, естественно, подразумевало акцент на зависимость развития “кризиса” от его концептуального наполнения85.

Другим немаловажным явлением в советской историографии стало взаимное сближение вышеизложенных гипотез о зарождении кризиса, рассматривающих в качестве знакового для его появления либо последнее десятилетие XIX в., либо Первую русскую революцию, т.к. подобная трактовка также выходила за привычные рамки определения “кризиса” как сугубо методологического явления. Происходившие в отечественной науке рубежа XIX-XX вв. процессы в свете нового научного подхода анализировались в контексте социально-политического развития общества. Так, Л. В. Черепнин предложил в качестве основных вех в развитии кризисного состояния дореволюционной науки в России, во-первых, события середины первого десятилетия XX в. как предопределившие первую стадию переосмысления русскими учёными теоретико-методологических основ исследовательской деятельности, характеризовавшуюся их реакционным уклоном; во-вторых, - 1914-1917 года, когда заданная в годы первой революции тенденция многократно возросла86.

По-иному данная проблематика была осмыслена с позиций, наиболее близким по своему содержанию к тенденции, имевшей место в советской историографии в 1970-х гг. Прежняя убеждённость в “кризисе”, прежде всего, буржуазной методологии теперь позволяла выделить в указанном процессе несколько этапов. Распространённым стало деление, основывающееся на господстве в научной среде сначала позитивистского, а затем неокантианского учений. Согласно иной точке зрения, не менее оправданной является более дробная дифференциация “кризиса”, рассматривающая конец XIX в. как время определения дальнейшего вектора развития ещё только зарождавшегося процесса переосмысления теоретико-методологических основ научного знания, период с начала XX в. до конца Первой русской революции в качестве глубокого гносеологического кризиса отечественной науки, время же после 1907 г. - как период, обозначивший окончательное становление в науке новых теоретических схем, главным образом, на основе неокантианской философии87.

Спорным оставался и вопрос датировки завершения “кризиса”. Л. Н. Хмылёв подверг критике взгляд на революционные события 1905-1907 гг. как заключительный период его существования, считая, что именно 1917 год разграничил окончившуюся “кризисом” историю дореволюционной науки от времени формирования новой, основывающейся на марксистском учении науки88. Согласно иной концепции, отстаивающей существование периода развития “кризиса” после октября 1917 г., неправомерно отождествлять окончание “кризиса” как единовременное событие: данный процесс продолжился и после революционных событий, неся в себе значительный массив традиций дореволюционной научной традиции89.

Новую веху в истории исследования феномена “кризиса” положила эпоха перестройки, а затем и демонтаж советской власти. Ослабление идеологического контроля во второй половине 1980-х гг. способствовало коренной перемене в восприятии советскими учёными указанного явления, всё чаще интерпретируемого как “кризис” отечественной науки в целом, в отличие от прежнего его отождествления исключительно с буржуазным периодом её истории. В частности, Б. Г. Могильницкий предложил гипотезу о двойственной природе “кризиса” российской историографии рубежа XIX-XX вв., считая данное явление закономерным и необходимым90. Исследователь также был склонен видеть в нём свидетельство развития отечественной науки, принявший подобный характер ввиду радикального переосмысления господствовавших ранее в ней теоретико-методологических схем91. Подобная трактовка “кризиса” неизбежно выводит его за рамки привычного смысла соответствующего термина, не учитывающего всей сложности его содержания. Логическим следствием подобной трансформации является изменение постановки вопроса об истории развития указанного процесса, который не ограничивается историей буржуазной историографии, т.е. концом 1910-х гг., выходя далеко за её пределы и накладывая отпечаток на развитие советской историографии, а также находит своё отражение в других гуманитарных областях научного знания.

Конец XX в. в значительной степени актуализировал вопрос “кризиса” исторической науки на рубеже XIX-XX вв. ввиду во многом схожего состояния, в котором оказалось отечественное научное сообщество в первые годы постсоветского периода. Вновь погружённые в теоретико-методологические поиски альтернатив в исследовательской деятельности, российские учёные кардинально меняли своё в недавнем прошлом негативное отношение к состоянию науки предшествующего рубежа веков92.

Так, А. Н. Нечухрин трактовал состояние российской науки конца XIX – начала XX в. как общий кризис позитивизма в среде учёных, что имело своим следствием переосмысление ими теоретико-методологических основ исследовательской деятельности, что впоследствии отразилось на появлении так называемого “критического” позитивизма93.

Отдельного внимания заслуживает идея взаимосвязанности упомянутого “кризиса” исторической науки с общим кризисом гуманитаристики в России на рубеже XIX-XX вв., что отразилось на переосмыслении устоявшихся на тот момент взглядов о задачах и методологии научно-исследовательской деятельности. Данная концепция представлена в творчестве Н. М. Дорошенко, отстаивающей мысль о наличии нескольких подходов на рубеже XIX-XX вв. в процессе поиска выхода из сложившегося теоретико-методологического кризиса в отечественной исторической науке, либо ориентирующихся на образ, в большей степени свойственный естественнонаучному направлению, либо акцентирующих своё внимание на исторических фактах, личностях, т.е. подчёркивающих высокое значение психологического фактора94.

В связи с этим становится закономерным вопрос: какое из философских направлений в наибольшей степени соответствовало существовавшим в конце XIX – начале XX вв. теоретико-методологическим запросам отечественного научного сообщества? Возможно, что именно неокантианству суждено было стать наиболее вероятной и естественной сменой позитивистскому учению, т.к. данные философские направления в рассматриваемый период представляли собой наиболее распространённые формы научной философии95.

Таким образом, можно отметить весьма противоречивую оценку в историографии как сущности “кризиса” российской исторической науки рубежа XIX-XX вв., так и факторов, обусловивших появление данного феномена. Подобные разногласия объясняются, во-первых, непрерывной трансформацией отечественной историографической традиции на протяжении всего периода исследования указанного явления, во-вторых, - воздействием внешних причин (например, господствующей идеологии) на его трактовку исследователями. Данное обстоятельство значительно затрудняет интерпретацию существовавших в отечественной науке в конце XIX – начале XX вв. процессов, в том числе и в качестве кризисных. Однако представляется возможным выделить некие общие закономерности при попытках толкования причин и самого понятия “кризиса” российской историографии. К их числу можно отнести представление:

  • о постепенном отказе российских учёных в своей научной деятельности от позитивистского подхода;

  • об их обращении к теории познания в поисках новых философских ориентиров;

  • о мощном влиянии достижений немецкой философской мысли на творчество отечественных историков, прежде всего – Баденской школы неокантианства;

  • о создании в рассматриваемое время качественно новых основ исторического познания и усложнении историософского мышления, а также закладывании основ методологии истории как самостоятельного научного направления;

  • об отсутствии в отечественной научной среде теоретико-методологического единства;

  • о закономерности данного пути развития для российской историографии конца XIX – начала XX вв.

Несмотря на существование множества спорных вопросов (о хронологических рамках данного феномена, основных этапах его развития, влиянии “кризиса” на советскую историографию и науку в целом, об историческом значении указанного явления в истории научной мысли и т.д.), а также различного толкования приведённых выше положений (например, теоретического и методологического плюрализма в среде русских учёных), представляется возможным сделать вывод о существовании в отечественной историографии независимо от господства той или иной историографической традиции или времени обращения к исследованию явления “кризиса” российской историографии рубежа XIX-XX вв. некого общего представления о данном феномене, отражающего основные причины его возникновения, а также смысловое наполнение понятия “кризис”, которое, как было отмечено, гораздо более многогранно и не может соответствовать привычному его значению.


Каталог: bitstream -> 11701
11701 -> Программа «Теория и практика межкультурной коммуникации»
11701 -> Смысложизненные ориентации и профессиональное выгорание онлайн-консультантов по специальности
11701 -> Теоретико-методологические аспекты исследования проблем планирования жизни
11701 -> Основная образовательная программа бакалавриата по направлению подготовки 040100 «Социология» Профиль «Социальная антропология»
11701 -> Основная образовательная программа магистратуры вм. 5653 «Русская культура»
11701 -> Филологический факультет


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница