Отчет по Индивидуальному исследовательскому проекту №07-01-178, выполненному при поддержке Научного Фонда гу-вшэ



страница19/48
Дата31.12.2017
Размер2.94 Mb.
ТипОтчет
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   48
Питайся ими и молчи» (1989, с.412).

Проделанный экскурс в недавнюю историю советской психологии, как и реми­нисценции, связанные с А. Бергсоном, А.А. Ухтомским и с поэтическими характеристиками прозрений, имеют двойное назначение. Во-первых, показать, насколько трудно в ходе исследования преодолевается сковывающая воображение предвзятая схема. Во-вторых, как наличие такой схемы мешает авторам увидеть именно то, что они ищут, если это искомое найдено не ими самими. Впрочем, в науке это не такой уж редкий случай. С начала 50-х гг. коллега и друг П.Я. Гальперина А.В. Запоро­жец в контексте исследования развития произвольных движений и навыков наблюдал редукцию ориентировочных и исполнительных движений и действий. В конце 50-х гг. В.П. Зинченко и М.С. Шехтер начали изучение трансформации сукцессивных перцеп­тивных процессов, направленных на формирование образа, в опознавательные, си­мультанные акты. В этих исследованиях П.Я. Гальперин и В.В. Давыдов выделяли лишь факты сокращения и редукции перцептивных действий, но оставляли в стороне гипо­тезы о механизмах симультанизации восприятия и узнавания. Кончено, симультанизация перцептивных актов и умственных действий — лишь бледная тень мгновений-озарений, которые описывались поэтами и учеными. Но это все же лучше, чем ничего. Поэтому остановимся на этом подробнее.


***

Идея о связи восприятия с действием очень давняя. Кажется, Пифагор уподобил глаз палке, с помощью которой слепой ощупывает пространство. Удивление психоло­гов тем, что человек может мгновенно воспринимать сложные зрительные сцены, стало стимулом для изобретения тахистоскопа. Усовершенствование техник регистрации движений глаз позволило обнаружить, что они наблюдаются после тахискоскопиче­ских предъявлений, при представливании, во время сновидений, при мысленном ре­шении многих, прежде всего пространственных задач и т.п. Новые данные принесло использование цветовой модуляции изображений, стабилизированных относительно сетчатки. Благодаря модуляции изображение не исчезало и испытуемым можно было предъявлять сложные зрительные и интеллектуальные задачи. Оказалось, что они не испытывают трудностей при решении задач на построение образов, опознание, поиск, манипулирование фигурами и т.п. Удивило то, что при решении перечисленных задач обязательны малоамплитудные движения глаз, хотя они не приводят ни к смещению изображения относительно сетчатки, ни к смещению глаза относительно изображения, как в условиях свободного рассматривания. Если такие движения запрещались, и ис­пытуемый выполнял инструкцию, то задачи не решались. Была выдвинута гипотеза, что такие движения глаз индуцируют изменения чувствительности различных участков сетчатки, находящихся под релевантными задачам участкам изображения. Этот меха­низм был назван механизмом функциональной fovea centralis, а движения глаза на­званы викарными, замещающими движения глаз в условиях свободного рассматрива­ния (см. более подробно Зинченко В.П., Вергилес Н.Ю., 1969). Помимо того, что этот факт интересен сам по себе, он еще иллюстрирует возможность быстрого, так сказать «на ходу» образования нового функционального органа.

Я не стал бы отрицать, что обнаруженный новый механизм внимания (функцио­нальная фовеа) представляет собой «чистую» активность духа, «чистую» направлен­ность на свои объекты, но не могу согласиться с тем, что такое внимание не является предметной деятельностью. Просто для осуществления этой деятельности внимания используются другие средства, другой алфавит моторных операций.

В упомянутом цикле исследований восприятия в условиях стабилизации изо­бражений относительно сетчатки значительно более рельефно, по сравнению с усло­виями свободного рассматривания, выступила способность зрительной системы к опе­рированию, манипулированию и трансформациям зрительных образов. При предъяв­лении двойных изображений и изображений, провоцирующих иллюзии, испытуемые видели одно и то же изображение то как плоское, то как объемное, то как неподвиж­ное, то как движущееся; ординарные фигуры воспринимались как невозможные (в духе фигур Л. Пенроуза и Р. Пенроуза); мелькающие светлые полоски воспринимались не просто как кажущееся движение, а как объемный, вращающийся вокруг своей оси прямоугольник. Последнее происходило, потому что в зрительном поле испытуемого, наряду с кажущимся движением, возникал его послеобраз, идущий в противополож­ном направлении. И то и другое движение объединялись в целую фигуру, вращаю­щуюся в пространстве. Таким образом, был обнаружен феномен не только visual или mental rotation, но даже mental generation. (Когда мы с Н.Ю. Вергилесом в 1967 г., публикуя эти резуль­таты в «Вопросах философии», назвали глаз демиургом, адепты фантомной теории от­раже­ния упрекали нас в отступничестве от этой теории.) Причиной всех приведенных «фо­кусов сотворения мира» была работа функциональной фовеа, индуцируемая ви­кар­ными движениями глаз. Мы с Н.Ю. Вергилесом и Е.А. Ретановой (1968) воочию на­блю­дали (будучи сами испытуемыми) процедуры и операции визуального мышления, не­отъемлемым свойством которого является порождение новых образов, новых форм, несущих смы­сло­вую нагрузку и делающих значение видимым. В опытах наглядно проявилось нали­чие избыточного числа степеней свободы образа по отношению к оригиналу. Новые формы рождались на глазах и сменяли одна другую, как бы выжимались одна из дру­гой. Испытуемые были поражены, им казалось, что в маленькой присоске, прикреп­ленной к глазу (ее вес был около 1 г) помещен проектор, с помощью которого предъяв­ляются все новые картинки. Появление новых форм стимулировалось невозможностью соотнесения предъявленного с помощью присоски воспринимаемого поля с более ши­роким контекстом видимого мира. В такой ситуации воспринимаемое поле было по­добно описанному Дж. Гибсоном феномену динамичного «видимого поля», возни­кающему при отстройке от видимого мира. Напрашивается аналогия с поэтическими образами, о которых О. Мандельштам сказал, что они «так же как и химические фор­мулы пользуются знаками неподвижности, но выражают бесконечное движение» (1987, с. 160). Подчеркнем еще раз, что такое движение образов связано с особым алфавитом глазной моторики, имеющим некоторое сходство с регистрируемыми в время сновидений быстрыми движе­ни­ями глаз (REM).

Резюмируя изложенный цикл исследований, следует сказать, что в психологии имеется достаточно оснований для того, чтобы дифференцировать исполнительные, перцептивные, опознавательные, умственные действия и их, так сказать, моторное обеспечение или алфавит. С этой точки зрения, так называемые идеальные, психиче­ские, умственные действия, вопреки прогнозу П.Я. Гальперина, оказываются доступ­ными для инструментальных экспериментальных исследований. Последние свидетель­ствуют о том, что сокращения и редукция движений при формировании тех или иных действий на деле представляют собой не более, чем смену моторного алфавита их вы­полнения. Именно за этот счет происходит повышение скорости, эффективности ког­нитивных актов.

Обратимся к когнитивной психологии, где на материале исследований кратко­временной зрительной и слуховой памяти обнаружена широчайшая номенклатура преобразований входной информации и приведения ее к виду, пригодному для реше­ния тех или иных перцептивных, опознавательных, поисковых, мнемических и интел­лектуальных задач. Назовем лишь некоторые из блоков функций: сенсорный регистр, иконическая память, сканирование, фильтрация, селекция, опознание, манипулирование элементами и це­лыми образами, семантическая обработка, внутренняя вербализация, повторение, хра­нение, воспроизведение и т.п. Как видно из перечня, среди таких блоков («ящиков в голове») имеются консервативные и динамические. Первые — отличаются объемом и длительностью хранения, вторые — характером и скоростью производимых преобразований. Решение каждой отдельной задачи требует различной комбинации того или иного набора функциональных блоков, осуществляющих соот­ветствующие данной задаче преобразования. В настоящем контексте нас интересует, возможно ли оперирование и манипулирование символической информацией, предъ­являемой в таких режимах, когда участие вербализации в форме громкой или внут­ренней речи невозможно? Ответ был получен в исследованиях В.П. Зинченко, Г.Г. Вуче­тич (1970) и Е.И. Шлягиной (1975). Испытуемым ставилась задача определения отсутст­вующего элемента в заранее известном наборе случайно предъявляемых цифр, кото­рые предъявлялись последовательно, «в затылок» друг другу. Интервалы между предъ­явлением соседних цифр были таковы, что не могло быть и речи о любой форме их вербализации. В самом предельном режиме испытуемым предъявлялось 9 цифр за 850 мс, а десятую он должен был определить. Даже в этом режиме испытуемые давали до­вольно высокий и статистически достоверный процент правильных ответов. Подтвер­дилась гипотеза о том, что человек способен оперировать и манипулировать (преобра­зовать случайный ряд в натуральный, просканировать его, определить отсутствующую цифру и т.п.) построенными, но еще не реализованными вовне (в данном случае — не­вербализованными) моторными программами. Для когнитивной психологии такие результаты не являются ни неожиданными, ни уникальными. То же относится к возможности оперирования и манипулирования невизуализированными схемами возможных образов (Беспалов Б.И., 1984). Б.И. Беспалову удалось определить скорость мысленного вращения фигур (mental rotation). Оказалось, что она зависит от направления и требуемого угла поворота.

Значит, человек может работать с образом, но без образа, со словом, но без слова. Это похоже на мандельштамовский «шепот раньше губ». Он раньше внутренней речи, которая хорошо регистрируется с помощью электродов, приклеенных к нижней губе. И здесь я должен сказать, что возможность такой ситуации в свое время обсуждалась А.А. Потебней, а недавно — В.В. Бибихиным (см. В.П. Зинченко, 2005б). Подобные формы оперирования схемами, давая вполне достоверные результаты, чаще всего не осознаются испытуемыми, оставляя, в лучшем случае, ощущения порождающей ак­тивности, которые не поддаются расшифровке. Оперирование схемами несводимо к простой комбинаторике. Часто это извлечение или придание нового смысла. Когда речь идет об оперировании в пространстве внешних или внутренних форм, то между ними возможно образование ассоциаций или бисоциаций в том смысле, в котором о них говорилось выше. В этом же пространстве возможны и превращения форм и рож­дение новых форм, приобретающих новые смыслы и делающих значения видимыми. Еще раз подчеркну, я далек от мысли отождествлять, так сказать, мгновенные изученные в лабораторных условиях продуктивные преобразования образов и символов, происходящие в перцепции и в кратковременной памяти, с мгновениями-откровениями. Однако не следует и преуменьшать значения первых, которое состоит в том, что они помогают демистифицировать творческий акт, приоткрыть «темницу мгновения» и дают надежду на его более рациональное понимание. Перейдем от когнитивной психологии к психологии действия.

Мы на собственном опыте знаем, что возможно проигрывание действия до дей­ствия (семь раз отмерь…), хотя это не гарантирует от ошибок. Предложенные к на­стоящему времени модели построения движений и действий включают в свой состав большое число когнитивных компонентов: образ ситуации, образ действия, схемы па­мяти, блоки сравнения, коррекции, контроля, интегральные и дифференциальные программы реализации действия и т.п. (см. Н.Д. Гордеева, 1995). Подтвердилось давнее высказывание Ч. Шеррингтона, локализовавшего элементы памяти и предвидения не в мозге, а на завершающих участках действия, равно как и положение С.Л. Рубинштейна, что в дей­ствии можно найти зачатки всех элементов психологии. И Шеррингтон и Рубинштейн под действием понимали больше чем моторную реакцию. Хотя они не использовали понятия внутренней формы, но понимали действие как нечто целостное и сложное. Со временем оказалось, что живое движе­ние (действие) — не просто «клеточка» развития, а «живое существо», как характеризо­вал его Н.А. Бернштейн. Это «существо» не только реактивно, эволюционирует, инво­люционирует. Биодинамическая ткань живого движения не только связана с чувствен­ной тканью регулирующего его образа, но и обладает собственной чувствительностью. Вместе они образуют то, что А.В. Запорожец назвал чувствительностью движения. По­следняя неоднородна: имеется чувствительность к ситуации и чувствительность к осу­ществляющемуся или потенциальному движению. Обе формы чувствительности реги­стрируются со сдвигом по фазе. Их чередование во времени осуществления даже про­стого движения руки происходит 3-4 раза в секунду. Такое чередование обеспечивает основу элементарных рефлексивных актов, содержание которых составляет сопостав­ление ситуации с промежуточными результатами действия и возможностями его про­должения, т.е. ситуация дана, а далее — оценка: могу / не могу. Подобные акты названы фоновой рефлексией, которая, разумеется, неосознаваема (Гордеева Н.Д., Зинченко В.П., 2001). Такая рефлексия не является чисто познавательной, отрешенной от действия. Она обладает самостоятельной силой и оперативной функцией. В ее силах остановить, продолжить, изменить направление действия. Фоновая рефлексия — это своего рода когнитивное основание воли.

Таким образом, число парадоксов увеличивается: слово без слова, образ без об­раза, действие без действия и рефлексия без отчетливого осознания. Точнее, рефлексия осуществ­ляющаяся на бытийном уровне сознания, образующими которого являются биодина­мическая ткань действия и чувственная ткань образа. Если позволить себе немного фантазии, то можно предположить, что обнаруженный феномен фоновой рефлексии есть некое бытийное основание хайдеггеровского Dasein, находящегося в состоянии «Я». Dasein постоянно следит за переживанием состояний «Я-есть» и «Ты-есть», или — лучше — «Мир-есть». Если фоновая рефлексия и не основание, то — главная функция Dasein, обеспечивающая постоянное чередование актов объективации субъективного и субъективации объективного. При найденных частотах чередования реципрокных актов чувствительности для мыслящего и осознающего «Я» субъективное и объективное неразличимы. Но субъектное и объектное вполне различимы для «Я» сравнивающего и действующего. Сравнение более универсальный признак живого. О. Мандельштам характеризовал сравнение как членораздельный порыв: «Я сравниваю — значит, я живу, — мог бы сказать Дант. Он был Декартом метафоры. Ибо для нашего сознания (а где взять другое?) только через метафору раскрывается материя, ибо само бытие есть — сравнение» (1987, с.161). Это более сильное утверждение, чем формула Н. Кузанского: «познание есть сравнение». А декартово cogito ведь может и не случиться.

Наличие фоновой рефлексии в структуре действия свидетельствует о том, что оперирование, манипулирование и преобразования — превращения моторных схем не являются механическими. Чувствительность к возможностям выполнения моторного акта есть основание начальных форм становления самости и более поздних форм са­моидентификации индивида. Чередование, кружение двух видов чувствительности к ситуации, к себе, к ситуации, к себе… есть препятствие для полной автоматизации и механического выполнения действия и залог его постоянного совершенствования. Со­вершенствование действия по сути представляет собой порождение нового действия. В свое время Н.А. Бернштейн проницательно заметил, что «упражнение есть своего рода повторение без повторения» (1990, с. 387). Действие, рождающее новое действие, образ, рождающий новый образ, что это, как не автопоэзис?



Можно предположить, что подобные моторные схемы до поры до времени ос­таются амодальными, неспецифическими, хотя по своему происхождению они гетеро­генны, а по своему потенциальному функционированию — гетерономны, полимо­дальны. Как и функциональные органы, о которых писал А.А. Ухтомский, моторные схемы существуют виртуально и наблюдаемы лишь в исполнении. Их количество, равно как и количество слов и образов, которыми обладает индивид, едва ли поддается исчислению. Н.А. Бернштейн назвал «словарь» двигательных блоков (схем) «фоноте­кой», при этом он предложил понимать корень слова «фон» не как звук, а в буквальном смысле слова «фон». В зависимости от задач моторные схемы могут реализовываться, порождая то слово, то образ, то действие. Применительно к слову, перефразируя не­ологизм В.Л. Рабиновича «звукобуквовид», можно сказать, что имеются схемы, порож­дающие «звукослововид», — «вид» не только для слуха, чтения, но и написания. В этом смысле их можно даже назвать потенциально синестетическими. Используя в этом контексте термин «синестезия», мы имеем в виду нечто большее, чем «образные состояния» или внутреннюю способность к межмодальному взаимодействию, слиянию, трансляции в сфере восприятия (Г. Хант). Ближе к нашему пониманию, например, слияние кинесте­тики, артикуляции и жеста при порождении речевого высказывания, которое также является своего рода синестезией. Имеются данные, позволяющие представить себе синестезию или возможное внутреннее слияние моторики (в нашем случае моторных схем) с другими сенсорными модальностями. Г. Хант приводит данные о синестетично­сти языка и о связи синестезии с мышечным тонусом (2004, с. 241). Хотя пока еще не­ясно, как моторные схемы, предназначенные, например, для экстериоризации про­странственного образа (его каркаса) соединяются с сенсорной чувственной тканью, об­лекаются в нее? Причем облекаются тканью не кинестетической или биодинамической, а именно сенсорной. Как пространственный образ «одевается светом молнии»? Ведь свет и цвет являются строительным материалом не только живописных, но и литера­турных произведений, например, прозы М. Булгакова. Для ответа на такие и подобные вопросы необходимы более детальные знания о живом движении. Неудача А. Берг­сона, давшего блистательное описание интуиции, в ее анализе, не в последнюю оче­редь, сопряжена с его постулатом о неделимости движений, с недооценкой конструк­тивных функций движения в построении внутреннего мира индивида. Этот постулат был опровергнут благодаря созданию Н.А. Бернштейном методов циклограммометрии живого движения, которые А.А. Ухтомский назвал «микроскопией хронотопа». Развитие этих методов позволило изучать микроструктуру и микродинамику живого движе­ния. В нем выделены волны и кванты, показано наличие чувственной ткани, фоновой рефлексии. Однако все еще не преодолен предрассудок, что живое движение несет лишь утилитарные функции исполнения. Конечно, предстоит еще большая работа по выяв­лению возможных соответствий когнитивных алфавитов и алфавитов моторных схем (или — приведения их к общему знаменателю). Пока исследования «когнитивистов» и «мотористов» редко пересекаются. Уроки Н.А. Бернштейна и А.В. Запорожца все еще недостаточно усвоены.

Наконец, упомянем еще один цикл экспериментальных исследований, в которых были сделаны первые попытки объединения когнитивного и деятельностного подходов к изучению информационной подготовки принятия решений (Гордон В.М. 1976; Гордон В.М., Зинченко В.П. 1978). В.М. Гордон интересовало сравнительное участие зрительной и вербальной систем в процессах решения различных задач (поиск, построение образа, опознание, оперирование и манипулирование образами и т.п.). Регистрация движений глаз (ЭОГ) и внутренней речи (ЭМГ), а также ЭЭГ (затылочная и височная области мозга) показали, что различные функциональные системы включаются в процессы решения со сдвигом по фазе и в решении занимают разный удельный вес. Интерпретируя полученные результаты, мы с В.М. Гордон констатировали, что разрешающая способность методов регистрации психофизиологических функциональных систем явно недостаточна для предметно-содержательной характеристики «языков», участвующих в построении образно-концептуальной модели проблемной ситуации. Такая характеристика становится еще сложнее с свете размышлений о гетерогенности внутренних форм каждого из языков (кстати, эта же проблема должна была бы встать перед исследователями асимметрии и доминантности левого и правого полушарий мозга). В то же время психометрическая и эвристическая ценность исследований, проведенных В.М. Гордон, не вызывает сомнений.

На этом оборвем краткий экскурс в сферу образных явлений, когнитивной пси­хологии памяти, психологии действия. Хотя при их изучении не преследовались «в лоб» задачи анализа творчества как такового, но довольно выпукло выступали акты по­рождения нового: образа, воспоминания, действия. Я уверен, что накопленные в экспе­риментальной психологии данные, относящиеся к микрогенезу, микроструктуре, мик­родинамике, наконец, к функциональной структуре самых разнообразных психологи­ческих процессов и феноменов должны учитываться при попытках анализа творче­ского акта, к которому давно пора вернуться.
3. Этапы творческой деятельности

Выше говорилось, что даже живое движение — это ищущий себя смысл (к счастью, нередко вполне бескорыстный) и только благодаря найденному смыслу оно может осуществлять свои внешние и внутренние конструктивные функции. Создаваемые внешние формы или новообразования будут тем совершеннее, чем богаче их внутренние формы, неотъемлемым компонентом ко­торых является осмысленное слово. А смысл есть со-мысль, замысел соответствующей перцептивной, двигательной или умственной задачи.

Мы приходим к тому, что путь к образу, к действию, к слову начинается со смысла, замысла, мысли, в основе которых лежит все то же слово, будь оно внутренним, безмолвным, или даже невербальным. И путь этот весьма труден. В свое время А. Берг­сон говорил, что самое трудное — перейти от идеи к образу, в том числе и к художе­ственному, поэтическому, музыкальному, добавим – и к научному, например, к образам планетарной модели атома или двойной спирали генетического кода. Если такой переход осуществляется, то по­рожденный образ сам становится мыслью и текстом. То же относится и к действию.

Значит, за мудреными словами "интериоризация" и "экстериоризация" скрываются драматические взаимоотношения, а то и борьба между внешними и внутренними формами. Прежде чем пояснять это, следует оговориться, что обе формы могут выступать одна для другой в качестве содержания или материала. О. Мандельштам, комментируя "Божественную комедию", сказал: «У Данта не одна форма, но множество форм. Они выжимаются одна из другой и только условно могут быть вписаны одна в другую. <…>" Я выжал бы сок из моего представления, из моей концепции", — то есть форма ему представляется выжимкой, а не оболочкой» (1990, с. 224). И далее поэт заключает, что выжать что бы то ни было можно только из влажной губки или тряпки. Как бы мы жгутом ни закручивали концепцию, мы не выдавим из нее никакой формы, если она сама по себе уже не есть форма (там же). С учетом этого пояснения обратимся к Л.С. Выготскому, обсуждавшему близкую проблематику в терминах формы и содержания: "… в течение столетий эстетики говорят о гармонии формы и содержания, о том, что форма иллюстрирует, дополняет, аккомпанирует содержание, и вдруг мы обнаруживаем, что это есть величайшее заблуждение, что форма воюет с содержанием, борется с ним, преодолевает его и что в этом диалектическом противоречии содержания и формы как будто заключается истинный психологический смысл нашей эстетической реакции" (1968, с.208). Заметим, не только эстетической. В человеческой жизни гармония (или единство!) внешнего и внутреннего, формы и содержания, сознания и деятельности, образа и действия, аффекта и интеллекта, внешней и внутренней форм, первого и второго я, души и тела и т.д. и т.п., возможно, счастливые, но лишь преходящие моменты. Напомним поэта: перечисленные формы только условно могут быть вписаны одна в другую. Реальная жизнь есть преодоление напряжений и противоречий между ними. Для форм, как и для избытка недостатка и избытка возможностей, характерна асимметрия, составляющая источник и движущую силу развития человека (ср. Ел. Шварц: И хаос забурлил и асимметрия взыграла.)

Муки воплощения внутренней формы в творчестве, связаны с тем, чтó "внутри" уже дано или мелькнуло, как образ, как мысль, как идея, по крайней мере так кажется, а выразить вовне, воплотить не удается. Воплощенное не соответствует чувствуемому "внутреннему совершенству", которое, впрочем, может быть иллюзорным. Мы вплотную подошли к тайне творчества. Задача не в том, чтобы ее раскрыть, а хотя бы понять, в чем она состоит и где скрыта. Вернемся от формы и содержания к разделению форм на внешние и внутренние, разумеется, не отрицая того, что они могут быть более или менее содержательными. Прислушаемся к Г.Г. Шпету: "В идее можно даже сказать: форма и содержание — одно. Это значит, что чем больше мы будем углубляться в анализ заданного, тем больше мы будем убеждаться, что оно ad infinitum идущее скопление, переплетение, ткань форм. И таков собственно даже закон метода: всякая задача решается через разрешение данного содержания в систему форм" (1989, с. 424). Но это содержание уже выражено на языке неких форм пусть даже форм неосознаваемых, во всяком случае, трудно визуализируемых и вербализуемых. Без этого оно просто не существует. Задача может состоять, в том, чтобы освободить его от них, выразить в иной форме, тем самым осознать его самому, увидеть, предъявить прежде всего самому себе, а затем и другим. Иными словами, разрешить содержание в формы слова, образа или действия. Выше уже шла речь о том, что действие, слово и образ постоянно "прорастают" друг в друга, переплетаются и обогащают друг друга. И. Бродский сказал бы, образуют бахрому. Может быть бахрому форм? На этом основано, на этом строится и развивается цементирующее их смысловое единство, благодаря которому они могут «узнавать» друг друга.

Строго говоря, основания для узнавания лежат значительно глубже. Если мы возьмем привычное разделение психических процессов, то для перцепции важна чувственная ткань (ткань чувственных форм), для действия — биодинамическая ткань, для чувства — аффективная ткань. Сказанное лишь ограниченно верно, так как в формировании образа, чувства и действия участвуют все перечисленные виды ткани. Возможен и такой вариант: биодинамическая и чувственная ткань, представляющие собой две стороны ленты Мёбиуса, в зависимости от тех или иных обстоятельств приобретают аффективную окраску. Равным образом, и для слова характерно переплетение чувственной, биодинамической и аффективной ткани.

Значит, имеются глубокие основания гетерогенности слова, образа и действия, о которой говорилось выше. Поэтому разные пути к мысли, на которых настаивали психологи: от чувственности (образа), от действия, от чувства (фрустрации), от символа, от слова имеют право на существование. Возможен и путь к мысли от мысли, например, "думой думу развивать" (А.С. Пушкин). С этим согласен И. Бродский, говоривший, что человек думает мыслями. Эти удивительные заявления поэтов разъяснил О. Мандельштам: "Сейчас, например, излагая свою мысль по возможности в точной, но в отнюдь не поэтической форме, я говорю, в сущности, сознанием, а не словом" (1987, с.168). Вся эта разноголосица объясняется тем, что на мысли, как и на произведении искусства, которое, конечно же, тоже есть мысль, нет "говорящих следов" (выражение Н.Н. Волкова) творческого процесса их созидания. Вот что о происхождении мысли говорит М.М. Бахтин: "В себе значимое содержание возможного переживания — мысль не падает в мою голову случайно, как метеор из другого мира, оставаясь там замкнутым и непроницаемым. Оно вплетено в единую ткань моего эмоционально-волевого, действенно-живого мышления-переживания как его существенный момент" (1994, с. 36). Значит, при всей возможной, иногда поразительной глубине и прозрачности мысли, по своему происхождению она тоже гетерогенна, синкретична. В ее порождении участвуют все силы души. То же и с другими творениями человека, в том числе с поражающими своим совершенством произведениями искусства.

Поэты лишь немного более вразумительны в описании природы и механизмов своего творчества, чем ученые. И те, и другие чаще всего ограничиваются указательным жестом в сторону источника своего творчества. Например, О. Мандельштам писал о «Божественной комедии» Данте: «Формообразование поэмы превосходит наши представления о сочинительстве и композиции. Гораздо правильнее признать ее ведущим началом инстинкт» (1990, с.225). Может быть и правильнее, но это не слишком вдохновляющее занятых психологией творчества ученых суждение. Последние в анализе механизмов творчества тоже не очень далеко ушли от поэтов. Прислушаемся к К. Юнгу: «Неродившееся произведение в душе художника — это стихийная сила, которая прокладывает себе путь либо тиранически и насильственно, либо с той неподражаемой хитростью, с какой умеет достигать своих целей природа, не заботясь о личном благе или горе человека — носителя творческого начала. Творческое живет и произрастает в человеке, как дерево в почве, из которой оно забирает нужные ему соки. Нам поэтому неплохо было бы представлять себе процесс творческого созидания наподобие некоего произрастающего в душе человека живого существа. Аналитическая психология называет это явление автономным комплексом, который в качестве обособившейся части души ведет свою самостоятельную, изъятую из иерархии сознания психическую жизнь» (1992, с.108).

Взгляд Юнга вполне соответствует положению Аристотеля о том, что произведения искусства отличаются от созданий природы лишь тем, что их форма, прежде чем она войдет в материю, существует в душе человека: через искусство возникает то, образ чего уже есть в душе. Э. Панофски отмечает, что Аристотель употребил платоновский «эйдос» (образ, вид, форма) для обозначения формы вообще и, в частности, «внутренней формы», существующей в душе художника и переносимой благодаря его деятельности в материю. Аристотель использовал понятие “внутренний эйдос”, т.е. представление, имманентно присущее сознанию (см. Панофски Э. 1999, с.14-15).

Назовем ли мы существующий в душе образ внутренней формой, эйдосом, идеей, замыслом, зерном, зародышем, автономным комплексом и т.п. важно подчеркнуть, что он, как живое существо, имеет деятельный, энергийный характер, в нем заключено стремление к воплощению. А. Бергсон предпочитал говорить о зародыше, через который совершается созидание «динамической схемы» своего рода «ожидания образов». Согласно Бергсону, зародыш есть внутренний принцип направленности. Вполне естественно, что подобные внутренние формы нередко называют созидающими, а поскольку их происхождение туманно, легче всего сослаться на божественный глагол, оставив художнику чуткость слуха, живописность изображения.

Хорошей иллюстрацией деятельной, созидательной, даже тиранической и насильственной силы, о которой говорит К. Юнг, являются строчки А. Белого:


Каталог: data -> 447
data -> Программа итогового междисциплинарного государственного экзамена по направлению
data -> [Оставьте этот титульный лист для дисциплины, закрепленной за одной кафедрой]
data -> Примерная тематика рефератов для сдачи кандидатского экзамена по философии гуманитарные специальности, 2003-2004 уч
data -> Программа дисциплины для направления 040201. 65 «Социология» подготовки бакалавра
data -> Программа дисциплины «Э. Дюркгейм вчера и сегодня
data -> Методика исследования журналистики
data -> Источники в социологии
447 -> Программа дисциплины философия для направления 030600. 62 «Журналистика»


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   48


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница