Отчет по Индивидуальному исследовательскому проекту №07-01-178, выполненному при поддержке Научного Фонда гу-вшэ



страница30/48
Дата31.12.2017
Размер2.94 Mb.
ТипОтчет
1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   ...   48
Если утраченное слово утрачено,

Если истраченное слово истрачено,

Если неуслышанное, несказанное

Слово не сказано и не услышано, все же,

Есть слово несказанное,

Есть слово без слова. Слово

В мире и ради мира:

И свет во тьме светит, и ложью

Встал против Слова немирный мир,

Чья ось вращения и основа –

Все то же безмолвное Слово…

(Пепельная среда.V.1930)

Развитие языка и мысли прекратится только тогда, когда умолкнет безмолвное Слово, а, соответственно, исчезнет мудрое безмолвие, и даже поэт не сумеет домолчаться до стихов.

Глава 5. ГЕТЕРОГЕНЕЗ ТВОРЧЕСКОГО АКТА



1.Возможно ли преодоление дихотомии «внешнего» и «внутреннего»?

Обратимся, наконец, к вопросу, могут ли изложенные положения о гетерогенности слова, образа и действия и об их гетерогенезе помочь в анализе творчества? Сегодня стала общим местом мысль о том, что источник творчества расположен «внутри». В.В. Кандинский ярко выразил эту мысль: «Внешнее, не рожденное внутренним, мертворожденно» (2004, с.28). Можно, конечно, согласиться с П. Жане, Ж. Пиаже, Л.С. Выготским и др. в том, что источником внутреннего являются внешнее поведение и предметная деятельность. Но ведь и эти последние не могут не иметь своего таинственного внутреннего. Так что в каждом из эмпирически несомненных актов интериоризации и экстериоризации имеются свои неизвестные, поэтому мы не имеем права делать заключения об их симметричности или легко и бездумно выводить внутреннее из внешнего и наоборот. Можно, конечно, сказать, что интериоризация — это погребение (похороны) внешней предметной деятельности, а экстериоризация — это ее эксгумация, но не лучше ли поискать другой ход мысли. А.Н. Леонтьев в свое время писал: «Процесс интериоризации состоит не в том, что внешняя деятельность п е р е м е щ а е т с я в предсуществующий внутренний «план сознания»; это — процесс, в котором этот план впервые ф о р м и р у е т с я» (1977, с.98). Вместе с тем, Леонтьев с сомнением относился к положению Ж. Пиаже о том, что внутренние мыслительные операции, происходя из сенсомоторных актов, в дальнейшем развиваются по собственным логико-генетическим законам. По каким законам происходит развитие мыслительной деятельности, — вопрос, действительно, спорный. Но этот спор нельзя разрешить просто ссылкой на то, что «внешняя и внутренняя деятельность имеют одинаковое общее строение» (там же, с.101). Подобное заключение можно сделать лишь в том случае, если известно строение обоих видов деятельности, и исследователь имеет соответствующий измерительный аппарат для их сравнения. Их строение все еще составляет проблему для психологии. Конечно, между ними постоянно происходят взаимодействия и взаимопереходы, что дало основание Выготскому говорить, что «в поведении действительно нет резких метафизических границ между внешним и внутренним, одно легко переходит в другое, одно развивается под воздействием другого» (1982, с.110). Леонтьев на тех же основаниях говорил еще более решительно: «рассечение деятельности на две части или две стороны, якобы принадлежащее к двум совершенно различным сферам, устраняется» (1977, с.100). Расчленение деятельности, конечно, можно устранить, но далее автор справедливо замечает: «Научная психология не должна выбрасывать из поля своего зрения внутренний мир человека» (там же, с.156). Если она, выбросив душу, выбросит еще и внутренний мир, то она вообще перестанет быть психологией. Леонтьев несомненно чувствовал обманчивость объяснительной силы закона интериоризации внешней предметной деятельности во внутреннюю. Этот закон стал законом исключительно благодаря молчаливому допущению, что из подлежащей интериоризации предметной деятельности устранялось ее внутреннее. Преодолению трудностей, с которыми сталкивается психологическая теория деятельности, способствует обращение к понятиям внешней и внутренней формы, которые, конечно, относятся не только к слову, образу и действию, но и к целой деятельности. Развитие деятельности состоит в том, что ее внешние формы бесконечно совершенствуются, а внутренние — бесконечно дифференцируются (см. Зинченко В.П. 1997). Но ведь эти процессы идут рука об руку.

Вернемся к гетерогенности и гетерогенезу внешних и внутренних форм. Эти понятия означают нечто большее, чем «взаимопереходы», «микст» или «синкрет». Согласно Шпету слово во всей полноте своих форм — это «социально-культурная вещь». Как таковая, она не может находиться только вовне или только внутри. Она и там, и там. Шпет допускал, что внешнее без внутреннего может быть (можно представить себе «полое слово», слово как звук пустой), но он настаивал, что нет ни одного атома внутреннего без внешности. Шпет разделяет мысль Гумбольдта, что язык (значит, и слово) в каждом моменте своего существования должен обладать тем, что делает из него целое (2007, с.356). А целое включает в свой состав и внешнее, и внутреннее. При этом Шпет не отрицает принципиальной неполноты момента, но отмечает ее своеобразие. Неполнота в данный момент тотчас же в следующий момент заполняется. «Противоречие, которое открывается между заданной полнотою конкретного предмета и наличною неполнотою его для каждого момента, разрешается его собственным становлением, самим путем, непрерывным осуществлением» (2007, с.351). К этому можно добавить, что в живых моментах, в мигах настоящего открывается целое, которое содержит в себе и внутреннее и внешнее, а также синхронизированные настоящее, прошлое и будущее. Такие моменты представляют собой виртуальные единицы вечности (Зинченко В.П., 2005). Эти же рассуждения справедливы для других гетерогенных «слов», будь то слова-образы или слова-действия. Последнее доказано благодаря микроструктурному и микродинамическому анализу живого движения (Гордеева Н.Д., 1995).



Если принять изложенную выше трактовку гетерогенеза, то натуралистически понимаемая дихотомия внешнего и внутреннего окажется не более чем удобной фигурой речи, от которой, в силу ее привычности, не так легко отказаться. Она же провоцирует многих помещать внутреннее в глубины мозга или в тайны бессознательного. Первый вариант, как говорилось выше, вне науки, а что касается бессознательного, то здесь уместно спросить, а где находится само бессознательное? З. Фрейд логикой дела вынужден был считать его метапсихическим, т.е. натурально не локализуемым в глубинах индивидуального организма. Бессознательное такой же функциональный орган индивида, как сознание, образ, действие, личность. Все эти органы представляющие собой временное сочетание сил, способное осуществить определенное достижение. Эта энергийная характеристика психического принадлежит А.А. Ухтомскому. Трактовка бессознательного как функционального органа соответствует его более поздним трактовкам самим Фрейдом. В 20-х годах XX столетия он превратил подсознательное сначала в пред-сознание, а потом в «энергию». Возможно, поэтому Фрейд предупреждал против бездумного использования психоанализа, уподобляя последний ножу хирурга. Функциональные органы растут и развиваются в экстрацеребральной и трансиндивидной реальности. И то, что, согласно Выготскому, они становятся «интраиндивидными», означает не более того, что они принадлежат индивиду, становятся его собственными функциональными органами, а вовсе не то, что они погружаются в глубины его организма. Транс- или интериндивидное, оно же психически-субъективное это — функциональное пространство или поле, на котором совместно представлены и определенное предметное содержание, ставшее таковым для сознания, благодаря работе построенных (сконструированных) функциональных органов, экстрацеребральных символизаций деятельности и биодинамических ее схем, и субъект познания, общения и действия. На этом же поле представлено и мышление: Что делать, самый нежный ум / Весь помещается снаружи (О. Мандельштам).

Подобной трактовке психического (см. более подробно: Зинченко В.П. и Мамардашвили М.К., 1977) соответствуют лингвоцентрические трактовки человеческой жизни, сознания и бессознательного, даже человеческого духа. Добавим к тому, что говорили Гумбольдт и Шпет, высказывание известного лингвиста В.А. Звегинцева: «Язык является непременным участником всех тех психических параметров, из которых складывается сознательное и даже бессознательное» (1968, с.19). Прислушаемся к трактовке бессознательного Ж. Лаканом: «По ту сторону речи, в бессознательном психоаналитический опыт обнаруживает цельную языковую структуру. Предупреждая тем самым, что представление о бессознательном, как о неком седалище инстинктов придется, возможно, пересмотреть» (1997, с.55). Согласно Лакану, бессознательное зависит от языка, оно структурировано, как язык. Оно говорит и бывает только у существа говорящего. (Порой, оно даже слишком разговорчиво!). Наконец, у него есть слушатель. Ведь бессознательное может себя выразить лишь посредством языков, доступных сознанию, прежде всего в слове, образе и действии. А два последних, как мы видели, «пропитаны» и одушевлены словом. Если поверить Лакану и принять терминологию Шпета, то бессознательное такая же социально-культурная «вещь», как слово, и такая же культурно-историческая «вещь», как сознание, т.е. оно также имеет свое «внешнее» и свое «внутреннее». Значит, «внутреннее» — не более, чем метафора, к тому же среди ряда эпистемологических метафор, помогающих представить и понять целое психической жизни и место в ней творческого акта, не самая удачная. Интересен поиск внешней «внешности» в сознательном, проделанный А.М. Пятигорским. Он резонно считает, что сознание или «сознательное остается под сомнением даже в качестве рабочей гипотезы, пока в рассуждение о нем не вводится – знание. Или пока мы не вообразим, что есть кто-то, кто знает. Этот знающий является персонифицированной возможностью актуализации «сознательного» в «бессознательном»». Отсюда же - продолжает Пятигорский, - интерсубъективность «сознательного», и оно мыслится как внешнее относительно производного от него же «бессознательного». Подобная логика позволяет автору предположить, что «внешность» или объективность «сознательного» может быть обнаружена в таком моменте содержания мышления (сознания), где «сознательное» и «бессознательное» схватываются как одна объективность. Это – моменты или точки перехода «бессознательного» в «сознательное» или обратного перехода второго в первое. При этом обе версии эквивалентны. И далее автор утверждает, что бессознательное соотносится с объективностью только через сознательное (см. Пятигорский А.М., 2004, с.24-25). По мнению автора непонимание такой «промежуточности» сознательного привело «классический» психоанализ к методологическому тупику. В беспомощных попытках выйти из этого тупика психоанализ дошел до приравнивания к объективному не только подсознательного, но и психической болезни вообще, от истерии до паранойи включительно (там же). Я столь подробно изложил аргументацию А.М. Пятигорского, так как она поучительна для исследователей творчества, склонных признавать его главным инструментом бессознательное.

Не могу удержаться, чтобы не процитировать приводимую Пятигорским выписку из Эрнста Теодора Амадеуса Гофмана, который за три поколения до Фрейда писал: «У большинства из нас безумие всю жизнь идет своим обычным ходом, скрытое от посторонних (да и наших собственных) глаз надежными покровами благоразумия и нормальности. Но есть особые люди, которых судьба или природа лишила этих покровов. Все, что у нас остается на уровне ментальных процессов, у них немедленно становится действием». Пятигорский комментирует: «Мне кажется, что в гениальной гофмановской интуиции судьба или природа играет роль «объективности», а человеческое безумие соответствует «подсознательному» классического психоанализа» (там же, с.25). Автор не одинок в своей иронии в адрес психоанализа (вспомним В.В. Набокова), однако реальность подсознания, или бессознательного несомненна, а часто весьма сурова, независимо от ее «объективности» - «субъективности». Впрочем, ее не отрицает и Пятигорский, хотя и локализует ее в пространстве «между» сознанием и бессознательным. Вернемся к дихотомии «внешнего» и «внутреннего».



Можно, конечно, применительно к сознанию и бессознательному продолжить «игру» Гумбольдта и Шпета с внешними и внутренними формами. Например, рассматривать бессознательное как внутреннюю форму сознания. Или наоборот. И для того, и для другого взгляда нетрудно подыскать аргументы. Однако этому мешает слабый эвристический потенциал самого понятия «бессознательное», которое определяется через отрицание, как отсутствие сознания. Не случайно в построениях Г.Г. Шпета, М.М. Бахтина, Л.С. Выготского, А.Н. Леонтьева ему не нашлось места. Как не нашлось его в предложенных Ф.Е. Василюком (1993) и В.П. Зинченко (1991; 2006) версиях структуры сознания. Осознаваемое и неосознаваемое — лишь моменты в работе сознания. Едва ли может повернуться язык назвать как бы импульсивно, вдруг совершаемый жертвенный поступок бессознательным. Это личностный акт, основой которого является участное в бытии сознание, позиция личности — «не алиби в бытии», что убедительно показано Бахтиным. Дело даже не в том, что многое, что находят в бессознательном, «поступило» туда в том виде, каким оно стало после деятельностно проработанной, рефлектированной части событий. А в том, что в психической жизни, т.е. в субъективной реальности, слишком многое не поддается никакому «языку внутреннего», ускользает от него, отличается от него. В то же время эта реальность, оставаясь субъективной, не может быть сведена к актам, действиям, какой-либо чистой «знающей» сущности, к ее умственным построениям. И не имеет значения, является ли такая «сущность» сознательной или бессознательной. Здесь примером могут быть обнаруженные при осуществлении даже простых предметных действий феномены фоновой рефлексии. Они состоят в том, что по ходу любого действия несколько раз в секунду происходит сопоставление ситуации с возможностями индивида действовать в ней (Гордеева Н.Д., Зинченко В.П., 2001). Это – не декартовское: «Мыслю – значит существую», а, скорее, дантовское: «Сравниваю – значит живу». В.И. Молчанов (1992) идет еще дальше (или глубже), считая, что первичный опыт сознания – это опыт различения (в том числе моментов времени), которое, впрочем, не может быть вне сравнения, как и сравнение невозможно вне различения. Правда, для того, чтобы такой первоначальный опыт сравнения признать опытом сознания, к нему, как минимум, нужно прибавить интенцию, получавшую в психологии различные наименования: установка к чему-то, направленность на что-то, детерминирующая тенденция и др., исходящие от индивида. Никакое самонаблюдение и никакой психоанализ не в состоянии обнаружить и изучить подобную субъективную реальность. А без ее учета необъяснимым и даже скандальным «чудом» для естественнонаучной картины мира была бы, например, точность свободного действия и обеспечивающих его структур, превосходящая, как известно, и тонкость инстинкта, и точность мышления. Почему-то принято ссылаться на сороконожку, которая попыталась бы сознательно передвигать своими ножками. Но это детская игрушка по сравнению с несколькими сотнями степеней свободы кинематических цепей человеческого тела, которые нужно преодолеть или обуздать при совершении целесообразного действия, будь оно произвольным или непроизвольным.

Однако путь к такому обузданию труден и долог, и он, в конце концов, проходит и вовне и внутри. Ведь известно, что мы плавать учимся зимой, а бегать на коньках – летом. Таким образом, вновь приходится обращаться к пространствам между: между Я – Ты, между «сознательным» и «бессознательным». Такие пространства представляют собой и зазоры длящегося времени, в которых происходит обучение, самообучение и развитие (Зинченко В.П., Мамардашвили М.К., 1997), зазоры, получившие название активного покоя, зазоры – молчания, которые дороже слова. Другими словами, речь идет о хронотопе сознательной и бессознательной жизни. Именно в этом странном мире или странном пространственно-временном измерении (которое иногда называют третьим, а иногда – пятым) находится сфера сознания или континуум бытия – сознания. В этом же хронотопе конструируются наши функциональные органы душой и сознанием назначенные (И.Г. Фихте). В такой логике дихотомия внешнего и внутреннего излишня. Однако на пути ее преодоления стоят традиция и язык, которыми пропитано и сознание автора. Необходимые оговорки я сделать могу, но посторить новый язык психологии – выше моих сил. Поэтому я и в дальнейшем буду использовать термины «внешнее» и «внутреннее», хотя бы для того, чтобы быть понятым читателем. Однако заронить сомнение в их адекватности сути дела считаю полезным. Сказанное, разумеется, не относится к понятиям внешней и внутренней формы целого, будь оно словом, действием, образом, сознанием или, наконец, человеком.

Пока же отвлечемся от вопроса, где человек конструирует свой внутренний мир, осознает или не осознает, как он его конструирует. Скорее всего осознает неполно и недостаточно, но ведь худо бедно конструирует же. Вот эту-то недостаточность осознания должна восполнить психология. Делает это она давно и с переменным успехом. Одна из таких виртуальных конструкций, относящаяся к ступеням познания (творчества), получавших названия, например, кристаллизация проблемы, озарение, инсайт предлагается ниже.
2. Метафора плавильного тигля


Каталог: data -> 447
data -> Программа итогового междисциплинарного государственного экзамена по направлению
data -> [Оставьте этот титульный лист для дисциплины, закрепленной за одной кафедрой]
data -> Примерная тематика рефератов для сдачи кандидатского экзамена по философии гуманитарные специальности, 2003-2004 уч
data -> Программа дисциплины для направления 040201. 65 «Социология» подготовки бакалавра
data -> Программа дисциплины «Э. Дюркгейм вчера и сегодня
data -> Методика исследования журналистики
data -> Источники в социологии
447 -> Программа дисциплины философия для направления 030600. 62 «Журналистика»


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   ...   48


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница