Отчет по Индивидуальному исследовательскому проекту №07-01-178, выполненному при поддержке Научного Фонда гу-вшэ



страница15/48
Дата31.12.2017
Размер2.94 Mb.
ТипОтчет
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   48
Духовное — доступно взорам,

И очертания живут.

Поэт говорил: «Быть может, самая "душа вещей" не что иное, как чувство собственника, одухотворенное и облагороженное в лаборатории последовательных поколений» (1987, с.103).

А М. Басё наверняка увидел духовную ауру: Там, где когда-то высилась статуя Будды.

Паутинки в вышине.

Снова образ Будды вижу

На подножии пустом.

А созданный художником образ, в свою очередь, способен индуцировать эмоциональное, энергетическое, духовное поле. Хокусаи не только увидел, но и замечательно изобразил духовную ауру. Рискну предположить, что художник даже сделал намек на то, как ему это удалось и как нужно смотреть его картины. Макс Вебер как-то сказал, что человек живет в паутине смыслов, которую он сам же сплел, — добавлю: и сквозь которую он смотрит на мир. Или обнимает его смыслами и разумом. Так Вл. Даль характеризовал понимание. Может быть именно это имел в виду Хокусаи, рисуя "Фудзи сквозь паутину". Когда всматриваешься в оригинал картины, создается впечатление, что паутина дышит, колеблется, как на ветру, что придает еще большую живость картине. Это соответствует первому и наиболее важному из шести канонов, определяющих учение о китайской живописи и сформулированных приблизительно в 500 году нашей эры «Ch'i yun shang king», «Духовный резонанс (или “Вибрация жизненной силы”) и движение жизни». Этот канон явился очищающим ударом, при помощи которого Дыхание небес «оживляет всю природу и поддерживает все внутренние движения и изменения. Если картина содержит элемент Ши, она передает живую силу духа, которая является сущностью и основой самой жизни» (см. Арнхейм Р., 1994, с.74).

Так или иначе, но в картинах художника его соотечественники узнают не только предмет своего поклонения, но и порожденную многими поколениями духовную ауру. В картинах Хокусаи, как и в хайку Басё, японцы узнают не только знакомую им гору, или старый пруд, лягушку, стрекозу, муравья, сверчка…, но и самих себя, смыслообразующую работу своей собственной души. Я не могу как следует объяснить восхищающую меня многовековую практику японского эстетического воспитания, но предполагаю, что подобный опыт созерцания — медитации создает невиданную в традиционной Европе общность контекстов поэта и читателя, художника и зрителя. Поэт и художник задают японской душе темы для медитации, опыт которой она уже имеет. Современный японский исследователь Нома Сэйроку говорил: На первый взгляд, небольшое количество туши на листе белой бумаги кажется простым и скучным, но по мере пристального всматривания оно трансформируется в образ природы — маленькую частицу этого мира, видимую вроде бы смутно, как в тумане, но частицу, которая может увести дух зрителя к величественному целому.

Нужно было обладать немалой дерзостью, чтобы изобразить гору подставкой для Солнца. Здесь в одной точке встречаются (или сливаются?!) пространство и время и сталкиваются два образа, рождающие или, как минимум, опредмечивающие смысл страны Восходящего Солнца. Поэтому-то и Хокусаи в сознании японцев стал символом, как и стократно изображенная им гора Фудзи.

Значит, человек, его сознание, как и произведение искусства, подобны символу, слову. Узнать и понять человека можно (если можно?) только целиком. Шанс узнать и понять невидимое и таинственное состоит в том, что при всей своей невидимости, внутреннее прорывается во вне, его можно скрывать лишь до поры до времени. Оно прорывается даже против воли своего носителя. К тому же, — как заметил Г.Г. Шпет, — нет ни одного атома внутреннего без внешнего. Если дать волю фантазии, то можно предположить, что внешние формы опутаны паутиной смысла, а внутренние формы пронизаны кровеносной системой смысла. Иное дело, что, так сказать, внешние и внутренние смыслы могут совпадать лишь частично, но без такого совпадения или пересечения невозможно взаимодействие внешних и внутренних форм, узнавание ими друг друга. Последние не только взаимодействуют одна с другой, но и взаимоопределяют друг друга, связаны отношениями взаимного порождения. Внешнее зарождается внутри, а внутреннее зарождается вовне. Например, образ, зарождаясь в действии, потом сам может породить новое действие. На самом деле отношения еще более тесные: Реализация действия есть декомпозиция и образа ситуации, и образа действия, регулирующего эту реализацию; и одновременно с этим есть композиция образа измененной действием ситуации, а возможно, и композиция будущего образа действия. Если угодно, эти акты можно характеризовать в модных терминах конструкции и деконструкции, важно, что они синергичны: без одного не может быть другого.

А.Ю. Ашкеров приводит близкие к сказанному размышления М. Фуко о человеке, «предполагающие довольно рискованное предприятие: проверку того, насколько все, что мы привыкли принимать за внутреннее, в действительности оказывается внешним, и, наоборот, насколько все, что нам представляется внешним, на самом деле относится к внутреннему. Лейтмотив, о котором идет речь, Ж. Делез удачно назвал "темой двойника" (2002, с.109). Связь проблемы внешнего и внутреннего с темой двойника вполне оправдана. Высокий ли, низкий ли внутренний человек не может появиться без активности, поведения и деятельности человека внешнего. Внешний человек, лишенный внутренней формы, вообще перестает быть человеком. Когда же появляются оба, не так-то просто решить, какой из них подлинный?

Смысловые диссонансы между словом, действием, образом, независимо от того возникают ли они между их внешними или, простите за тавтологию, внутри их внутренних форм, — это живые противоречия. Соответственно, благодаря им живыми являются и формы. Противоречия не позволяют им застыть и окаменеть.

Речь идет о том, что возможная полнота смысла достигается лишь во взаимодей­ствии прагматических (действенных), образных, вербальных и эмоциональных смы­слов. Эта полнота потенциально достижима, но чрезвычайно трудно выразима. Поэтому-то лингвисты, психологи, философы пытаются найти разные средства или языки, с помощью которых производится внутренняя работа сознания, размышления и создания нового. Один из таких языков называют языком глубинных семантических структур, их развитие и саморазвитие которых происходит как бы само собой спонтанно и свободно. С этим трудно спорить: спонтанность и свобода, конечно, непременные атрибуты творчества. Однако призна­ние их не снимает интересующей нас проблемы, какими средствами, языками, актив­ностями оно осуществляется? В качестве таковых называют «зрительные образы и мы­шечные ощущения» (А. Эйнштейн), «чувства усилия» (У. Джеймс), «ощущения порож­дающей активности» (М.М. Бахтин), «эмбрионы словесности» (Г.Г. Шпет), «невербальное внутреннее слово» (М.К. Мамардашвили); упомянутые выше «зародыши динамических схем» (А. Бергсон), «сенсомоторные схемы» «схемное видение», «перцептивные схемы» «мнемические схемы», «концептуальные схемы», «операторные схемы», (Р. Декарт, Ф. Бартлет, Ж. Пиаже и др.), «оперативные единицы восприятия» (В.П. Зинченко) и т.д. Все авторы подчеркивают чрезвычай­ную динамичность называемых ими средств (или языков), служащих для осуществле­ния внутренней работы. Ведь все они искали нечто более глубокое по сравнению с дос­тупными самонаблюдению эффектами внутренней речи, осознаваемого комбинирова­ния образов или проигрывания действия до действия. И в этих поисках выходили за пределы сознания в сферы бессознательного, интуиции, апеллировали к откровению.

Г. Хант (2004) добавляет к перечисленному кинестетические потоки, зритель­ные мандалы, синестетически формирующиеся состояния ощущаемого смысла. Судя по отчетам самонаблюдения, на которые он ссылается, все это возможно присутствует. П. Валери называл подобное живым ощущением, которое содержит в себе побуждение к действию, призванному это ощущение изменить или способному его выразить (1976, с. 424). Иногда это — «Прелесть недоназванного мира» (В. Набоков). Слово «ощущение» не должно смущать. И. Кант писал, что метафизика и философия — это чувство идей, духовное ощущение, а М.К. Мамардашвили успокаивал: нет ничего страшного, если мы останемся на уровне ощущения. Иное дело, наполнится ли ощущение смысла, или духовное ощущение формы значащим содержанием, приобретет ли оно структурный вид, станет ли произведением? Для этого оно само должно превратиться в порыв. О таком ощущении красочно говорил Мамардашвили: «…все, что я говорю, я говорю безъязыким открытым ртом, который требует, чтобы там появился язык. Рот раскрыт, и ему надо кричать, крик готов — до языка. Вспомните Мандельштама: раньше губ родился шепот. Это и есть язык, который возникает у Канта — язык трансцендентального аппарата, или язык понятий трансцендентальной апперцепции. С его помощью Кант сможет со временем показать, что мы можем, чего не можем, почему можем, почему не можем» (1997, с.42). Именно такие духовные ощущения формы Мамардашвили позднее назовет «невербальным внутренним словом». При всем богатстве таких описаний и разнообразии «схем», хотелось бы опереться на что-то более определенное. Попробуем нащупать такое определенное, опираясь на опыт экспериментальных исследований когнитивных процессов (актов), а также — движений и действий.
2. Непроизвольный вклад экспериментальной психологии в проблему творчества

Решение этой задачи совсем не просто. В психологии слишком медленно пре­одолевается разрыв между рассудком и чувственностью, сознанием и поведением, познанием и действием, между когнитивными и исполнительными актами. До настоящего времени когнитивная психология недостаточно действенна, а психология деятельности (действия) недостаточно когнитивна. (Я уже не говорю о том, что обе — недостаточно аффективны). Что касается сознания, то в когнитивной психологии и особенно в психофизиологии оно крайне примитивизировано. Разрыв значительно меньше ощутим в теории, чем в эксперименте. Ска­занное справедливо даже для психологической теории деятельности (в обоих ее вари­антах — С.Л. Рубинштейна и А.Н. Леонтьева). Ее несомненным достижением является трактовка — в этом случае добротно экспериментально обоснованная — восприятия, внимания, памяти, мышления, чувств, переживаний не только как результатов дея­тельности и действия, но и в качестве особых форм деятельности, например, перцеп­тивных, мнемических, умственных и т.п. С.Л. Рубинштейн предложил рассматривать действие как клеточку (тот же зародыш), неразвитое начало развитого целого, единицу анализа всей психики. Напомню, что близкий ход мысли прослеживается и при обслуживании структуры сознания, когда в качестве его образующих выступают биодинамическая ткань действия и чувственная ткань образа (бытийный слой) (см. Гл.1). Об укорененности сознания в бытии, в мире за счет первичных, «телесных» способов деятельности, двигательной активности, дающей сознанию ориентацию, писал и А. Бергсон.

Представление о нераздельности когнитивных и исполнительных актов имеет корни в истории философии (правда, в ней содержатся все корни, как и все камни преткнове­ния). У Аристотеля мы находим, что «чистое действие» есть жизнь. У Г.Ф. Гегеля, — что истинное бытие человека есть человеческое действие, в котором индивидуальность дей­ствительна. У А. Шопенгауэра — отождествление воли и действия. Он понимает воле­вой акт не традиционно, как отдельное решение совершить движение, а как само это движение. «Действие тела есть не что иное как объективирование, т.е. вступивший в со­зерцание акт воли… Только в рефлексии желание и действие различны: на самом деле они суть одно и то же. Каждый истинный, настоящий, непосредственный акт воли есть в то же время и непосредственно проявляющийся акт тела…» (1992, Т.1, с. 132-133). Это, казалось бы, слишком смелое даже не решение, а отрицание поставленной И. Ньюто­ном проблемы: «Как движение управляется волей», имеет свои резоны и эксперимен­тальные доказательства. Однако и без них хорошо известно, что точность свободного действия и обеспечивающих его структур превосходит и точность инстинкта, и точ­ность мышления. Сегодня наука начала их анализировать, строить предположения, как и где возникают свободные действия, в каком пространстве и времени, в «настоящем моменте» воздействия стимула или в повторении таких моментов. Иное дело, что так же нелепо отрицать наличие зазора между волевым решением и действием, как не­лепо отрицать возможность свободного и спонтанного действия, при осуществлении которого видимый временной зазор между стимулом и действием отсутствует, и значит нет «места» сколько-нибудь осознанной рефлексии и волевому решению.

Точно так же как в импульсивных или свободных действиях не находится места (и времени) для когнитивных актов, так и в последних не находится места для действий исполнительных (двигательных, ориентировочных). В этом пункте помехой для иссле­дования и объяснения выступает абсолютизация различий между внешним и внутрен­ним и игнорирование гетерогенности внешних и внутренних форм. Все это еще усугуб­ляется отождествлением внешнего (предметного действия) с материальным, а внутрен­него (умственного действия) с идеальным. Рассмотрим способы преодоления (или углубления?) этих ис­кусственно воздвигнутых препятствий, которые предпринимались П.Я. Гальпериным и В.В. Давыдовым.



Для того, чтобы подчеркнуть связь психического с материальным, идеальные, когнитивные акты стали называть не слишком удачным словосочетанием — «сокращенные дейст­вия». «Сокращенные формы психической деятельности, — писал П.Я. Гальперин, — сов­сем непохожи на свои начальные формы, и, взятые сами по себе, они по своей мол­ниеносности, производительности и неуловимости представляют собой для непосред­ственного наблюдения нечто поистине удивительное и малопонятное. Их расшиф­ровка в качестве сокращенных форм таких действий, предметное содержание которых совершенно очевидно, бросает свет на происхождение многих психических процессов и на их истинное содержание и природу. Процесс сокращения позволяет перекинуть мост от совершенно раскрытых форм психической деятельности к ее наиболее скры­тым формам и этим содействует одной из линий советской психологии — линии на принципиальное сближение идеальной и материальной деятельности» (1959, с. 445). Обращу внимание, что автор совершенно определенно характеризует развернутые (не сокращенные!) формы предметной деятельности как «раскрытые формы психической деятельности». Однако в дальнейшем, развивая теорию поэтапного формирования ум­ственных действий, П.Я. Гальперин приходит к совершенно другим выводам, воздвигая классический, многократно наблюдавшийся в процессах творчества смысловой барьер между материальной и идеальной, предметной и психической деятельностью.

Действительно, в многочисленных исследованиях формирования исполнитель­ных, перцептивных и умственных действий систематически выявлялся один и тот же эффект — сокращения и редукции моторных компонентов соответствующих действий. Естественно, о полной редукции движений можно говорить (если можно?) лишь при­менительно к перцептивным и умственным действиям, где наблюдаются эффекты си­мультанного (одноактного) восприятия и «мгновенного» усмотрения решения. П.Я. Гальперин следующим образом описывал заключительный этап формирования умст­венных действий: «Сокращенные операции не просто исключаются, а переводятся на положение того, что как бы сделано и «имеется в виду». Благодаря этому действие приобретает очень своеобразный вид. Так, например, в поле восприятия взор уже не следует по тому пути, которое проходило физическое действие, и который он тща­тельно воспроизводил. Теперь, невзирая на препятствия, взор идет прямо к конечной точке этого пути… Когда в умственном плане действие сокращается до формулы, по­следовательные преобразования исходных данных тоже уже не производятся, а лишь «имеются в виду»… Таким образом и в плане восприятия, и в умственном плане пред­метное содержание действия уже не выполняется, а только «имеется в виду» за преде­лами того, что фактически делается. А это фактическое действие везде представлено движением «точки внимания» (во внешнем или внутреннем плане), движением, кото­рое идет напрямик от исходной точки к заключительной вопреки объективным отно­шениям задачи, как бы демонстрируя этим свое отличие от предметного действия и свое пренебрежение к его объективной логике и к его трудностям. Внимание выступает как «чистая» активность духа, «чистая» направленность на свои объекты — как психиче­ская деятельность во всем ее отличии от деятельности предметной (курсив мой — В.З.). И никакая аппаратура не может открыть в нем чего-нибудь большего» (1988, сс. 291-292). Я привел эту длинные выписки из статьи замечательного психолога и одного из самых любимых моих учителей, чтобы показать, насколько глубоко и стойко укоренилась ди­хотомия внешнего и внутреннего. П.Я. Гальперин даже отказывает внутреннему, пси­хическому действию не только, так сказать, в «материальности», но и в предметности. Его заботила проблема преобразования предметного действия в мысль, предметного явления — в явление психологическое. И важнейшим условием такого превращения предметных процессов в психологические является переход «извне—внутрь». Если в работе 1959 г. П.Я. Гальперин включал предметное действие в круг психологических явлений, то в только что процитированной статье 1966 г. он исключил его из этого круга. В последнем может остаться не само предметное действие, а лишь мысль о нем (там же, сс. 289-290). Продолжая эту логику, можно прийти к заключению, что в сферу психологических явлений должна входить лишь мысль о мысли. Но если последняя имеет укорененный в бытии смысл, то и она будет неминуемо предметной, в том числе и связанной с предметным действием. Соответственно, его печать будет лежать и на мысли о мысли. Категоричен М.К. Мамардашвили: мысль есть мысль, только соединенная с плотью (2000, с.311).

Кроме того, читатель остается в недоумении, в каком отношении находятся «чис­тая» активность духа и сокращенные идеальные действия, которые «открывают для мышления поистине грандиозные возможности» (там же, сс. 314-315)? Ведь сокраща­ется действие предметное. Если оно сократилось до нуля, став идеальным, почему по­следнее называется сокращенным? Может быть «грандиозные возможности мышле­ния» открываются как раз благодаря развернутым идеальным действиям?

И все же П.Я. Гальперин, как бы забывая об идеологическом задании решить за­дачу превращения материального в идеальное, преодолевает не им воздвигнутый смы­словой барьер, корректирует навязанную ему антиципирующую схему и открывает перспективу изучения превращений самого предметного действия, в ткани которого обязательно присутствуют (согласно описаниям самого П.Я. Гальперина) психологиче­ские, но, видимо, еще не идеальные компоненты в виде ориентировки и других когни­тивных компонентов (предвидения, памяти, интеллекта, аффекта и т.п.). Возвращаясь в конце цитируемой статьи к теме сокращения, автор пишет: «Но если учитывать не то, чем действие было, а то, чем оно становится, было бы правильнее сказать, что сокраще­ние ведет к образованию нового действия, связанного с прежним лишь происхожде­нием и назначением» (там же, с. 314). Между прочим, не так мало! И на очередь П.Я. Гальперин выдвигает задачу изучения самого сокращения. В качестве примера он при­водит изящное исследование Н.И. Непомнящей (1956), посвященное формированию умственного действия счета. В нем, как и в позднее выполненном аналогичном исследо­вании В.В. Давыдова и В.П. Андронова (1979), наблюдалось, как реальные действия пе­ремещения пересчитываемых предметов заменялись прикасанием к ним, и затем скользящим, сквозным движением руки вдоль пересчитываемого ряда и растянутым произнесением соответствующего числительного.

В.В. Давыдов, как и ранее его учитель П.Я. Гальперин, ставил задачу изучения со­кращенных, редуцированных действий и сохранял границу (смысловой барьер) между первичными материальными действиями и действиями идеальными, умственными (2005, с.180). При этом он сохранял и весьма противоречивый термин «редуцированное движение»: «Изучение возникновения и превращения этого движения как базального компонента идеального действия может стать важной задачей современной психофи­зиологии при исследовании процессов интериоризации (в частности, интересный во­п­рос касается дальнейшей «судьбы» этого редуцированного движения)» (там же, с. 199).

Замечу, что ни П.Я. Гальперин, ни В.В. Давыдов между духовным и практиче­ским не воздвигали барьера, подобного тому, который они воздвигли между матери­альным и идеальным. Оба, вслед за К. Марксом, признавали наличие духовно-практи­ческой деятельности.

Не оспаривая значимости экспериментальных исследований процессов инте­риоризации, выполненных П.Я. Гальпериным, Н.И. Непомнящей, В.П. Андроновым и В.В. Давыдовым, следует заметить, что человеческое действие может лишь преследо­вать «материальные цели», но даже такое никогда не бывает чисто материальным. По­следнее ничего ни достичь, ни породить не может. К тому, что уже говорилось о гете­рогенности действия, нужно добавить: над живым движением всегда витает смысл дви­гательной задачи. До Н.А. Бернштейна об этом в 1895 г. писал А. Бергсон: «Современ­ная философия… отчетливо прочерчивает пограничную линию между интеллектом и волей, знанием и моралью, мыслью и действием… Но я полагаю, что действие и мысль имеют общий источник, не в чистой воле и не в чистом интеллекте, и источник этот — здравый смысл» (см. Блауберг И.И., с.140). Можно, конечно, подобно К. Дункеру, шу­тить, что здравый смысл имеет превосходный нюх, но гнилые зубы. Однако значение здравого смысла для творчества полезнее любой идеологии и любой системы, в пре­одолении которых он, кстати, играет весьма существенную роль.

Далее Бергсон пишет, что именно здравый смысл придает действию разумный характер, а мысли — характер практический. И.И. Блауберг, комментируя это, говорит, что интеллект по­нимается Бергсоном как преодолевающий сам себя, свое несовершенство, проявляю­щий недоверие к себе с целью исключить уже созданные, готовые идеи и освободить место идеям, находящимся в процессе формирования (там же). Преодолевает самое себя и жизненное (у Н.А. Бернштейна — живое) движение: «Во всяком жизненном движении всегда есть возможность продолжить это движение за пределы актуального состояния. Вот что я хотел выразить «образом», и я выбрал образ «жизненного по­рыва»… Этот образ… освещает неясный момент факта жизни и дает почувствовать, что движение продолжается в самом себе» (см. там же, с. 311).

Такое продолжающееся в самом себе движение, в терминологии А.А. Ухтом­ско­го есть «активный покой», который он уподоблял вихревому движению Декарта. По­клонник А. Бергсона О. Мандельштам, рассматривавший покой, остановку как на­коп­ленное движение, как бы расшифровал состояние активного покоя:




Каталог: data -> 447
data -> Программа итогового междисциплинарного государственного экзамена по направлению
data -> [Оставьте этот титульный лист для дисциплины, закрепленной за одной кафедрой]
data -> Примерная тематика рефератов для сдачи кандидатского экзамена по философии гуманитарные специальности, 2003-2004 уч
data -> Программа дисциплины для направления 040201. 65 «Социология» подготовки бакалавра
data -> Программа дисциплины «Э. Дюркгейм вчера и сегодня
data -> Методика исследования журналистики
data -> Источники в социологии
447 -> Программа дисциплины философия для направления 030600. 62 «Журналистика»


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   48


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница