Основы общей психологии с. П. Рубинштейн Санкт-Петербург



Скачать 20.12 Mb.
страница16/23
Дата30.07.2018
Размер20.12 Mb.
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   23

Глава XIV ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

ЗАДАЧИ И МОТИВЫ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Действие, совершаемое человеком, не является совершенно

изолированным актом: оно включается в более обширное целое деятельности

данной личности и лишь в связи с ней может быть понято.

Общественная организация человеческой деятельности, объективный

факт разделение труда порождают своеобразный характер ее мотивации.

Поскольку деятельность человека и входящие в ее состав действия служат при

разделении труда непосредственно для удовлетворения не личных, а

общественных потребностей, действия человека, направляясь не на предметы,

служащие для удовлетворения его потребностей, не могут возникнуть

инстинктивно, а лишь в силу осознания зависимости удовлетворения личных

потребностей от выполнения действий, направленных на удовлетворение

общественных потребностей: в силу общественного характера человеческой

деятельности она из инстинктивной - какой была у животных - становится

сознательной. Вместе с тем создается возможность как схождения, так и

расхождения между мотивом и целью деятельности. Прямой целью

общественно организованной человеческой деятельности является

выполнение определенной общественной функции; мотивом же ее для

индивида может оказаться удовлетворение личных потребностей. В меру того

как общественные и личностные интересы и мотивы расходятся у индивида,

расходятся также мотивы и цели его собственной деятельности; в меру того

как они сходятся, сходятся также мотивы и цели деятельности человека.

Единство исходных мотивов и конечных целей у сложившейся и

осознавшей свои пути личности может охватить всю сознательную жизнь

человека и провести через нее четкую, изменяющуюся применительно к

обстоятельствам и в зависимости от изменений самой личности и все же

единую жизненную линию - генеральную линию в жизни данной личности.

На жизненном пути человека бывают и такие узловые моменты, в

которые более или менее резко меняется все направление его жизненного

пути. Оно зависит и от личности, и от обстоятельств, не всегда подвластных

человеку. Умелый художник, чтобы выявить и очертить облик действующих

лиц художественного произведения и их характер, обычно специально

подбирает те ситуации, в которые он их последовательно вводит так, чтобы в

многообразии различных проявлений, свойственных реальной, живой

личности, выявить стержневую ее линию. Искусство композиции, собственно,

в том главным образом и заключается, чтобы подобрать ситуации, адекватные

для выявления основного стержня личности действующего лица.

В жизни никто специально не подбирает для человека таких ситуаций.

Он должен сам проложить путь сквозь различные ситуации и обстоятельства,

часто идущие вразрез с его линией и толкающие его на другие пути.

Единство деятельности конкретно выступает как единство тех целей,

на которые она направляется, и мотивов, из которых она исходит. Мотивы и

цели деятельности как таковой, в отличие от мотивов и целей отдельных

действий, носят обычно обобщенный, интегрированный характер, выражая

общую направленность личности, которая в ходе деятельности не только

проявляется, но и формируется.

Ход человеческой деятельности обусловлен прежде всего объективной

логикой задач, в разрешение которых включается человек, а ее строение -

соотношением этих задач.

Единство деятельности создается прежде всего наличием больших

задач, подчиняющих себе ряд более мелких, частных задач, входящих в них в

качестве звеньев.

Поскольку конечная цель деятельности достигается в целом ряде

действий, результат каждого из этих действий, будучи по отношению к

конечной цели средством, является вместе с тем для данного частного

действия целью. Будучи объективно и средством, и целью, частичной целью и

средством, результат отдельного действия субъективно может переживаться

или осознаваться субъектом по-разному. Преломляясь в переживании

субъекта, эта диалектика целей и средств может принять в ходе действий

разнообразные формы: в тех случаях, когда субъект как бы застревает на

какой-нибудь частной цели, превращающейся для него в самоцель,

деятельность его дробится, мельчает и распыляется; по мере того как он,

сохраняя в поле своего зрения более крупные задачи, которые как бы вбирают

в себя более частные, мелкие задачи, передвигает свою конечную цель все

дальше и дальше, деятельность его становится все собраннее и

целеустремленнее. Включение действия в новый, более обширный, контекст

придает ему новый смысл и большую внутреннюю содержательность, а его

мотивации -большую насыщенность. Действие, становясь способом

разрешения более общей задачи, теряет специально к нему относящуюся

преднамеренность и приобретает особую легкость и естественность.

Даже в тех случаях, когда человеку по ходу его деятельности

приходится разрешать различные задачи, не связанные между собой как часть

и целое, деятельность человека приобретает все же единство и

целеустремленность, в каждом его действии имеется выходящая за пределы

непосредственно разрешаемой этим действием задачи общая цель, -

одновременно обобщенная и личностно значимая, ради которой в конечном

счете человек что-либо предпринимает. В таком образе жизни человека и

проявляется, и формируется цельная человеческая личность.

Решающее значение целей и задач сказывается и на мотивах. Они

определяются задачами, в которые включается человек, во всяком случае не в

меньшей мере, чем эти задачи - мотивами. Мотив для данного действия

заключается именно в отношении к задаче, к цели и обстоятельствам -

условиям, при которых действие возникает. Мотив как осознанное

побуждение для определенного действия, собственно, и формируется по мере

того, как человек учитывает, оценивает, взвешивает обстоятельства, в которых

он находится, и осознает цель, которая перед ним встает; из отношения к ним

и рождается мотив в его конкретной содержательности, необходимой для

реального жизненного действия. Мотив - как побуждение - это источник

действия, его порождающий; но, чтобы стать таковым, он должен сам

сформироваться. Поэтому никак не приходится превращать мотивы в некое

абсолютное начало. Подчинение действий, которыми человек разрешает

встающие перед ним задачи, казуистике личностных мотивов вне отношения

к логике задач если и имеет место, то главным образом в отношении

малозначительной деятельности, в которой задачи отступают на задний план

только в силу их ничтожности и несущественности; да и то эта гегемония

мотивов над задачами имеет место больше в представлении субъекта, чем на

самом деле. Сила объективной логики вещей обычно такова, что она, скорее,

использует личные мотивы человека как приводной ремень, для того чтобы

подчинить его деятельность объективной логике задач, в разрешение которых

он включен. И чем значительнее эти задачи и существеннее деятельность, тем

жестче проявляется детерминирующая сила задач, тем менее существенными

для понимания деятельности становятся стоящие вне отношения к ним

личностные мотивы.

Мотив человеческих действий естественно связан с их целью,

поскольку мотивом является побуждение или стремление ее достигнуть. Но

мотив может отделиться от цели и переместиться: 1) на саму деятельность, как

это имеет место в игре, где мотив деятельности лежит в ней самой, или в тех

случаях, когда человек делает что-нибудь "из любви к искусству", и 2) на один

из результатов деятельности. В последнем случае побочный результат

действий становится для действующего лица субъективно целью его действий.

Так, выполняя то или иное дело, человек может видеть свою цель не в том,

чтобы сделать именно данное дело, а в том, чтобы посредством этого

проявить себя или выполнить свой общественный долг.

Наличие мотивов деятельности, выходящих за пределы прямых целей

действий, у человека как социального существа неизбежно и правомерно. Все,

что человек делает, имеет помимо непосредственного результата в виде того

продукта, который его деятельность дает, еще и какой-то общественный

эффект: через воздействие на вещи он воздействует на людей. Поэтому у

человека, как правило, в деятельность вплетается социальный мотив -

стремление выполнить свои обязанности или обязательства, свой

общественный долг, а также проявить себя, заслужить общественное

признание.

Мотивы человеческой деятельности чрезвычайно многообразны,

поскольку проистекают из различных потребностей и интересов, которые

формируются у человека в процессе общественной жизни. В своих

вершинных формах они основываются на осознании человеком своих

моральных обязанностей, задач, которые ставит перед ним общественная

жизнь, так что в своих высших, наиболее сознательных проявлениях

поведение человека регулируется осознанной необходимостью, в которой оно

обретает истинно понятую свободу'.

' Свою оригинальную теорию свободы (и необходимости) С. Л.

Рубинштейн изложил впоследствии в монографии "Бытие и сознание" (М.,

1957. С. 280-287 и др.). (Примеч. сост.)

С общественной природой мотивации человеческой деятельности

связано влияние, которое оказывает на нее оценка - обусловленная

общественными нормами самооценка и оценка со стороны окружающих,

особенно тех, мнением которых человек дорожит. <.,.>

Психологически в значительной мере именно посредством оценки

осуществляется социальное воздействие на деятельность личности. Поэтому

практически очень важно правильно ее организовать, теоретически -

раскрыть ее тонкий и лабильный механизм.

Было бы ошибочно думать, что оценка снабжена лишь положительным

или отрицательным знаком, плюсом или минусом, регистрацией того, что

человек независимо от нее делает. Поскольку человек - существо

сознательное - ожидает и предвидит оценку, оценка влияет, воздействует на

его деятельность, направляя ее в ту или иную сторону, повышая или снижая ее

уровень.


Однако оценка все же совершается на основании результатов

деятельности, ее достижений или провалов, достоинств или недостатков, и

поэтому она сама должна быть результатом, а не целью деятельности. Для

того чтобы прийти к положительной оценке, надо идти по направлению цели

своих действий.

Там, где оценка становится самостоятельной целью субъекта, к

которой он идет, как бы минуя цель самого действия, где установка на оценку

перемещает цель, в деятельности наступают те или иные нарушения и

отклонения. Это случается при публичных выступлениях. Непосредственное

присутствие оценивающей публики очень легко производит совершенно

непроизвольное смещение интереса и внимания. Так, лектор, докладчик,

выступая перед аудиторией, начинает думать не о том, что он говорит, а о

том, что он говорит перед слушающей и оценивающей его аудиторией; артист

- не о сцене, которую он разыгрывает, а о зрителе, который смотрит его

игру; точно так же музыкант на эстраде начинает переживать не музыкальное

произведение, которое он исполняет, а свое нахождение на эстраде перед

слушателем, который может его вознести или низвергнуть, на милость

которого он отдан. Известно, сколько срывов дает такая установка. Для того

чтобы добиться успеха в любом деле, нужно больше думать о своем деле, чем

о своем успехе. Отчасти это, по-видимому, имел в виду К. С. Станиславский,

когда, обобщая свой сценический опыт, считал необходимым при подготовке

артиста воспитать в нем умение концентрировать внимание на сцене, а не на

зрительном зале, на партнере, а не на зрителе. Однако это не значит, что

можно рекомендовать оратору, лектору, артисту отвлекаться от аудитории.

Выступление каждого из них должно быть процессом активного общения с

аудиторией и воздействия на нее. Поэтому выступление, которое вовсе не

обращено к зрителю или слушателю, не может быть удачным. Но эффективно

воздействовать на аудиторию можно только через то объективное содержание,

которое ей преподносится. На нем и должно быть в первую очередь

сосредоточено внимание говорящего и играющего. <...>

Таким образом, характер воздействия оценки на деятельность человека

обусловлен, во-первых, тем, насколько правильно и благополучно его

отношение к тому делу, которое он делает.

Влияние установки на оценку как мотива деятельности зависит, во-

вторых, от характера отношения между действующим субъектом и

оценивающим его окружением. Известно, насколько легче бывает делать свое

дело в доброжелательном, чем в недоброжелательном окружении.

Недоброжелательность окружения сковывает, парализует, особенно очень

чувствительных и неустойчивых людей. Почувствовав доброжелательную

атмосферу, они сразу находят себя, овладевают своими силами и проявляют

себя с самой положительной стороны. Но и в отношении менее

чувствительных людей бесспорным должно быть признано то положение, что

технически, объективно одна и та же задача является психологически

задаче" различной трудности, когда ее приходится решать в различных

социальных ситуациях.

Один молодой преподаватель с большим успехом читал курс лекций в

маленьком периферийном вузе. Но когда ему, в силу случайного стечения

обстоятельств, пришлось читать тот же курс в институте, в котором он привык

выступать в скромной роли ассистента, то задача оказалась для него

неизмеримо более трудной и справился он с ней менее удачно.

У некоторых людей эти личностно-социальные моменты оценки в

некоторых случаях явно перевешивают объективные, связанные с самой

деятельностью. Так, иногда приходится наблюдать, как чрезмерно

самолюбивый ребенок выходит из игры, в которой он испытал неуспех; игра,

только что его увлекавшая, теряет для него привлекательность, потому что он

в ней оказался в невыигрышной ситуации; чтобы не проигрывать, он

предпочитает вовсе не играть.

Аналогичные мотивы в других случаях порождают самые причудливые

повороты в деятельности некоторых людей. Так, человек, у которого

увлекательнейшая, казалось бы, профессиональная работа (скажем, скрипач),

не добившийся на своем поприще удовлетворяющего его успеха и лишенный

надлежащей настойчивости, начинает увлекаться фотографией, в которой

сразу же достигает известных успехов. Признание, которым он пользуется тут

и которого ему не хватает в музыке, перевешивает для него значимость

основной работы, и любительское занятие фотографией становится для него

убежищем; здесь он спасается от трудностей, с которыми столкнулся, и здесь

находит разрешение его неудовлетворенность своими успехами в игре на

скрипке. Однако такое преобладание субъективно-мотивационных моментов,

скорее, не правило, а исключение...

Влияние оценки обусловлено рядом обстоятельств. Так, оценка,

направленная на личность действующего субъекта, воспринимается иначе,

чем оценка, направленная лишь на те или иные действия. Совершенно иной

психологический эффект производит по большей части на каждого человека, в

том числе и на ребенка, поведение которого подвергается постоянной оценке,

скажут ли ему: такое-то конкретное действие неудачно, такой-то твой

поступок "не хорош" или "ты не хорош". Резко отрицательная оценка и

жестокая критика действия или поступка не заденет особенно болезненно

человека, если не будет воспринята им как ущемление личности, и всякая,

даже относительно мягкая критика и неблагоприятная оценка будет

воспринята аффективно, если она в силу тех или иных обстоятельств

представляется как оценка личности в целом. В силу этого общее

недоброжелательное отношение, которое по существу является отношением к

личности в целом, производит особенно неблагоприятное впечатление.

Одна и та же отрицательная оценка того или иного частного действия

или поступка будет воспринята по-разному, в зависимости от того, будет ли

она иметь место на фоне общего благожелательного или неблагожелательного

отношения, будет ли она исходить от человека, с которым установились те

или иные отношения.

Отрицательная оценка какого-нибудь поступка человеком, чье

отношение к оцениваемому в целом благожелательно, в известном смысле

более действенна, поскольку, не обижая, не задевая его личность, она

позволяет оцениваемому взглянуть на свои действия с иных позиций. При

общем неблагожелательном отношении такая оценка будет иметь меньший

эффект из-за тенденции оцениваемого объяснить ее пристрастным

отношением к нему.

Все это положения, из которых педагог может и должен извлечь ряд

практически существенных выводов.

Оценка, направленная на то или иное проявление личности, будет,

далее, воспринята по-разному, в зависимости от того, какое место данные

проявления занимают в жизни человека. У каждого человека есть более или

менее резко очерченная область, обусловленная всем предшествующим

процессом его развития, которая для него особенно существенна, особенно

тесно связана со стержнем его личности. К оценке каждого, даже частного, его

проявления в этой области человек обычно особенно чувствителен. Меня не

очень затронет, если обнаружится, что я не умею делать какой-нибудь

гимнастический фокус, и кто-либо найдет, что я не первоклассный акробат (я

ни в малейшей мере на это не притязаю, зная ограниченность моих

возможностей в этом отношении), но меня, вероятно, скорее заденет за живое,

если я прочту неудачную лекцию и слушатели найдут, что я неинтересный

лектор. В свою очередь акробату, подвизающемуся в цирке, будет, вероятно, в

высокой степени безразлично, если кто-нибудь заподозрит, что он не

образцовый лектор, зато он будет очень задет непризнанием его достоинств в

области его искусства.

Я очень люблю пение, с величайшим удовольствием слушаю и очень

ценю хороших певцов, но никто не уязвит меня, если вздумает сказать, что я

не умею петь. Я это сам отлично знаю и, как ни люблю прекрасный

человеческий голос, особенно не страдаю от сознания, что сам им не обладаю.

Но для человека, избравшего профессию певца, но для юноши, который

мечтает именно на этом поприще завоевать себе славу, такое осознание было

бы убийственным.

В пределах особенно значимой сферы деятельности на

чувствительности человека к той или иной оценке сказывается еще и уровень

притязаний личности. И в области основной ее деятельности, с которой

непосредственно связаны интересы данной личности, возможны, с одной

стороны, такие высокие достижения, которые явно превышают реальные

возможности личности на данном этапе ее развития, и, с другой, - такие

элементарные, которые не представляются уже для нее действительными

достижениями. Школьник вряд ли будет особенно сконфужен, если не сможет

решить задачу, о которой ему сообщат, что с ней не справляются и студенты,

и он вряд ли особенно возгордится тем, что справляется с заданием, которое в

состоянии сделать и маленький дошкольник. Ни одна, ни другая задача не

будет его особенно стимулировать. Совсем иной эффект получится, если он

узнает, что предложенная ему задача разрешена кем-нибудь из его

сверстников или старших товарищей, но пока еще не дается его

одноклассникам или, наоборот, большинством его одноклассников уже

решена. Очевидно, отношение к оценке находится в зависимости от характера

и уровня притязаний личности.

Характер же и уровень притязаний человека обычно находятся в

зависимости от уровня достижений его в данной области. С повышением

уровня достижений личности, как правило, повышается и уровень ее

притязаний. Таким образом, результаты деятельности изменяют условия этой

деятельности: создается своеобразная "циркулярная реакция", которая

особенно ярко проявляется во влиянии эмоциональных факторов на

протекание действий.

Вопросы о влиянии оценки приобретают особое значение в ходе

педагогического процесса. Наблюдения Б. Г. Ананьева показали, насколько

взаимоотношения учителя и учеников пропитаны оценочными моментами,

находящими выражение в оттенках интонации педагога, в том, как он

спрашивает учащегося и как принимает его ответы, и т. д. <...>

Не только положительная, но и отрицательная оценка может оказать

благотворное влияние, если она обоснована и мотивирована. <...>

Различные действия в деятельности связаны между собой не только как

средство и цель, как причина и следствие зависимостями самих действий и их

объективных результатов, но и тем субъективным, эмоциональным влиянием,

которое в процессе деятельности результат одного действия оказывает на

последующее действие. Успешный или неуспешный ход деятельности всегда

так или иначе изменяет психологические условия ее протекания. Влияние как

успеха, так и неуспеха может быть при этом различным, в зависимости от ряда

конкретных условий, в частности от соотношения между силой и

способностями данного субъекта и трудностью задач, стоящих перед ним.

Успех вообще окрыляет, особенно давшийся с известным трудом и

воспринимаемый как заслуженный результат приложенных усилий; но

слишком легко давшийся успех может разоружить, размагнитить, вызвать

самоуспокоение и склонность положиться впредь на случайную удачу.

Неуспех вообще затрудняет дальнейшую работу, делает ее психологически

субъективно более трудной, чем она объективно есть. Но если неуверенного,

слабого человека, который не рассчитывает совладать с трудностями, неуспех

может обескуражить, деморализовать, легко представляясь как фатальный

результат его собственной неспособности, то у более сильного человека,

который чувствует в себе резерв еще не использованных сил и возможностей,

неуспех может стимулировать желание во что бы то ни стало добиться успеха;

в особенности если человек сознает, что постигшая его неудача явилась

результатом недостаточно напряженной работы с его стороны.

С этим влиянием успеха и неуспеха на деятельность связано влияние

посильно и непосильно (сверх) трудных задач. Трудные, но посильные задачи

и соответствующие требования стимулируют, выявляя, по мере того как

человек с ними справляется, повышающийся уровень доступных ему

достижений, и повышают тем самым и уровень его притязаний, готовность и

охоту браться за дальнейшие, все более трудные задачи. Постановка

сверхтрудных задач, вызывающая неудачные попытки их разрешить, и

сознание их заведомой непосильности парализуют веру в свои силы и могут

породить состояние, при котором все задачи становятся психологически более

трудными; в результате задачи, которые посильны для данного субъекта,

могут стать непосильными для него.

Вопрос о влиянии успеха и неуспеха, уровня притязаний и уровня

достижений был предметом ряда экспериментальных исследований (Т. Дембо,

Ф. Гоппе, К. Фаянс и др.) школы К. Левина. В этих работах впервые

экспериментально прослежено влияние сложных личностных моментов на

динамику поведения.

В частности, Ф. Гоппе экспериментально показал, что переживание

успеха и неуспеха зависит не только от результата деятельности самого по

себе, но и от разных моментов, в частности от отношения данного результата

к установившемуся на данный момент уровню притязаний личности, к тому,

насколько данная деятельность переживается как личностная. Гоппе отметил,

что переживания успеха и неуспеха тесно связаны с относительно узким

кругом трудностей, определяемых в первую очередь уровнем достижений

личности. В его же экспериментах отчетливо выявилось, что задачи, слишком

трудные и слишком легкие для данного испытуемого, не порождают чувства

успеха и неуспеха.

Экспериментальное исследование Дж. Франка показало, что изменение

в уровне достижений в одной задаче может при известных условиях изменить

уровень притязаний по отношению к другой задаче. В соотношении между

уровнем притязаний и уровнем достижений проявляются значительные

индивидуальные различия, причем для каждого индивида это соотношение

является относительно устойчивой характеристикой.

В экспериментах с участием нескольких сотен учащихся Юкнат

показано, что успех или неуспех в одной области деятельности может

существенно сместить вверх или вниз уровень притязаний детей в другой

области, особенно если уровень притязаний во второй области еще не

установился.

К. Фаянс специально исследовала влияние успеха и неуспеха на совсем

маленьких детях - от 1 года до 4 лет. Она констатировала очень

значительное влияние успеха и неуспеха на активность ребенка: успех вызвал

и у обычно пассивных детей более или менее значительное повышение

активности, неуспех же - снижение активности даже у относительно

активных детей'.

Для правильного понимания влияния успеха или неуспеха на ход

деятельности необходимо различать два момента: во-первых, объективную

успешность или неуспешность, т. е. собственно эффективность или

неэффективность самого действия, во-вторых, успех или неуспех

действующего лица, этот последний в свою очередь может быть понят по-

разному - или как чисто личный успех, или как успех определенного

общественного дела. В действительности мотивы личного успеха вовсе не

безраздельно господствуют в поведении людей. Все подлинно великое и

ценное, что было сделано людьми, сплошь и рядом делалось не только не в

целях личного успеха и признания, но иногда и с явным пренебрежением к

нему. Сколько больших новаторов в общественной жизни, в науке, искусстве

делали свое дело, не получая при жизни признания, и тем не менее не

отступались от него, не сворачивали на те проторенные дорожки, которые с

наименьшей затратой сил вели к личному признанию и успеху! Но одно дело -

личный успех, успех данного индивида, который достигается и в том деле,

которое он ради этого успеха делает, совсем другое дело - общественный

успех, успех того дела, которому человек отдается и ради которого он готов

приносить всяческие жертвы. Именно этот мотив - успех большого общего

дела, а не успех только личный - должен стать основным в мотивации

деятельности человека социалистического общества. <...>

Эти общие соображения о деятельности и ее мотивации необходимо

конкретизировать применительно к основным видам деятельности.

ТРУД

Основным, исторически первичным видом человеческой деятельности



является труд. Своеобразные, отличные от труда, но связанные с ним и

производные от него виды деятельности представляют игра и учение.

1 Сводный обзор этих работ см.: LewinK. Dynamic Theory of Personality.

N. Y.,1935.

В высших, наиболее совершенных формах творческого труда,

отражающих многогранную сущность человека, находят действенное

выражение и развитие душевные силы, замыслы, чувства личности; эти

различные моменты, или стороны, не совпадая, но переходя друг в друга и

друг с другом сочетаясь, снова образуют целостное единство.

Все психические процессы, с которых мы начали аналитическое

изучение психики человека, выступают в действительности как стороны,

моменты труда, игры, учения - вообще одного из видов деятельности.

Реально они существуют лишь во взаимосвязи и взаимопереходах всех сторон

сознания внутри конкретной деятельности, формируясь в ней и ею

определяясь.

Психологический анализ различных видов деятельности, т. е. анализ их

психологических свойств, мы начинаем с труда как основного вида

деятельности человека; игра и учение, естественно, располагаются в той

последовательности, в которой они выступают в качестве основных видов

деятельности в онтогенетическом развитии человека.

ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА

ТРУДА


Труд в целом не психологическая, а социальная категория. В своих

основных общественных закономерностях он предмет не психологии, а

общественных наук. Предметом психологического изучения являются

поэтому никак не труд в целом, а только психологические компоненты

трудовой деятельности.

В своей классической характеристике труда К. Маркс выделил

важнейшие психологические его особенности: "Труд есть прежде всего

процесс, совершающийся между человеком и природой, процесс, в котором

человек своей собственной деятельностью опосредствует, регулирует и

контролирует обмен веществ между собой и природой. Веществу природы он

сам противостоит как сила природы. Для того чтобы присвоить вещество

природы в известной форме, пригодной для его собственной жизни, он

приводит в движение принадлежащие его телу естественные силы: руки и

ноги, голову и пальцы. Воздействуя посредством этого движения на внешнюю

природу и изменяя ее, он в то же время изменяет свою собственную природу.

Он развивает дремлющие в последней силы и подчиняет игру этих сил своей

собственной власти. Мы не будем рассматривать здесь первых

животнообразных инстинктивных форм труда... Мы предполагаем труд в

такой форме, в которой он составляет исключительное достояние человека.

Паук совершает операции, напоминающие операции ткача, и пчела

постройкой своих восковых ячеек посрамляет некоторых людей-

архитекторов. Но и самый плохой архитектор от наилучшей пчелы с самого

начала отличается тем, что, прежде чем строить ячейку из воска, он уже

построил ее в своей голове. В конце процесса труда получается результат,

который уже в начале этого процесса имелся в представлении человека, т. е.

идеально. Человек не только изменяет форму того, что дано природой, он

осуществляет в то же время и свою сознательную цель, которая как закон

определяет способ и характер его действий и которой он должен подчинять

свою волю" '. Маркс характеризует, таким образом,труд как сознательную

целенаправленную деятельность, результат которой содержится в

представлении трудящегося и регулируется волей в соответствии с

поставленной целью.

' Маркс К. Капитал //К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч. Т. 23. С. 188-189.

Направленный по своей основной установке на производство, на

создание определенного продукта, труд - это вместе с тем и основной путь

формирования личности. В процессе труда не только производится тот или

иной продукт трудовой деятельности субъекта, но и сам субъект формируется

в труде. В трудовой деятельности развиваются способности человека,

формируется его характер, получают закалку и переходят в практические

действенные установки его мировоззренческие принципы.

Своеобразие психологической стороны трудовой деятельности связано

прежде всего с тем, что по своей объективной общественной сущности труд

является деятельностью, направленной на создание общественно полезного

продукта. Труд - это всегда выполнение определенного задания; весь ход

деятельности должен быть подчинен достижению намеченного результата;

труд требует поэтому планирования и контроля исполнения, он поэтому

всегда заключает определенные обязательства и требует внутренней

дисциплины. Вся психологическая установка трудящегося этим в корне

отличается от установки играющего человека.

То обстоятельство, что в трудовой деятельности все звенья подчинены

ее итоговому результату, уже придает специфический характер мотивации

трудовой деятельности: цель деятельности лежит не в ней самой, а в ее

продукте. В силу общественного разделения труда положение становится все

более специфичным. Так как ни один человек не производит все предметы,

нужные для удовлетворения его потребностей, то мотивом его деятельности

становится продукт не его деятельности, а деятельности других людей,

продукт общественной деятельности. Поэтому в труде складывается

характерная для человека способность к действию дальнего прицела,

опосредованная, далекая мотивация, в отличие от той действующей в порядке

короткого замыкания короткой мотивации, которая характерна для

животного, для реактивного, импульсивного действия, обусловленного

моментальной ситуацией.

Трудовая деятельность совершается первично не в силу

привлекательности самого процесса деятельности, а ради более или менее

отдаленного ее результата, служащего для удовлетворения потребностей

человека. Сам процесс труда может быть и обычно в той или иной мере, в той

или иной части своей бывает более или менее трудным, требующим

напряжения, усилий, преодоления не только внешних, но и внутренних

препятствий. Поэтому в труде выработались и для труда требуются воля и

произвольное внимание, необходимые для того, чтобы сосредоточиться на

непосредственно не привлекательных звеньях трудового процесса.

Будет ли труд, в силу того что он осознается как обязанность,

требовать напряжения, усилий, преодоления препятствий, испытываться как

ярмо, как бремя, как проклятие человека, зависит от общественного

содержания, которое приобретает труд, т. е. от объективных общественных

условий. Эти объективные общественные условия всегда находят себе

отражение в мотивации трудовой деятельности, потому что труд всегда

заключает не только отношение человека к вещи, к предмету - продукту

труда, но и к другим людям.

В труде поэтому существенна не только техника труда, но и отношение

человека к труду. Именно в нем обычно заключены основные мотивы

трудовой деятельности человека.

Нормально труд является насущнейшей потребностью человека.

Трудиться - значит проявлять себя в деятельности, претворять свой замысел

в дело, воплощая его в материализованных продуктах; трудиться - это

значит, объективируясь в продуктах своего труда, обогащать и расширять свое

собственное бытие, быть создателем, творцом - величайшее счастье, которое

вообще доступно человеку. Труд - основной закон развития человека. <...>

Для психологического анализа трудовой деятельности помимо

мотивации существенна психологическая природа тех процессов или

операций, посредством которых она осуществляется.

Во всяком труде, в том числе и физическом, участвуют и умственные

процессы, так же как в каждом труде, в том числе и умственном, участвуют и

те или иные движения (хотя бы те движения пишущей руки, которые

необходимы для написания этой книги). В труде, как реальной деятельности

человека, участвуют в той или иной мере все стороны его личности. Но

различие объективного характера и организация различных видов труда

приводят к тому, что и в психологическом, и в частности интеллектуальном,

отношении они оказываются неоднородными.

В каждом виде труда имеется своя, более или менее сложная, техника,

которой необходимо овладеть. Поэтому в труде всегда более или менее

значительную роль играют знания и навыки. Без знания и навыков невозможен

никакой труд. Особенно значительную роль знания приобретают в более

сложных видах труда, особо значительную роль навыки играют в наиболее

механизированных отраслях и видах труда, где основные действия носят

отчасти стандартный, однообразный характер и могут быть легко

автоматизированы. Однако в каждом труде всегда приходится учитывать

изменяющиеся условия, проявлять известную инициативу и, сталкиваясь с

теми или иными неожиданными обстоятельствами, решать новые задачи.

Поэтому всякий труд включает в той или иной мере интеллектуальные,

мыслительные процессы более или менее высокого уровня. И наконец, в

какой-то мере всегда представлен в труде и момент изобретения, творчества.



<...>

ТРУД ИЗОБРЕТАТЕЛЯ

В изобретении и изобретательстве многие склонны усматривать

совершенно исключительное явление, доступное лишь немногим людям. И,

конечно, большие изобретения и великие изобретатели не повседневное

явление. Но в больших изобретениях и великих изобретателях находит

выражение явление, которое в менее ярких формах и более скромных

размерах встречается значительно чаще, чем можно было думать. Сейчас мы

по опыту знаем, что изобретательство - явление массовое; оно часто

вырастает из трудовой практики. Элементы изобретательства заключены при

этом не только в изобретении или усовершенствовании какой-либо машины

или прибора, но и во введении нового приема, способа организации работы.

Если, с одной стороны, делались попытки превратить изобретение в

нечто исключительное, в проявление творческого гения, плод интуиции,

наития, нечто будто бы принципиально отличное от обыкновенной

интеллектуальной деятельности, то, с другой стороны, делались и попытки

признать изобретение, открытие характерной особенностью и

принадлежностью всякой интеллектуальной деятельности. Это также неверно.

Изобретение имеет свои особенности и предъявляет свои требования, которые

тесно связывают его с практической деятельностью. Специфика изобретения,

отличающая его от других форм творческой интеллектуальной деятельности,

заключается в том, что оно должно создать вещь, реальный предмет, механизм

или прием, который разрешает определенную проблему. Этим определяется

своеобразие творческой работы изобретателя: изобретатель должен ввести

что-то новое в контекст действительности, в реальное протекание какой-то

деятельности. Это нечто существенно иное, чем разрешить теоретическую

проблему, в которой нужно учесть ограниченное количество абстрактно

выделенных условий. При этом действительность исторически опосредована

деятельностью человека, техникой: в ней воплощено историческое развитие

научной мысли. Поэтому при изобретении нужно, исходя из контекста

действительности, ввести нечто новое, учитывая соответствующий научный

контекст. Этим определяется общее направление и специфический характер

различных звеньев процесса изобретения.

Мысль изобретателя отправляется от точки приложения будущего

изобретения - от какого-то конкретного звена технического процесса, от

определенного места в нем, которое нужно рационализировать или

революционизировать, внеся что-то новое. Многочисленные высказывания

изобретателей это подтверждают'. Не исключена, конечно, возможность

прийти к какому-нибудь изобретению, отправляясь от решения теоретической

проблемы, и лишь затем, приложив полученный результат к той или иной

точке, ответить на встретившийся в этой проблеме практический вопрос. Но в

этом случае собственно изобретением явится этот последний этап, лишь

ускоренный в данных условиях.

Выявление точки приложения изобретательской мысли - первый этап

в работе изобретателя. Как восприятие действительности художником

подчинено в известной мере условиям ее изображения и преобразовано в

соответствии с ним, так восприятие изобретателя приобретает особую

направленность и отпечаток. Это специфическое восприятие

действительности изобретателем обусловлено своеобразным способом

отношения к вещам, существенным для деятельности изобретателя и

определяемым повышенным интересом к технической стороне деятельности и

установкой на ее изменение, улучшение, рационализацию, переделку. Для

изобретательской работы очень важна постепенно вырабатывающаяся

тенденция присмотреться, где и что надо и можно изменить, переделать,

улучшить. <...>

Когда точка, требующая рационализации, изменения, введения чего-то

нового, найдена, замечена, осознана и как бы засела в сознании изобретателя,

начинается своеобразный процесс стягивания к этой точке и вбирания в нее

самых разных наблюдений и всевозможных знаний, которые приходят ему на

ум; все эти наблюдения и факты как бы примеряются к центральной точке и

соотносятся с задачей, владеющей мыслью изобретателя, и в голове его

возникает множество, иногда самых неожиданных, сопоставлений.

С этим связана роль, которую играет случай в процессе изобретения.

<...>

Так, открытию телескопа содействовало, по-видимому, случайное

обстоятельство. Изобретатель или один из изобретателей его, 3. Янсен,

случайно как-то взглянув через находивши-

' См.: Rossman. Psychology of the Inventor. L., 1931; Якобсон П. М.

Процесс творческой работы изобретателя. М.; Л., 1934.

еся в его руках выпуклое и вогнутое стекло, заметил, что два таких

стекла, находящихся на некотором расстоянии друг от друга, дают большее

увеличение, чем одно двояковыпуклое стекло

Изобретатель кардочесальной машины И Гейлман говорил, что на

изобретение его натолкнуло случайное наблюдение над тем, как его дочери

расчесывали свои волосы

Роль случая в процессе изобретения обусловлена тем, что мысль

отправляется не от теоретической проблемы, занимающей определенное

место в системе науки, а от какой-то точки действительности и должна вне ее

найти нечто, что может быть введено в ее контекст. Для этого по большей

части приходится не двигаться систематически в одном определенном

направлении, а экспериментировать в самых различных, нащупывая

возможность приблизиться к цели то одним, то другим путем, улавливая все,

что даже в самых отдаленных и на первый взгляд чуждых областях может в

результате неожиданных сопоставлений пригодиться.

Роль случайности в изобретении никак, конечно, не исключает

закономерной необходимости этого процесса. Эта закономерность и

необходимость проявляются прежде всего в том, что сама потребность в том

или ином изобретении очень часто осознается одновременно целым рядом

изобретателей, возникая, очевидно, закономерно; неоднократно случалось

даже, что одно и то же открытие делалось одновременно или почти

одновременно несколькими изобретателями (помимо Янсена телескоп

изобрел одновременно Г. Галилей и, по-видимому, еще ряд лиц; чесальную

машину помимо Гейлмана - ряд других изобретателей). Закономерная

необходимость процесса изобретения проявляется и внутри него;

то или иное наблюдение, сопоставление может подвернуться случайно,

но использование его для изобретения уже не может быть делом случая; оно

дело мысли, которая постигает явления в их закономерной необходимости.

Случай бывает полезен только тому, кто умеет его использовать; случай

наводит нас на нужную мысль, только когда мысль для нас не случайна, когда

мы сосредоточены на ней и ищем ее.

Роль случая в процессе изобретения в значительной мере определяется

и тем местом, которое занимает в этом процессе мысленное

экспериментирование.

Экспериментирование, в свою очередь, теснейшим образом связано с

деятельностью воображения. Поскольку изобретателю нужно найти не

абстрактную идею, разрешающую теоретическую проблему, а конкретную

вещь, механизм и т. п. Поэтому решение задачи изобретателя должно быть

дано в образе, и в той или иной мере оно в образах, в деятельности

воображения и совершается.

Решение обычно первоначально не дается в конкретно-образной

форме. Оно зарождается в уме в виде некоторой идеи, которая получает лишь

схематическое выражение; часто сначала лишь как бы угадан общий принцип

решения. Его нужно в таком случае перевести в схему. Но в конечном счете

изобретателю нужна не схема, а нечто конкретное, что вошло бы в контекст

преобразованной таким образом действительности. С этим связано

своеобразие интеллектуальной работы на заключительных этапах

изобретательской деятельности. Отсюда часто необходимость в расчетах,

калькуляциях и в чертежах Чертеж, "проект", детализированное графическое

изображение или модель служат не только для того, чтобы довести мысль

изобретателя до другого человека, но и конкретизировать, уточнить ее Лишь

когда это достигнуто, изобретение сделано, работа изобретателя закончена

Слово тогда за практикой, в которую изобретатель вторгся.

Таким образом, весь процесс изобретательской работы, будучи

интеллектуальной деятельностью, во многом схож поэтому с другими видами

интеллектуальной деятельности, но имеет и специфический характер.

Типичным, классическим изобретением являются орудия. Изобретение

орудий - прототип всякого изобретения. Поэтому изобретение органически

связано с трудом. Исторически оно так же древне, как пользование орудиями,

т. е. как труд. Весь процесс исторического развития техники был длинным

рядом изобретений. Таким образом, не только навыки и та интеллектуальная

работа, которая связана с необходимостью приноравливать свои действия к

изменяющимся условиям и решать новые задачи, но и творческая работа

изобретателя органически связана с трудом.

Зачатки изобретательства можно наблюдать в первых целесообразных

действиях ребенка, когда он начинает пользоваться одними вещами для того,

чтобы овладеть другими. Однако изобретательство в подлинном смысле слова

может развиваться лишь с вхождением в труд.

В процессе исторического развития общественного труда, приведшего

к его разделению, сложились разные виды трудовой деятельности:

производственная, промышленная, педагогическая, научная, художественная

и т. д.


Психология изобретателя, ученого, художника, психология актера и т.

д., а не только психология человека вообще, точнее, психология человека в

различных конкретных видах его исторически сложившейся деятельности

тоже включается в область психологии. Деятельность и творчество

художника, артиста, ученого и, далее, ученого-теоретика и ученого-

экспериментатора ставит перед психологической наукой свои специфические

проблемы. Каждый из этих видов деятельности, будучи более или менее

своеобразен по своей природе в целом, более или менее своеобразен и в

психологическом отношении. У каждого из них свои более или менее

специфические интеллектуальные задачи, свои навыки, автоматизированная

"техника" и свои формы творчества.

Изобретение является лишь частным видом (техническим) творчества.

Творчество - более широкое понятие, чем изобретение. Творческой является

всякая деятельность, создающая нечто новое, оригинальное, что притом

входит в историю развития не только самого творца, но и науки, искусства и т.

д.

Но в каждой области творческая деятельность имеет наряду с общими



и специфические черты. Так, творческий труд ученого, разрешающего какую-

либо теоретическую проблему и совершающего какое-нибудь научное

открытие, будучи схож с творческой работой изобретателя, имеет и свои

особенности.

ТРУД УЧЕНОГО

Самой острой, наиболее дискутируемой проблемой психологии

творчества, в частности научного, является вопрос о том, в какой мере оно

труд. Многочисленные свидетельства ряда больших ученых на основе их

собственного опыта неоднократно подчеркивали внезапность, с которой часто

находится решение какой-нибудь проблемы.

Так, один из замечательнейших математиков прошлого столетия - А.

Пуанкаре рассказывал, как крупнейшее свое открытие он сделал, входя в

омнибус: в эту минуту его осенила мысль, внезапно принесшая разрешение

задачи, над которой он прежде долго и безуспешно бился. Пуанкаре склонен

поэтому приписывать центральную роль в научном творчестве интуиции,

видению, внезапно озаряющему ум непроизвольному вдохновению.

Опираясь на подобные факты, разнообразные идеалистические теории

творчества (Ф. В. Шеллинг, Н. Гартман, А. Бергсон, Э. Леруа) стремились

изобразить творческую деятельность ученого не как труд, а как интуицию,

своеобразное озарение, которое как дар дается избранным помимо всякого

труда и нисходит на них независимо от усилий их воли.

Сам по себе тот факт, что величайшие открытия иногда совершаются

внезапно, не подлежит сомнению. Но подлинное объяснение внезапного

решения научной мыслью долго стоявших перед ней проблем заключается,

конечно, не в том, в чем видят его теоретики творчества.

Прежде всего необходимо отметить, что эта внезапность решения

задачи наблюдается и на вовсе не высоких уровнях интеллектуальной

деятельности. Именно это обстоятельство побудило К. Бюлера выдвинуть так

называемое "ага"-переживание, связанное с внезапно выступающим

пониманием, как отличительную черту всякого мыслительного процесса. В.

Кёлер отмечал такое же-с внезапным скачком - протекание процесса

решения задачи обезьяной. Причины этого факта, очевидно, должны, хотя бы

отчасти, носить довольно общий характер. Действительно, поскольку

мыслительная деятельность совершается как решение определенной задачи, в

этом процессе естественно и закономерно должна быть критическая точка:

задача либо решена, либо не решена; именно наличие задачи и служит для

выделения в мыслительном процессе критической точки, переход через

которую представляет скачок.

Эта скачкообразность решения особенно бросается в глаза в некоторых

задачах, в частности в задачах наглядно-действенного мышления, в которых

решение достигается в пределах наглядной ситуации, не требуя добывания

новых данных, а лишь иного соотнесения наличных, т. е. в тех случаях, когда

решение задачи связано с переориентировкой, с тем, чтобы увидеть исходные

данные в новом свете, в новом аспекте. В более сложных задачах эта

переориентировка, раскрывающая новый аспект в исходных данных, является

однако, не столько средством, приводящим к разрешению задачи, сколько

результатом решения, найденного иными средствами.

Далее, этот внезапный интуитивный характер творческой научной

работы часто выступает в тех задачах, где их гипотетическое решение

очевиднее, чем пути или методы, к нему ведущие, когда результат, конечный

пункт, к которому должна будет, по-видимому, прийти мысль, может быть

предвосхищен, хотя пути, которые к нему могут привести, доказательно еще

не ясны. Такие случаи в науке, как известно, бывают; достаточно в

подтверждение привести теорему П. Ферма. К. Ф. Гаусс как-то даже заявил:

"Мои результаты я имею уже давно, я только не знаю, как я к ним приду".

Усмотрение такого результата представляется интуитивным актом. Оно в

известном смысле и является таковым, поскольку результат сначала выступает

в виде некоей антиципации, предвосхищения итога мыслительной работы,

которая еще должна быть произведена. Там же, где имеется разработанная

методика, техника мышления, там мыслительная деятельность ученого,

идущего от одного результата к другому, представляется обычной

систематической работой.

Наконец, бывает, несомненно, и так, что решение научной задачи,

доказательное и обоснованное, достигается вдруг, внезапно, как будто без

всяких усилий, в результате неожиданного просветления, после того как

долгая, упорная работа мысли над этой проблемой не дала осязательных

результатов. Однако в этих случаях по большей части истинное положение

дела заключается не в том, что решение дал тот миг, или момент, когда

внезапно оно представилось уму, а не предшествующая ему работа мысли;

этот момент дал решение после длительной предшествующей работы мысли и

в результате ее. Счастливый миг, приносящий решение задачи, - это по

большей части час жатвы тех плодов, которые взошли в результате всего

предшествующего труда.

Г. Л. Ф. Гельмгольц, в научном творчестве которого неоднократно

имели место случаи счастливого прозрения, так описывает свой творческий

опыт: "Так как я довольно часто попадал в неприятное положение, когда я

должен был дожидаться благоприятных проблесков, осенений (Einfalle)

мысли, то я накопил известный опыт в отношении того, когда и где они ко

мне приходили, опыт, который, может быть, окажется полезным и другим.

Они вкрадываются в круг мыслей часто совершенно незаметно, вначале не

сознаешь их значения. Иногда случай помогает узнать, когда и при каких

обстоятельствах они появились, потому что они обычно появляются, сам не

знаешь откуда. Иногда они неожиданно появляются без всякого напряжения

- как вдохновение. Насколько могу судить, они никогда не появлялись, когда

мозг был утомлен, и не у письменного стола. Я должен был сперва

рассмотреть мою проблему со всех сторон так, чтобы все возможные

усложнения и вариации я мог пробежать в уме, притом свободно, без записей.

Довести до такого положения без большой работы большей частью

невозможно. После того как вызванное этой работой утомление исчезло,

должен был наступить час абсолютной физической свежести и спокойного,

приятного самочувствия, прежде чем появлялись эти счастливые проблески.

Часто - как об этом говорится в стихотворении Гёте, как это отметил

однажды Гаусс - они появляются по утрам при пробуждении. Особенно

охотно, однако, они являлись при постепенном подъеме на лесистые горы при

солнечной погоде"'.

Из этих наблюдений Гельмгольца явствует, что момент внезапного

разрешения задачи, когда без усилий вдруг осеняет счастливая мысль, следует

обычно за длительной большой работой, без которой он был бы невозможен.

При этом необходимо было так овладеть проблемой, чтобы не нуждаться уже

ни в каких записях, НИ В каких Материалах, не освоенных мыслью; работа

мысли над задачей должна была настолько продвинуться, чтобы можно было

легко, свободно "пробежать в уме" всевозможные ее усложнения и вариации.

К тому времени, когда это достигнуто, часто наступает столь значительное

утомление, что приходится работу оборвать. В таком случае ближайший

момент полной физической и духовной свежести сразу приносит решение.

Обрывистое, скачкообразное течение процесса обусловлено, таким образом,

тем, что наступающая вследствие напряженной работы усталость отодвигает

решение на какой-то последующий момент. Такое течение процесса бывает

помимо того обусловлено и тем, что в ходе работы приходится прорабатывать

одну частность (вариации, усложнение) за другой, поочередно углубляясь в

каждую из них; для того чтобы сформулировать подготовленное этой работой

решение, нужно несколько отойти, чтобы можно было окинуть единым

взором целое. Нужно также учесть и то, что внезапно открывающееся

решение - это обычно не окончательное разрешение вопроса, а его

антиципация - гипотеза, которая превращается в действительное решение в

Helmholtz H. Vortrage und Reden, Erinnerungen. Braunschweig, 1890.

ходе последующей проверки и доказательства. Но решение зародилось

в момент, который, естественно, выделяется из всего предыдущего и

последующего, как насыщенный большим эмоциональным напряжением;

исследователь бывает склонен в своем воспоминании отнести к этому

моменту и все, что в действительности дала работа.

Наконец, и в теоретической работе ученого нельзя вовсе исключить

роль случая, внезапного удачного сопоставления. И здесь нужно, однако, как и

при изобретении, уметь его использовать; для этого тоже необходима большая

предварительная работа.

В итоге вдохновение в научной работе, ведущей к большим открытиям,

конечно, не только возможно, но часто и необходимо для того, чтобы создать

что-нибудь значительное; но оно не противостоит внешне труду, работе как

независимый от нее дар; по большей части оно - итоговый момент особого

подъема, сосредоточения всех духовных и физических сил. Творческая

деятельность ученого - это творческий труд.

ТРУД ХУДОЖНИКА

Свой специфический характер имеет и художественное творчество -

работа писателя, поэта, художника, музыканта. Несмотря на все

представления о вдохновении, внезапном наитии и т. д., особенно

распространенные именно по отношению к художественному творчеству,

можно сказать, что и художественное творчество прежде всего большой,

напряженный, сосредоточенный и часто кропотливый труд.

Реализация замысла художника предполагает обычно более или менее

длительное собирание и впитывание или вбирание в себя многообразных

впечатлений. <...>

Иногда этот материал собирается "впрок", иногда это специальная

работа по собиранию материалов для осуществления определенного замысла.

Достаточно напомнить, как А. С. Пушкин работал над "Борисом Годуновым",

Л. Н. Толстой - над замыслом "Декабристы" или, если говорить о

современниках, Ю. Н. Тынянов - над романом "Пушкин".

Очень яркий пример накапливания материала впрок описывает А. П.

Чехов. "Вижу вот облако, похожее на рояль Думаю" надо будет упомянуть

где-нибудь в рассказе, что плыло облако, похожее на рояль Пахнет

гелиотропом Скорее мотаю на ус. приторный запах, вдовий цвет, упомянуть

при описании летнего вечера. Ловлю себя и вас на каждой фразе, на каждом

слове и спешу скорей запереть все эти фразы и слова в свою литературную

кладовую' авось пригодится1"1

При накоплении материалов, собираемых впрок, они либо просто

впитываются и как бы отлеживаются и зреют, либо же специально

фиксируются (зарисовки художников, которые используются при случае,

записные книжки А. П. Чехова). Иногда от наблюдения художник переходит

даже к прямому экспериментированию. <...>

На основе наблюдения и отчасти своеобразного экспериментирования

происходит и процесс обобщения. Художник должен выявить общее, но в

форме не

Чехов А. П. Чайка // Поля. собр соч. В 30т М , 1978 Т 13. С 29

понятия, а образа, и притом такого, в котором в единстве с общим

сохранена была бы и индивидуальность '.

Образ, в котором утрачена индивидуальность, был бы мертвенной

схемой, а не живым художественным образом. Но образ, в котором

представлено только индивидуальное в его случайной единичности, лишен

всякого значения. Чтобы быть значимым, художественный образ должен в

индивидуальном, единичном отобразить общее типичное, в образе отразить

замысел, идею. <...>

Для того чтобы подчинить образ замыслу, идее и композиции

художественного произведения, необходимо преобразовать те впечатления,

которые доставляет художнику внимательное наблюдение. Здесь вступает в

свои права творческое воображение художника с многообразными, в процессе

творчества вырабатывающимися приемами и способами преобразования (см.

главу о воображении).

Это включение воображения на одном из этапов художественного

творчества означает лишь, что на этом этапе обычно его роль выступает

особенно отчетливо в относительной самостоятельности. Но, конечно, уже в

восприятии художника действительность выступает преображенной. И только

потому, что художник преображенной ее воспринимает, открывая в ней

новые, не банальные и вместе с тем существенные черты, которые не

схватывает привыкший к обыденному повседневному и часто случайному

взор художественно невосприимчивого наблюдателя, он и в состоянии такой

ее изобразить.

Защищая со свойственной ему страстностью и полемическим задором

мысль о роли художественного восприятия действительности в творчестве

художника, Л. Н. Толстой, высказывая в "Анне Карениной" от имени

художника Михайлова, очевидно, свой взгляд на искусство, противопоставил

это художественное восприятие технике. "Он часто слышал это слово

"техника" и решительно не понимал, что такое под этим разумели. Он знал,

что под этим словом разумели механическую способность писать и рисовать,

совершенно независимую от содержания. Часто он замечал, как и в настоящей

похвале, что технику противополагали внутреннему достоинству, как будто

можно было написать хорошо то, что было дурно. Он знал, что надо было

много внимания и осторожности для того, чтобы, снимая покров, не

повредить самого произведения, и для того, чтобы снять все покровы; но

искусство писать - техники тут никакой не было. Если бы малому ребенку

или его кухарке также открылось то, что он видел, то и она сумела бы

вылущить то, что она видит. А самый опытный и искусный живописец-техник

одною механическою способностью не мог бы написать ничего, если бы ему

не открылись прежде границы содержания"2.

Нужно сказать, что если действительно не существует техники как

"механической" способности писать и рисовать совершенно независимо от

содержания, то все же и техника, хотя, конечно, не "механическая" и не

"независимая" от содержания, а не одно только художественное видение,

необходима художнику. И не прав, конечно, Михайлов у Толстого, когда

думает, что "если бы малому ребенку или его кухарке открылось то, что он

видел, то и она сумела бы вылущить то, что она видит". Можно, пожалуй,

даже утверждать, что само восприятие

' "Поэт, - сказал И. В. Гёте, - должен уметь схватить особенное и,

поскольку оно содержите себе нечто здравое, воплотить в нем общее" (пит.

по: Эккерман И. П. Разговоры с Гёте. М.; Л., 1934. С. 284). 2 ТолстойЛ. Н.

Анна Каренина // Полн. собр. соч.: В 30т. М., 1905. Т. 19. С. 24.

художника как художественное восприятие не только проявляется, но

и формируется в процессе художественного изображения воспринимаемого.

Художник научается видеть, воспринимать действительность в соответствии с

требованиями, исходящими от условий ее изображения. Поэтому в известном

смысле можно сказать, что восприятие художника в своей художественной

специфичности отчасти обусловлено техникой художественного изображения.

В самом же изображении, в создании художественного произведения техника

во всяком случае играет, конечно, не самодовлеющую, но существенную роль.



<...>

Очень высоко ценил роль техники в области музыкального творчества,

убедившись в ее значении на собственном опыте, Н. А. Римский-Корсаков. Он

писал: "...Отсутствие гармонической и контрапунктической техники вскоре

после сочинения "Псковитянки" сказалось остановкой моей сочинительской

фантазии, в основу которой стали входить все те же заезженные мною

приемы, и только развитие этой техники, к которой я обратился, дало

возможность новым, живым струям влиться в мое творчество и развязало мне

руки в дальнейшей сочинительской деятельности"'.

У Римского-Корсакова, может быть, и проявляется тенденция к

преувеличению роли техники, но в принципе его замечание правильно: само

развитие творческого воображения обусловлено в какой-то мере техникой, и

ее отсутствие или несовершенство, ее неадекватность творческим задачам

художника-музыканта может сковать его воображение. Творческое развитие

художника совершается часто в своеобразной диалектике творческих

замыслов и техники: новые творческие замыслы для своего осуществления

требуют иногда овладения новыми техническими средствами; овладение

новыми техническими средствами создает новые творческие возможности,

открывает простор для новых творческих замыслов, а новые творческие

замыслы требуют дальнейшего развития и совершенствования техники и т.д.

Отчасти благодаря роли техники в создании художественного

произведения художник, у которого в результате предшествующей более или

менее кропотливой работы выработалась совершенная техника, может затем

создать совершенное произведение искусства в коротком, интенсивном

напряжении завершающего творческого подъема.

Вообще, утверждение о том, что художественное творчество

предполагает упорный, напряженный, часто кропотливый труд, никак не

исключает того, что сам процесс создания значительного художественного

произведения, его оформление часто является относительно кратковременным

актом величайшего напряжения и подъема всех духовных и физических сил.



<...>

Только в моменты или периоды такой величайшей сосредоточенности,

собранности и подъема можно создать что-то действительно значительное.

Они-то обычно и переживаются как моменты вдохновения. Такие периоды

наступают по большей части после более или менее продолжительной

подготовительной работы и более или менее длительного периода, в течение

которого брошенные когда-то семена исподволь зреют; сами же они

неизбежно непродолжительны. Они приносят озаренное пламенем особенно

ингенсивного переживания завершение и осуществление тому, что раньше

сплошь и рядом более или менее долго подготовлялось и зрело.

' Римский-Корсаков Н. А. Летопись моей музыкальной жизни М., 1935

С. 107.


В тех случаях, когда автору его композиционный замысел удается,

художественное произведение оказывается таким завершенным и

совершенным целым - как бы самостоятельным миром, в котором каждое

действующее лицо определяется из своих взаимоотношений с другими

действующими лицами того же художественного произведения, внутри него,

независимо от каких-либо квалификаций, которые делались бы автором от

себя со стороны, извне по отношению к художественному произведению.

Если при этом внутренняя логика характера раскрывается уже в

исходных ситуациях, дальнейшее развитие действия может приобрести такую

внутреннюю необходимость, что самим художником его творение будет

восприниматься как нечто от него независимое. Именно так нередко

воспринимают свои творения крупнейшие художники. В ответ на сделанный

как-то упрек, что он слишком жестоко поступил с Анной Карениной, заставив

ее покончить жизнь под поездом, Л. Н. Толстой сказал: "Это мнение

напоминает мне случай, бывший с Пушкиным. Однажды он сказал кому-то из

своих приятелей: "Представь, какую штуку удрала со мной Татьяна. Она -

замуж вышла! Этого я никак не ожидал от нее". То же самое и я могу сказать

про Анну Каренину. Вообще герои и героини мои делают иногда такие штуки,

каких я не желал бы; они делают то, что должны делать в действительной

жизни и как бывает в действительной жизни, а не то, что мне хочется"'. <...>

Так действующие лица художественного произведения в силу

внутренней необходимости, с которой развивается действие и раскрывается

их характер, живут своей собственной жизнью, которая и самим художником

воспринимается как независимая от него. С таким восприятием

объективности, подлинности созданного художником мира естественно

сочетается реальность и интенсивность чувств художника по отношению к

действующим лицам, живущим в его творениях. Имеется немало свидетельств

того, как ярки иногда бывают эти чувства.

Различные города Франции были для О. де Бальзака прежде всего

местом жительства того или иного из его героев. Отправляясь в Гренобль,

Бальзак сказал как-то: "Я буду в Гренобле, где живет Бенасси", а уезжая в

Алансон, заявил: "Я еду в Алансон, где живет госпожа Кармон". П. И.

Чайковский, закончив (в Италии) "Пиковую даму", переехал в другой город,

так как не пожелал дольше жить в том городе, где умер Герман. "По

окончании одного из своих произведений с печальным концом Ч. Диккенс

писал: "С тех пор как я, кончив вторую часть, задумал то, что должно

случиться в третьей части, я испытал столько горя и душевных волнений, как

будто дело шло о взаправдашнем событии, я просыпался по этому поводу

ночью; вчера, закончив повесть, я должен был не показываться из комнаты.

Лицо мое распухло чуть не вдвое против нормальных размеров и было до

смешного безобразно"". Биограф У. Теккерея рассказывает, что однажды при

встрече с одним приятелем Теккерей мрачно сказал ему: "Сегодня я убил

полковника Ньюкома", а затем в тот же день прочел ему ту главу из

Ньюкомов, где описана смерть полковника. "Теккерей так волновался, читая,

что закончил чтение едва внятным голосом. Теккерей также огорчен смертью

Елены Пенденнис и плачет"2.

Впитав в себя столько чувств своих творцов, произведения больших

мастеров иногда порождают переживания более яркие, чем любое реальное

событие.

"Помню, - пишет А. М. Горький, - "Простое сердце" Флобера я

читал в Троицын день вечером, сидя на крыше сарая, куда залез, чтобы

спрятаться от

' Толстовский ежегодник. М., 1912. С. 58. 2 Лапшин И. И.

Художественное творчество. Пг., 1922. С. 121.

празднично настроенных людей. Я был совершенно изумлен

рассказом, точно оглох, ослеп, - шумный весенний праздник заслонила

передо мной фигура обыкновеннейшей бабы, кухарки, которая не совершила

никаких подвигов, никаких преступлений. Трудно было понять, почему

простые, знакомые мне слова, уложенные человеком в рассказ о

"неинтересной" жизни кухарки, - так взволновали меня. В этом был скрыт

непостижимый фокус, и - я не выдумываю - несколько раз, машинально и

как дикарь, я рассматривал страницы на свет, точно пытаясь найти между

строк разгадку фокуса"'. Этот "фокус" заключался в мастерстве подлинного

художественного творчества, которое, преображая воспринимаемое, отражает

порой объективную реальность в более чистых и совершенных, более

подлинных формах, чем это в состоянии сделать обыденное восприятие

действительности.

Творчество, включаясь в труд, открывает новый аспект в проблеме

деятельности в целом. В трудовой деятельности, направленной вообще на

создание определенного объективного продукта, личность должна подчинить

свободную игру своих порывов и сил внешней цели, продукту своего труда. В

творческом труде, который создает нечто объективно значимое и вместе с тем

новое, привнесенное личностью, оригинальное, т.е. носящее печать данной

личности, объективная и личностная значимость деятельности могут

максимально совпадать. В творческом труде находит себе простор игра

творческих сил личности. Труд в какой-то мере включает в себя игру, не

переставая быть трудом. Расщепленные моменты или стороны деятельности,

превратившиеся в различные виды ее, снова, не сливаясь, образуют, переходя

друг в друга, единое целое.

ИГРА ПРИРОДА ИГРЫ

Игра - одно из замечательнейших явлений жизни, деятельность, как

будто бесполезная и вместе с тем необходимая. Невольно чаруя и привлекая к

себе как жизненное явление, игра оказалась весьма серьезной и трудной

проблемой для научной мысли.

Различные исследователи и мыслители нагромождают одну теорию

игры на другую - К. Гросс, Ф. Шиллер, Г. Спенсер, К. Бюлер, 3. Фрейд и

другие. Каждая из них как будто отражает одно из проявлений многогранного,

переливчатого явления игры, и ни одна, по-видимому, не охватывает

подлинной ее сущности

Что же такое игра - доступная ребенку и непостижимая для ученого?

Прежде всего игра, поскольку речь идет об играх человека и ребенка,

- это осмысленная деятельность, т.е. совокупность осмысленных действий,

объединенных единством мотива.

Распространенное представление о том, что игра является лишь

функционированием, порождается тем самим по себе бесспорным фактом, что

игровое действие совершается не ради практического эффекта, который оно

оказывает на обыгрываемый предмет. Все же человеческая игра - это никак

не просто функционирование созревших в организме систем и не движение,

которое совершается только потому, что внутри организма накопился

излишек нерастрачен-

' Горький М. О литературе М , 1973 С. 185.

ной энергии. Игра - это деятельность; это значит, что игра является

выражением определенного отношения личности к окружающей

действительности.

Игра индивида всегда теснейшим образом связана с той

деятельностью, на которой основывается существование данного вида. У

животных она связана с основными формами инстинктивной

жизнедеятельности, посредством которых поддерживается их существование;

у человека "игра - дитя труда".

Эта связь игры с трудом ярко запечатлена в содержании игр: все они

обычно воспроизводят те или иные виды практической неигровой

деятельности '.

Связанная с трудом игра, однако, никак не ограничена

производственно-техническим содержанием трудовой деятельности и не

сводима к подражанию производственно-техническим операциям.

Существенным в труде как источнике игры является его общественная

сущность, специфический характер трудовой деятельности, как деятельности,

которая, вместо того чтобы, как жизнедеятельность животных, просто

приспособляться к природе, изменяет ее. Игра связана с практикой, с

воздействием на мир. Игра человека - порождение деятельности,

посредством которой человек преобразует действительность и изменяет

мир. Суть человеческой игры - в способности, отображая, преображать

действительность. Впервые проявляясь в игре, эта самая всеобщая

человеческая способность в игре впервые и формируется. В игре впервые

формируется и проявляется потребность ребенка воздействовать на мир - в

этом основное, центральное и самое общее значение игры.

Теорию, согласно которой игра связана с трудом, развил у нас Г. В.

Плеханов2. Игра, по Плеханову, является порождением труда, возникая как бы

из подражания трудовым процессам. Но сам труд Плеханов понимает

ограниченно, не во всей его социальной сущности, не как общественную

практику, а как производственно-техническую деятельность. В результате

правильное исходное положение о связи игры с трудом приводит к

неадекватному представлению об игре как подражании производственно-

техническим операциям. В действительности игра не ограничивается сферой

производственно-технических процессов и, главное, суть ее не в удовольствии

от подражания технически-производственной деятельности, а в потребности

воздействия на мир, которая формируется у ребенка в игре на основе

общественной практики взрослых.

Будучи связана с трудом, игра, однако, и отлична от него. Для того

чтобы понять игру из соотношения ее с трудом, нужно взять ее и в единстве с

трудом, и в отличии от него. И общность игры с трудом, и их различие

выступают прежде всего в их мотивации.

Основное различие между игровой деятельностью и трудовой

заключается не в каких-либо частных проявлениях, а в общем отношении к

своей деятельности. Трудясь, человек делает не только то, в чем испытывает

непосредственную потребность или непосредственный интерес; сплошь и

рядом он делает то, что нужно или должно сделать, к чему принуждает его

практическая необходимость или побуждают лежащие на нем обязанности,

независимо от наличия непосредственного интереса или непосредственной

потребности. Играющие в своей игровой деятельности непосредственно не

зависят от того, что диктует практическая

' "Нет ни одной формы игры, - писал еще В. Вундт, - которая не

имела бы своего образца в том или другом виде серьезного занятия, само

собой разумеется, предшествующего ей во времени. Жизненная

необходимость принуждала к труду, а в труде человек мало-помалу научался

смотреть на употребление в дело своей силы, как на удовольствие" (Wundt W.

Ethik. Berlin, 1886. S. 145) 2 Плеханов Г. В. Письма без адреса: Письмо третье //

Собр. соч.: В 20т. М., 1924. Т. XIV.

необходимость или общественная обязанность. Врач, занятый своей

трудовой деятельностью, лечит больного, потому что этого требуют его

профессиональные или служебные обязанности; ребенок, играя во врача,

"лечит" окружающих только потому, что это его привлекает. В игре

выражается более непосредственное отношение к жизни, она исходит из

непосредственных побуждений - непосредственных интересов и

потребностей.

Эти непосредственные побуждения, конечно, по-своему опосредованы.

Они исходят не из глубин будто бы замкнутого в себе развивающегося

индивида; они рождаются из его контакта с миром и опосредованы всеми

человеческими взаимоотношениями, в которые с самого начала включен

ребенок. В процессе его духовного развития ему все шире раскрывается мир.

Он видит многообразные действия окружающих его людей, и много прежде,

чем окажется в состоянии овладеть лежащими в их основе знаниями и

умениями, всей сложной техникой, обеспечивающих практическую

эффективность действий, он уже по-своему переживает эти действия, и

деятельность, в них проявляющаяся, полна для него непреодолимой

привлекательности. Ребенку чуждо очень многое из того, что в

действительности связано с ролью матери, но он не может не видеть, как вся

забота, которою он окружен, исходит от нее и вся его жизнь от нее зависит, -

и как же ребенку не хотеть быть таким всесильным существом, которое

заботится, опекает, наказывает, милует? Он, конечно, не умеет лечить, как

врач, ему неизвестны все секреты его латинской кухни, но ему отлично

известно, что к словам врача особенно прислушиваются, что его особенно

ждут, когда кто-нибудь в доме болен, ожидая от него помощи, облегчения и

спасения, - так как ребенку не хотеть оказаться в положении человека,

которого все, даже старшие, взрослые, слушаются, который может помочь,

вылечить, избавить от боли, от страданий? Ребенок, конечно, не умеет

управлять аэропланом, он не знает всей сложной техники этого дела, но как

ему не знать в дни, когда вся страна чествует летчиков, совершивших полет на

Северный полюс, что летчики - это люди, на которых сосредоточено

всеобщее внимание, что они герои, что вся страна их чествует, - как ребенку

не хотеть тоже быть таким героем и всеобщим любимцем? Ребенок живо

чувствует привлекательность того, что связано с ролью, которую играют в

жизни и родители, и врач, и летчик, и воин, защищающий родину, и

управляющий поездом машинист. Из контакта с внешним миром у ребенка

зарождаются многообразные внутренние побуждения, которые

непосредственной для него привлекательностью стимулируют его к действию.

Игровое действие - это и есть действие, которое совершается в силу

непосредственного к тому интереса, не ради его специфически утилитарного

эффекта.

Первое положение, определяющее сущность игры, состоит в том, что

мотивы игры заключаются не в утилитарном эффекте и вещном результате,

которые обычно дает данное действие в практическом неигровом плане, но и

не в самой деятельности безотносительно к ее результату, а в многообразных

переживаниях, значимых для ребенка, вообще для играющего, сторон

действительности. Игра, как и всякая неигровая человеческая деятельность,

мотивируется отношением к значимым для индивида целям. Но в неигровой

деятельности значимость той или иной цели бывает очень опосредованной: в

практической, деловой жизни человек может быть побужден к действию,

прямая цель которого по своему собственному внутреннему содержанию

лишена для индивида значимости в силу того, что посредством этого действия

человек может обходным путем достичь удовлетворения каких-то своих

потребностей, не связанных непосредственно с внутренним содержанием

данного действия.

Мотивы игровой деятельности отражают более непосредственное

отношение личности к окружающему; значимость тех или иных ее сторон

переживается в игровой деятельности на основании более непосредственного

отношения к их собственному внутреннему содержанию. В игровой

деятельности отпадает возможное в практической деятельности людей

расхождение между мотивом и прямой целью действия субъекта. Игре чужда

корыстная казуистика опосредований, в силу которых действие побуждается

каким-нибудь побочным его результатом, вне прямого отношения к предмету,

на который оно направлено. В игре совершаются лишь действия, цели

которых значимы для индивида по их собственному внутреннему

содержанию. В этом основная особенность игровой деятельности и в этом ее

основное очарование и лишь с очарованием высших форм творчества

сравнимая прелесть.

С этой исходной особенностью игры в отношении ее мотивации

связана основная ее особенность в способах игрового действования, или

оперирования.

Для осуществления в практическом плане тех действий, которые

ребенок переносит в игровой план, человечество выработало в процессе

развития науки и техники необходимые для практической эффективности

сложные способы их осуществления. Овладение этой техникой, для

адекватного применения которой требуются обширные знания, составляет

задачу учебной деятельности, включающей специальную профессиональную

подготовку. Эта техника, недоступная ребенку, оказывается по самому смыслу

игры и не нужной для выполнения игрового действия, поскольку игровое

действие не стремится к вещному результату и к утилитарному эффекту. Этим

определяется вторая - характерная - особенность игры; игровое действие

реализует многообразные мотивы специфически человеческой деятельности,

не будучи связанным в осуществлении вытекающих из них целей теми

средствами или способами действия, которыми эти действия осуществляются

в неигровом практическом плане. В игровой деятельности действия являются

скорее выразительными и семантическими актами, чем оперативными

приемами. Они должны скорее выразить заключенный в побуждении, в

мотиве смысл действия, отношение его к цели, чем реализовать эту цель в

виде вещного результата. Такова функция, назначение игрового действия. В

соответствии с этой функцией действия в игровом плане при его выполнении

сохраняется то, что существенно для этой его функции, и отбрасывается то,

что для нее несущественно. Игровые действия сообразуются лишь с теми

предметными условиями, которые определяются мотивом и целью действий, и

могут не сообразоваться с теми, от учета которых зависит вещный результат

действия в практической ситуации. Преобразуясь в соответствии с этим своим

назначением, игровое действие приходит вместе с тем в соответствие и с

возможностями ребенка. Именно в силу этой своей особенности игра

является деятельностью, в которой разрешается противоречие между

быстрым ростом потребностей и запросов ребенка, определяющим

мотивацию его деятельности, и ограниченностью его оперативных

возможностей. Игра - способ реализации потребностей и запросов ребенка

в пределах его возможностей.

Из исходной особенности игры, определяющей самый смысл ее,

вытекает и то, что одни предметы могут в игровой деятельности замещаться

другими (палка - лошадь, стул - автомобиль и т. д.). Поскольку в игре

существен не предметно-вещный, а предметно-человеческий аспект действия,

не абстрактные свойства предмета, как "вещи в себе", а отношение человека к

предмету и соответственно предмета к человеку, изменяется роль, функция

предмета в действии. В соответствии с этим изменяются и требования,

предъявляемые к предмету. Для того чтобы функционировать в игровом

действии, предметы должны удовлетворять тем условиям, которые

существенны для игрового действия и к числу которых помимо основного

условия - подчинения смыслу игрового действия - присоединяется

доступность для ребенка оперирования данным предметом, и эти предметы

могут не удовлетворять всем прочим условиям, для игрового действия не

существенным. Отсюда следующая, внешне наиболее бросающаяся в глаза

черта игры, в действительности производная от вышеуказанных внутренних

особенностей игровой деятельности, - возможность, являющаяся для ребенка

и необходимостью, замещать в пределах, определяемых смыслом игры,

предметы, функционирующие в соответствующем неигровом практическом

действии, другими, способными служить для выполнения игрового действия.

В процессе игрового действия эти предметы приобретают значение,

определяемое функцией, которую они в игровом действии выполняют. В

результате эти особенности игры обусловливают возможность ее перехода в

воображаемую ситуацию. Эта возможность реализуется, когда ребенок

оказывается в состоянии мысленно, в воображении, преобразовать

действительное. Начальные, зачаточные формы игры не заключают в себе еще

этого перехода в воображаемую ситуацию. Когда ребенок, которому впервые

удалось самому открыть дверь, снова и снова ее открывает, он не создает

воображаемой ситуации; он остается в пределах реального, и тем не менее он

играет. Но игра в более специфическом смысле этого слова начинается с

мысленного преобразования реальной ситуации в воображаемую.

Способность перейти в воображаемый план и в нем строить действие, будучи

предпосылкой игры (в ее развитых специфических формах), является вместе с

тем и ее результатом. Необходимая для развертывания игры, она в игре и

формируется.

Игра взрослого человека и ребенка, связанная с деятельностью

воображения, выражает тенденцию, потребность в преобразовании

окружающей действительности. Проявляясь в игре, эта способность к

творческому преобразованию действительности в игре впервые и

формируется. В этой способности, отображая, преображать действительность,

заключается основное значение игры.

Значит ли это, что игра, переходя в воображаемую ситуацию, является

отходом от реальности? И да, и нет. В игре есть отлет от действительности, но

есть и проникновение в нее. Поэтому в ней нет ухода, нет бегства от

действительности в будто бы особый, мнимый, фиктивный, нереальный мир.

Все, чем игра живет и что она воплощает в действии, она черпает из

действительности. Игра выходит за пределы одной ситуации, отвлекается от

одних сторон действительности, с тем чтобы еще глубже в действенном плане

выявить другие. В игре не реально только то, что для нее не существенно; в

ней нет реального воздействия на предметы, и на этот счет играющий не

питает обычно никаких иллюзий; но все, что в ней существенно, - в ней

подлинно реально: реальны, подлинны чувства, желания, замыслы, которые в

ней разыгрываются, реальны и вопросы, которые решаются.

Например, в состязательных, спортивных играх вопросы о том, кто

сообразительнее, сильнее, - это реальные вопросы о реальных свойствах

играющих, которые в игре получают свое решение, вызывая подлинные

чувства соперничества, успеха, неудачи, торжества.

Вопрос о подлинности чувств, желаний, замыслов в игре вызывает

естественное сомнение: не являются ли они чувствами, желаниями,

замыслами той роли, которую разыгрывает играющий, а не его собственными,

и не являются ли они в таком случае для него воображаемыми, а не

реальными, подлинными его чувствами? Чувства, желания, замыслы той роли,

которую выполняет играющий, - это его чувства, желания и замыслы,

поскольку роль, в которую он воплотился, - это он сам в новых,

воображаемых условиях. Воображаемы только условия, в которые он себя

мысленно ставит, но чувства, которые он в этих воображаемых условиях

испытывает, - это подлинные чувства, которые он действительно

испытывает1.

Это, конечно, никак не значит, что играющему доступны только его

собственные чувства. Как только он "войдет в роль", ему откроются не только

чувства его роли, которые станут его собственными чувствами, но и чувства

партнеров, объединенных с ним единством действия и воздействия.

Когда ребенок играет ту или иную роль, он не просто фиктивно

переносится в чужую личность; принимая на себя роль и входя в нее, он

расширяет, обогащает, углубляет свою собственную личность. На этом

отношении личности ребенка к его роли основывается значение игры для

развития не только воображения, мышления, воли, но и личности ребенка в

целом.

В жизни вообще, не только в игре, роль, которую личность на себя



принимает, функции, которые она в силу этого выполняет, совокупность

отношений, в которые она таким образом включается, накладывают

существенный отпечаток на самую личность, на весь ее внутренний облик.

Как известно, само слово "личность" (по-латыни persona),

заимствованное римлянами у этрусков, первоначально означало "роль" (и до

того - маску актера); римлянами оно употреблялось для обозначения

общественной функции лица (persona paths, regis, accusatoris). Переход этого

слова на обозначение личности в современном смысле этого слова отражает

общественную практику, которая судит о личности по тому, как она

выполняет свои общественные функции, как она справляется с ролью,

возложенной на нее жизнью. Личность и ее роль в жизни теснейшим образом

взаимосвязаны; и в игре через роли, которые ребенок на себя принимает,

формируется и развивается его личность, он сам.

ТЕОРИИ ИГРЫ

Проблема игры издавна привлекала к себе внимание исследователей.

Особой известностью пользуется теория К. Гросса. Гросс усматривает

сущность игры в том, что она служит подготовкой к дальнейшей серьезной

деятельности; в игре ребенок, упражняясь, совершенствует свои способности.

В этом, по Гроссу, основное значение детской игры; у взрослых к этому

присоединяется игра как дополнение к жизненной действительности и как

отдых.

Основное достоинство этой теории, которое завоевало ей особую



популярность, заключается в том, что она связывает игру с развитием и ищет

смысл ее в той роли, которую она в развитии выполняет. Основным

недостатком этой теории является то, что она указывает лишь "смысл" игры, а

не ее источник, не вскрывает причин, вызывающих игру, мотивов,

побуждающих играть. Объяснение игры, исходящее лишь из результата, к

которому она приводит, превращаемого в цель, на которую она направлена,

принимает у Гросса сугубо телеологический характер, телеология в ней

устраняет причинность. Поскольку же Гросс пытается указать источники

игры, он, объясняя игры человека так же, как игры животных,

' Такова, по-видимому, основная мысль К. С. Станиславского

применительно к роли, которую играет на сцене актер.

ошибочно сводит их целиком к биологическому фактору, к инстинкту.

Раскрывая значение игры для развития, теория Гросса по существу своему

антиисторична.

В теории игры, сформулированной Г. Спенсером, который в свою

очередь развил мысль Ф. Шиллера, усматривается источник игры в избытке

сил: избыточные силы, не израсходованные в жизни, в труде, находят себе

выход в игре. Но наличие запаса неизрасходованных сил не может объяснить

направления, в котором они расходуются, того, почему они выливаются

именно в игру, а не в какую-нибудь другую деятельность; к тому же играет и

утомленный человек, переходя к игре как к отдыху. Трактовка игры как

расходования или реализации накопившихся сил является формалистской,

поскольку берет динамический аспект игры в отрыве от ее содержания.

Именно поэтому подобная теория не в состоянии объяснить игры.

Стремясь раскрыть мотивы игры, К. Бюлер выдвинул теорию

функционального удовольствия (т. е. удовольствия от самого действования,

независимо от результата) как основного мотива игры. Опять-таки не

подлежит сомнению, что здесь верно подмечены некоторые особенности

игры: в ней важен не практический результат действия в смысле воздействия

на предмет, а сама деятельность; игра не обязанность, а удовольствие. И

опять-таки не подлежит сомнению, что такая теория в целом

неудовлетворительна. Теория игры как деятельности, порождаемой

удовольствием, является частным выражением гедонической теории

деятельности, т. е. теории, которая считает, что деятельность человека

регулируется принципом удовольствия или наслаждения, и страдает тем же

общим недостатком, что и эта последняя. Мотивы человеческой деятельности

так же многообразны, как и она сама; та или иная эмоциональная окраска

является лишь отражением и производной стороной подлинной реальной

мотивации. Так же как динамическая теория Шиллера-Спенсера, и эта

гедоническая теория упускает из виду реальное содержание действия, в

котором заключен его подлинный мотив, отражающийся в той или иной

эмоционально-аффективной окраске. Признавая определяющим для игры

фактором функциональное удовольствие, или удовольствие от

функционирования, эта теория видит в игре лишь функциональное

отправление организма. Такое понимание игры, будучи принципиально

неправильным, фактически неудовлетворительно, потому что оно могло бы

быть применимо во всяком случае лишь к самым ранним "функциональным"

играм и неизбежно исключает более высокие ее формы.

Наконец, фрейдистские теории игры видят в ней реализацию

вытесненных из жизни желаний, поскольку в игре часто разыгрывается и

переживается то, что не удается реализовать в жизни. Адлеровское понимание

игры исходит из того, что в игре проявляется неполноценность субъекта,

бегущего от жизни, с которой он не в силах совладать. Таким образом, круг

замыкается: из проявления творческой активности, воплощающей красоту и

очарование жизни, игра превращается в свалку для того, что из жизни

вытеснено; из продукта и фактора развития она становится выражением

недостаточности и неполноценности, из подготовки к жизни она

превращается в бегство от нее.

В нашей литературе попытки дать свою теорию игры сделали Д. Н.

Узнадзе и Л. С. Выготский f.

Выготский и его ученики считают исходным, определяющим в игре то,

что ребенок, играя, создает себе мнимую ситуацию вместо реальной и

действует в ней, выполняя определенную роль, сообразно тем переносным

значениям, которые он при этом придает окружающим предметам.

Переход действия в воображаемую ситуацию действительно

характерен для развития специфических форм игры. Однако создание мнимой

ситуации и перенос значений не могут быть положены в основу понимания

игры.


Основные недостатки этой трактовки игры таковы. 1. Она

сосредоточивается на структуре игровой ситуации, не вскрывая источников

игры. Перенос значений, переход в мнимую

' В своей монографии "Психология игры" (М., 1978) ученик Л. С.

Выготского Д. Б. Эльконин полностью приводит эти возражения С. Л.

Рубинштейна против теории игры, развиваемой Л. С. Выготским, и затем

комментирует их следующим образом: "Все эти критические замечания, хотя,

как нам кажется, и не во всем справедливые, должны быть приняты во

внимание при разработке проблем психологии детской игры" (с. 148).

(Примеч. сост.)

ситуацию не является источником игры. Попытка истолковать переход

от реальной ситуации к мнимой как источник игры могла бы быть понята

лишь как отклик психоаналитической теории игры. 2. Интерпретация игровой

ситуации как возникающей в результате переноса значения и тем более

попытка вывести игру из потребности играть значениями является сугубо

интеллектуалистической. 3. Превращая хотя и существенный для высоких

форм игры, но производный факт действования в мнимой, т. е. воображаемой,

ситуации в исходный и потому обязательный для всякой игры, эта теория,

неправомерно суживая понятие игры, произвольно исключает из нее те

ранние формы игры, в которых ребенок, не создавая никакой мнимой

ситуации, разыгрывает какое-нибудь действие, непосредственно извлеченное

из реальной ситуации (открывание и закрывание двери, укладывание спать и

т. п.). Исключая такие ранние формы игры, эта теория не позволяет описать

игру в ее развитии.

Д. Н. Узнадзе видит в игре результат тенденции уже созревших и не

получивших еще применения в реальной жизни функций действования.

Снова, как в теории игры от избытка сил, игра выступает как плюс, а не как

минус. Она представляется как продукт развития, притом опережающего

потребности практической жизни. Это прекрасно, но серьезный дефект этой

теории в том, что она рассматривает игру как действие изнутри созревших

функций, как отправление организма, а не деятельность, рождающуюся во

взаимоотношениях с окружающим миром. Игра превращается, таким образом,

в формальную активность, не связанную с тем конкретным содержанием,

которым она как-то внешне наполняется. Такое объяснение "сущности" игры

не может объяснить реальной игры в ее конкретных проявлениях.

РАЗВИТИЕ ИГР РЕБЕНКА

Игра теснейшим образом связана с развитием личности, и именно в

период ее особенно интенсивного развития - в детстве - она приобретает

особое значение.

В ранние, дошкольные годы жизни ребенка игра является тем видом

деятельности, в которой формируется его личность. Игра - первая

деятельность, которой принадлежит особенно значительная роль в развитии

личности, в формировании ее свойств и обогащении ее внутреннего

содержания.

В процессе развития обычно личную значимость и привлекательность

приобретают прежде всего те действия и те проявления личности, которые,

став доступными, еще не стали повседневными. То, что ребенку впервые

удалось сделать, будь то открытие двери, поворачивание ручки, поскольку это

для него достижение, какая-то удача, приобретает значимость,

привлекательность, в силу которой действие переходит в игровой план:

ребенок начинает раз за разом открывать и закрывать дверь, снова и снова

повертывать ручку не потому, что сейчас практически нужно открыть дверь, а

потому, что это действие бессознательно радует его как выражение его

достижений, его успехов, его развития;

действия уже привычные, повседневные утрачивают интерес и

перестают быть темой игры. Именно новые, только народившиеся и еще не

укрепившиеся как нечто привычное приобретения развития по преимуществу

входят в игру.

Войдя в игру и раз за разом совершаясь в ней, соответствующие

действия закрепляются; играя, ребенок все лучше овладевает ими: игра

становится для него своеобразной школой жизни. Ребенок, конечно, не для

того играет, чтобы приобрести подготовку к жизни, но он, играя, приобретает

подготовку к жизни, потому что у него закономерно появляется потребность

разыгрывать именно те действия, которые являются для него

новоприобретенными, еще не ставшими привычными. В результате он в

процессе игры развивается и получает подготовку к дальнейшей деятельности.

Он играет потому, что развивается, и развивается потому, что играет. Игра -

практика развития.

Различные формы серьезной деятельности взрослых служат образцами,

которые воспроизводятся в игровой деятельности детей. Игры органически

связаны со всей культурой народа; свое содержание они черпают из труда и

быта окружающих. Бесчисленные примеры подтверждают это положение. Их

очень много упоминается в литературе; на каждом шагу их доставляет и

жизнь. <...> Игра подготовляет подрастающее поколение к продолжению дела

старшего поколения, формируя, развивая в нем способности и качества,

необходимые для той деятельности, которую им в будущем предстоит

выполнять. Мы, однако, не скажем, что игра - это и есть подготовка к

дальнейшей жизни, как если бы, играя, ребенок не жил, а только готовился к

жизни в дальнейшем. В действительности лишь в жизни можно готовиться

для жизни. Играя, ребенок живет жизнью, исполненной непосредственности,

действенности и эмоциональности, а не готовится лишь к тому, чтобы в

дальнейшем жить. Но именно потому, что, играя, он живет, он в игре и

получает первую, совершенно специфическую подготовку к жизни. В игре

проявляются и удовлетворяются первые человеческие потребности и

интересы ребенка; проявляясь, они в ней вместе с тем и формируются. В игре

формируются все стороны психики ребенка. <...>

В игре у ребенка формируется воображение, которое заключает в себе

и отлет от действительности, и проникновение в нее. Способности к

преобразованию действительности в образе и преобразованию ее в действии,

ее изменению закладываются и подготовляются в игровом действии; в игре

прокладывается путь от чувства к организованному действию и от действия к

чувству; словом, в игре, как в фокусе, собираются, в ней проявляются и через

нее формируются все стороны психической жизни личности; в ролях, которые

ребенок, играя, на себя принимает, расширяется, обогащается, углубляется

сама личность ребенка. В игре в той или иной мере формируются свойства,

необходимые для учения в школе, обусловливающие готовность к обучению.

Все же как будто всеми решенный вопрос о том, что игра в

дошкольном возрасте является ведущей формой деятельности', должен быть

оставлен открытым. Игра, несомненно, имеет наиболее существенное

значение для формирования основных психических функций и процессов

ребенка-дошкольника. Но является ли игровая деятельность основой его

образа жизни и определяет ли она в конечном счете самый стержень

личности ребенка как общественного существа? Вопреки общепринятой точке

зрения, мы склонны, не отрицая, конечно, значения игры, искать

определяющих для формирования личности как общественного существа

компонентов его образа жизни и в неигровой повседневной бытовой

деятельности ребенка, направленной на овладение правилами поведения и

включения в жизнь коллектива. Как в преддошкольный период основным в

развитии ребенка является овладение предметными действиями и речью, так в

дошкольном возрасте основным является развитие поступка, регулируемого

общественными нормами. Его формирование является основоположным

приобретением или новообразованием дошкольного периода в развитии

человека, что

' В настоящее время критический анализ концепции ведущей

деятельности осуществляет А. В. Петровский. При этом он сочувственно

цитирует, в частности, данные положения С. Л. Рубинштейна. см.:

Петровский А. В. Развитие личности и проблема ведущей деятельности //

Вопросы психологии. 1987. № 1. С. 24; Психология развивающейся личности /

Под ред. А. В. Петровского. М., 1987. С. 56-57. (Примеч. сост.)

никак не исключает значения игры для формирования психики ребенка

и обогащения его душевной жизни.

Игра является особенно спонтанным качеством ребенка, и вместе с тем

вся она строится на взаимоотношениях ребенка со взрослыми. Взрослые,

учитывая возможности ребенка, создают для него на основе своего труда

такие формы существования, при которых игра может стать основным типом

его деятельности; ребенок может печь пирожки из глины или песка, потому

что мать печет для него другие, настоящие, съедобные.

Из общения со взрослыми ребенок черпает и мотивы своих игр. При

этом, особенно сначала, существенная роль в развитии игр принадлежит

подражанию действиям взрослых, окружающих ребенка.

Взрослые направляют игры ребенка так, чтобы они стали для него

подготовкой к жизни, первой "школой" его ранних детских лет, средством его

воспитания и обучения.

Но ребенок, конечно, играет не для того, чтобы подготовиться к

жизни: игра становится для него подготовкой к жизни потому, что взрослые

организуют ее так. Возможность так ее организовать обусловлена тем, что в

игру, как мы уже видели, естественно, закономерно входит прежде всего

новое, нарождающееся и еще не ставшее привычным, - развивающееся.

На разных этапах развития детям свойственны разные игры - в

закономерном соответствии с общим характером данного этапа. Участвуя в

развитии ребенка, игра сама развивается. <...>

Впоследствии игра, особенно у взрослых, отделившись от неигровой

деятельности и осложняясь в своем сюжетном содержании, вовсе уходит на

подмостки, в театр, на эстраду, на сцену, отделяясь от жизни рампой, и

принимает новые специфические формы и черты. При этом сложность

сюжетного содержания и, главное, совершенство, которого требует на более

высоких уровнях развития его воплощение в действии, придают игре особый

характер. Игра становится искусством. Это искусство требует большой особой

работы над собой. Искусство становится специальностью, профессией. Игра

здесь переходит в труд. Играющим, действующим в игре-искусстве актером

являются лишь немногие люди; среди взрослых только они сохраняют за

собой, поднимая ее на новую ступень, ту привилегию, которой в детстве

пользуется каждый, - принимать на себя всевозможные доступные

воображению роли и воплощать в своей собственной деятельности их

многоликую жизнь; остальные участвуют в игре в качестве зрителей,

переживая, но не действуя; не действием, а мечтой они входят в ту или иную

роль, что тоже требует более или менее высокого уровня развития.

Внутренний характер и результаты совершающегося в процессе игры

развития зависят от того, какое содержание приобретает игра, отражая

окружающую ребенка жизнь взрослых.

Играет, как известно, и взрослый (шахматы, различные спортивные и

другие игры). Игра и у него исходит из потребностей и интересов и служит

развитию определенных способностей или сторон его личности. Но в жизни

взрослого игра занимает уже иное место и приобретает иные формы.

Некоторые мотивы, которые в детстве включены в игру, продолжают у

взрослого жить в искусстве. И способность человека отдаваться ему и

переживать его во всей непосредственной действенной эмоциональности

остается проявлением и доказательством его неувядающей молодости.

УЧЕНИЕ ПРИРОДА УЧЕНИЯ И ТРУД

В процессе исторического развития формы труда, все совершенствуясь,

вместе с тем и усложнялись. В силу этого все менее возможным становилось

овладение необходимыми для трудовой деятельности знаниями и навыками в

процессе самой деятельности. Поэтому в целях подготовки к дальнейшей

собственно производственной трудовой деятельности стало необходимым

выделение в качестве особого вида учения учебного труда по освоению

обобщенных результатов предшествующего труда других людей.

Человечество выделило для этого особый период в жизни подрастающего

человека и создало для него такие специальные формы существования, при

которых учение является основной деятельностью: "годы мастерства"

предваряются "годами учебы", говоря словами И. В. Гёте.

Учение, которое в последовательной смене основных типов

деятельности, совершающейся в течение жизни каждого человека, следует за

игрой и предваряет труд, существенно отличается от игры и сближается с

трудом по общей установке: в учении, как и в труде, нужно выполнять

задания - готовить уроки, соблюдать дисциплину; учебная работа строится на

обязанностях. Общая установка личности в учении уже не игровая, а трудовая.

Основная цель учения, применительно к которой приноравливается вся

его общественная организация, заключается в подготовке к будущей

самостоятельной трудовой деятельности; основное средство - освоение

обобщенных результатов того, что создано предшествующим трудом

человечества; осваивая итоги прошлого общественного труда, человек

подготовляется к собственной трудовой деятельности. Этот процесс учения

протекает не стихийно, не самотеком. Учение является стороной социального

по своему существу процесса обучения - двустороннего процесса передачи и

усвоения знаний. Оно осуществляется под руководством учителя и

направляется на развитие творческих возможностей учащегося.

Включая учение как сторону в обучение, мы рассматриваем процесс

обучения как единый процесс, включающий и учителя, и ученика,

объединенных определенными взаимоотношениями, вместо того чтобы

разрывать и противопоставлять учение и обучение, как это неоднократно

делалось. Вместе с тем, выделяя все же учение как особую сторону процесса,

мы подчеркиваем активность учащегося. Процесс обучения в целом включает

взаимодействие ученика и учителя;

учение не пассивное восприятие, как бы приемка передаваемых

учителем знаний, а их освоение.

Учение в этом специфическом смысле слова является своеобразным

производным видом деятельности, в которой цель сдвинута или смещена по

сравнению с деятельностью, для которой она служит подготовкой. То, что в

этой последней является лишь предпосылкой, средством, способом ее

осуществления, в учении выступает как цель. С этим смещением цели

неизбежно связаны и сдвиг, и изменения мотивов. В действительности,

однако, далеко не все, чему научается человек, он приобретает в результате

учения в этом специфическом смысле слова - учебы или учебного процесса

как особой деятельности, направленной на овладение определенными

знаниями и умениями как на ее прямую цель. Например, ребенок

первоначально овладевает речью, пользуясь ею в процессе общения, а не

изучая ее в процессе учения. Овладение речью совершается у него в результате

деятельности, направленной вовсе не на овладение ею, а на общение

посредством речи. Такой процесс научения, при котором научение становится

результатом деятельности, не будучи ее целью, может быть очень

эффективным. Существуют, таким образом, два вида учения или, точнее, два

способа научения и два вида деятельности, в результате которых человек

овладевает новыми знаниями и умениями. Один из них специально направлен

на овладение этими знаниями и умениями как на свою прямую цель. Другой

приводит к овладению этими знаниями и умениями, осуществляя иные цели.

Учение в последнем случае - не самостоятельная деятельность, а процесс,

осуществляющийся как компонент и результат другой деятельности.

Научение, доведение до завершающих результатов обычно осуществляется

обоими способами, в том или ином соотношении.

Как бы ни было велико значение специально выделенной учебной

деятельности для овладения знаниями и умениями как техническими

компонентами той или иной жизненной, профессиональной деятельности,

подлинного мастерства, завершающего обучение какой-либо деятельности,

человек достигает не просто обучаясь, а на основе предшествующего

обучения, выполняя эту деятельность. Действие, выполненное раз как учебное

действие, с целью научиться, т.е. овладеть способом выполнения данного

действия, и внешне то же действие, выполненное не в учебном, а в деловом

плане, с целью получить определенный результат, это психологически разные

действия. В первом случае субъект сосредоточен главным образом на

способах его выполнения, на его схеме, во втором - на результате; в

последнем случае необходимо учесть дополнительные обстоятельства, не

существенные или не столь существенные в первом; различна в обоих случаях

мера ответственности и в связи с этим общая установка личности. По

сравнению с учебным действием, целью которого является лишь овладение

способами его выполнения, действие, цель которого - предметный результат,

предъявляет дополнительные требования, и выполнение его, не ставя цели

научиться, дает в этом отношении дополнительный эффект. В свою очередь

учебное действие имеет свои преимущества.

Правильно определить, когда и как должен быть использован каждый

из этих способов научения, - одна из существенных, еще недостаточно

осознанных и разработанных проблем дидактики и методики.

Поскольку учение заключается в освоении знаний и умений,

выработавшихся в результате исторического развития, естественно и

неизбежно встает вопрос о взаимоотношениях пути и последовательности

учения и пути исторического развития знания.

Поскольку учение должно быть подготовкой к дальнейшей

деятельности, так же естественно и необходимо встает вопрос о

взаимоотношении обучения и развития, об обучении как формирующем, т. е.

образовательном, процессе.

УЧЕНИЕ И ПОЗНАНИЕ

По вопросу о взаимоотношении процесса учения и исторического

процесса познания часто борются между собой две равно ошибочные точки

зрения.

Первая из них может быть охарактеризована как теория тожества, или



рекапитуляции. Она отожествляет путь учения с историческим путем

познания, не усматривая между ними никаких качественных различий и

считая, что учение должно воспроизвести, рекапитулировать ход

исторического развития познания. Эта общая установка определяет решение

основных дидактических проблем. Эта в принципе порочная установка

недоучитывает прежде всего того, что результаты пройденного пути познания

открывают часто новые доступы к нему; поэтому, после того как он раз

пройден, повторение его начальных этапов в том же виде и в той же

последовательности противоречило бы тем результатам, к которым он привел.

Недоучет этого обстоятельства означает антидиалектический, механический

подход к самой истории познания. Это во-первых. Такая точка зрения

принципиально не учитывает, во-вторых, возрастных особенностей и

реальных возможностей ребенка, возможности и часто необходимости

подвергнуть передаваемый учащимся материал специальной дидактической

обработке. Это точка зрения абстрактного гносеологизма и социологизма в

дидактике. Такая трактовка дидактики означает собственно ее отрицание.

Противоположная точка зрения, также находящая себе приверженцев

среди педагогов, исходит из признания полной принципиальной

независимости пути учения и процесса познания. Это точка зрения полной

автократии дидактики, совершенной ее независимости по отношению к

теории познания, в которой отражается развитие познания в его основных

существенных закономерностях. С этой точки зрения, путь учения

определяется в принципе независимо от пути познания. Основная задача

дидактики - так обработать подаваемый учащемуся материал, чтобы он был

возможно более доступен, доходчив, легок для усвоения. Эта задача решается

сторонниками этой точки зрения установкой исходить из ребенка.

Эта точка зрения опирается либо на отрыв дидактики от теории

познания, либо на прагматическую теорию познания, которая, основывая

познание на личном опыте, отрывает его от исторического развития

общественного познания. Как автократия дидактики, оторванной от теории

познания, так и центрирование познания на личном опыте, в отрыве от

общественного опыта, и на индивидуальном развитии познания, в отрыве от

его исторического развития, естественно сочетается с педоцентризмом. Это

опять-таки порочная позиция. Она приводит к позициям натуралистической

психологии и педагогики. Ошибки этой точки зрения коренятся в разрыве

логического и исторического.

По-настоящему правильным решением этого основного вопроса

является признание единства (а не тожества) и различия (а не полной

разнородности) пути учения и процесса познания. В целях обучения материал

знания должен действительно подвергнуться специальной обработке.

Определить общие принципы этой специальной обработки - дело дидактики.

Она имеет свои задачи, не сводимые к простому воспроизведению истории

науки или механическому повторению положений теории познания.

Обрабатывая определенным образом учебный материал для наилучшего его

усвоения, дидактика должна все же обеспечить освоение определенного

материала, определенного предмета. Этот предмет имеет свою объективную

логику, которая не может быть безнаказанно нарушена. Логическое, которое

выделяется в процессе исторического развития познания, и образует то общее,

что объединяет и историческое развитие познания, и процесс учения: в нем их

единство. В ходе исторического развития познания для выявления этого

логического был пройден определенный путь, отразивший логику предмета в

зависимости от конкретных условий исторического развития; в процессе

обучения ребенок приводится к познанию логического, объективной логики

предмета в соответствии с конкретными условиями его индивидуального,

возрастного развития. Поэтому путь учения и путь познания при всем их

единстве различны. Поэтому также определение путей обучения предполагает

знание закономерностей развития ребенка, в частности его психического

развития.

ОБУЧЕНИЕ И РАЗВИТИЕ

В связи с этим выдвигается второй вопрос - о взаимоотношении

развития и обучения. Ребенок не развивается сначала и затем воспитывается и

обучается, он развивается, обучаясь, и обучается, развиваясь.

Поэтому, в частности, распространенное в литературе понятие

готовности ребенка к школьному обучению нуждается в уточнении.

Включение в школьное обучение требует, конечно, известного уровня

развития, который достигается ребенком в результате дошкольного

воспитания.

Но школьное обучение не просто надстраивается лишь над уже

созревшими функциями. Необходимые для школьного обучения данные

получают дальнейшее развитие в процессе самого школьного обучения;

необходимые для него, они в нем же формируются.

В частности, вопрос не может ставиться так, как он обычно ставился в

функциональной психологии, будто сначала у ребенка созревают восприятие,

память, внимание, мышление, и тогда над ними надстраивается и их

использует обучение. В действительности здесь существует взаимосвязь. Тот

или иной уровень восприятия, памяти, мышления детей является не столько

предпосылкой, сколько результатом той конкретной познавательной учебной

деятельности, в процессе которой они не только проявляются, но и

формируются.

Из этого вытекает, что процесс обучения должен быть и процессом

развития ребенка. Этого же требуют и основные цели обучения,

заключающиеся в подготовке к будущей самостоятельной трудовой

деятельности. Исходя из этого, делается вывод, что единственной задачей

обучения является не сообщение ребенку определенных знаний, а лишь

развитие у него определенных способностей: не важно, какой материал

сообщить ребенку, важно лишь научить его наблюдать, мыслить и т. д. Так

учит теория формального обучения, которая видит задачу образования не в

том, чтобы учащийся освоил определенную сумму знаний, а в том, чтобы

развить у него определенные способности, необходимые для того, чтобы их

добывать.

В противовес этой точке зрения другие односторонне подчеркивают

лишь освоение определенной суммы знаний как цель обучения. Это ложная

антитеза.' Конечно, обучая, нужно развивать ребенка, надо формировать его

способности, следует воспитывать у него умение наблюдать, мыслить и т. д.

Но, во-первых, сделать это можно только на определенном материале; во-

вторых, будучи необходимым средством для развития способностей ребенка,

овладение определенной системой знаний имеет и самостоятельное значение.

Плодотворное включение человека в общественно организованный труд

обязательно требует не только определенных способностей, но и

определенных знаний, содержащих обобщенный результат предшествующего

исторического развития познания. Считать, что стоит лишь развить у ребенка

способность наблюдать, мыслить и т. д., и тогда он сам дойдет до всех

необходимых ему знаний, - значит, в конечном счете строить знания на

личном опыте независимо от опыта общественного, обобщенно отраженного в

системе знания. В действительности овладение определенной системой

знания, сложившейся в процессе исторического развития, является и

средством, и целью, так же как развитие способностей является и целью, и

средством. В реальном ходе обучения и развития происходит и одно, и другое

- и освоение определенной системы знаний, и вместе с тем развитие

способностей ребенка.

Развитие и формирование способностей общих в ходе

общеобразовательной работы и специальных (музыкальных, художественных,

изобразительных и т. д.) в ходе специального образования составляет одну из

важнейших задач процесса обучения. Для изучения этого процесса сделано,

однако, очень мало в силу господствовавших в традиционной психологии

взглядов на природу способностей. Согласно этим взглядам, способности в

ходе обучения будто не столько формируются, сколько лишь проявляются. В

действительности же они не только проявляются, но и формируются,

развиваются в ходе обучения. Их развитие является не только предпосылкой,

но и результатом освоения системы знаний.

Таковы самые основные вопросы, от решения которых зависит общая

трактовка учения. Основные закономерности этого процесса обучения -

педагогического, а не психологического порядка. Мы поэтому лишь бегло их

здесь коснулись, с тем чтобы, исходя из всех моментов, определяющих

понимание учения в целом, перейти к характеристике - тоже краткой -

основной психологической проблематики процесса учения.

В психологическом плане прежде всего встает вопрос о мотивах,

побуждающих учиться, об отношении учащихся к учебе.

МОТИВЫ УЧЕНИЯ

О мотивах учения приходится специально говорить, поскольку учение

выделяется как особый вид деятельности, для которой научение, овладение

знаниями и навыками является не только результатом, но и целью.

Основными мотивами сознательного учения, связанного с осознанием его

задач, являются естественные стремления подготовиться к будущей

деятельности и - поскольку учение - это собственно опосредованное,

совершающееся через овладение накопленных человечеством знаний,

познание мира, - интерес к знанию. Но наряду с этими основными мотивами

в процессе учения фактически выступает, конечно, и ряд других, начиная с

стремления испытать и выявить свои силы и способности: поскольку

организация занятий включает публичную проверку знаний в классе,

испытания - экзамены, учение легко может выступить для учащегося и как

такая личная проблема. Вместе с тем, поскольку учение протекает как система

заданий или уроков, задаваемых учителем, учение может выступить для

учащегося как задача, в основном по своей мотивации сводящаяся к

выполнению своих обязанностей перед учителем, перед школой и, далее,

перед государством, которое вводит обязательное обучение и требует, чтобы

будущие граждане его учились, либо перед родителями, поскольку они

принимают к сердцу неуспехи и успехи ребенка в учебе, либо, наконец, на

высших ступенях развития, и как обязательство перед самим собой -

использовать для собственного самоусовершенствования предоставленные

для этого возможности. Во всех этих последних случаях приобретение знаний

в процессе учения превращается как бы в средство, в способ - или по

крайней мере также в средство или способ - разрешения задач, которые,

выходя за пределы учебной деятельности как таковой, преобразуют для

учащегося внутренний смысл разрешаемых им в ходе учебы задач. На разных

этапах развития иные мотивы оказываются - закономерно - наиболее

эффективными побуждениями для активного включения подрастающего в

учебу. Существенная задача педагога заключается в том, чтобы найти на

каждом этапе развития наиболее адекватные для учащегося мотивы,

соответственно преобразуя и переосмысляя задачу, которую он ставит перед

ним. Сознательность учения предполагает, во-первых, осознание оснований и

смыслового содержания осваиваемых в процессе учения положений, в

противоположность формальному, механическому заучиванию пустых

формул и необоснованных положений: она существенно проявляется также в

мотивах учения, в отношении учащегося к учению и тому, чему он обучается.

Для того чтобы учащийся по-настоящему включился в работу, нужно сделать

поставленные в ходе учебной деятельности задачи не только понятными, но и

внутренне принятыми им, т. е. чтобы они приобрели значимость для

учащегося и нашли, таким образом, отклик и опорную точку в его

переживании.

Уровень сознательности существенно определяется тем, насколько

личностно значимым для учащегося оказывается то, что объективно,

общественно значимо. Не подлежит сомнению, что, с одной стороны,

предполагая понимание объективно значимого содержания науки, искусства и

т. д., такое личностное отношение к объективно значимому в свою очередь

существенно обусловливает его освоение и понимание.

Для того чтобы дети и вообще люди учились сколько-нибудь усердно и

эффективно, у них должна быть какая-то заинтересованность в учебе или

интерес к ней. Это может быть непосредственный интерес к учению и к

предмету учебы;

это может быть и в какой-то мере обычно бывает и опосредованный

интерес к учебе, связанный с более или менее ясным сознанием того, что она

дает.

В одних случаях этот опосредованный интерес носит характер чисто



личной заинтересованности в тех преимуществах, которые может дать более

высокий образовательный ценз. В других случаях на передний план

выступают общественные мотивы. В одних случаях выступает на передний

план непосредственный интерес к знанию, в других - желание учиться очень

отчетливо опосредовано общественными мотивами, желанием вооружиться

знаниями для дальнейшей общественно полезной деятельности, для того,

чтобы строить социализм, и т. д. Сплошь и рядом непосредственный и

опосредованный интересы к учению оказываются до такой степени

взаимосвязанными, что очевидной становится невозможность чисто внешним

образом их противопоставлять.

В качестве иллюстрации приводим ответы на вопрос о том, что

побуждает школьников учиться, полученные при опросе учащихся

ленинградских школ.

"Хочу ни от кого не зависеть" (VII класс).

"Хочу помочь своим родителям" (VII класс).

"Учусь, чтобы мне в будущем было интересно жить, чтобы я могла

заниматься интересной профессией и мне было бы не скучно" (VIII класс).

"Учусь для того, чтобы приносить пользу другим, но и вместе с тем я

буду приносить пользу и себе. Буду умнее, развитее. Да здравствует учеба!.."

(VI класс).

"Если ничего не будешь знать, ничего не уметь делать, то незачем

жить" (VIII класс). <...>

Наряду с этим нельзя, наконец, не отметить, что маленьких детей

влечет сначала в школу не как таковой интерес к знаниям, а

привлекательность нового для них строя школьной жизни, общество старших

товарищей и т. п.

Мотивы, которые определяют преобладание интереса к тому или

иному предмету, многообразны. В основном они сводятся к следующим.

1. Непосредственный интерес к самому содержанию предмета, к тому

содержанию действительности, которое в нем отражается.

"Физика и химия привлекают меня, так как эти предметы раскрывают

передо мной законы природы, строение окружающих меня предметов, машин

и вообще всего непонятного в природе" (VII класс).

"Литературу и историю я люблю, потому что путем изучения этих

дисциплин я сталкиваюсь с людьми, их жизнью, борьбой, мыслями" (VIII

класс).


Этот интерес к самому предмету бывает в некоторых случаях

настолько сильным и стойким, что учащийся оказывается в состоянии

отделить самый предмет, его интересующий, от неинтересного его

преподавания.

"Из предметов, преподаваемых в этом году, мне больше всего

понравилась физика, особенно электричество, как бы убого оно у нас ни

преподавалось" (VII класс).

2. Интерес вызывает характер той умственной деятельности, которой

требует предмет.

"Больше всего привлекает математика, ее точность рассуждения" (VII

класс). "Всегда интересовался математикой, физикой и литературой и вообще

предметами, требующими некоторой последовательности мысли" (X класс).

3. В некоторых случаях интерес вызывается или по крайней мере

подкрепляется соответствием склонностям подростка, а также тем, что данные

дисциплины хорошо ему даются.

"Имею способности к рисованию и потому люблю его" (VII класс).

"Люблю музыку, так как я великолепно пою" (VII класс).

"Меня интересовали алгебра и естествознание: алгебра - потому, что

я много занимался и хорошо ее понял; зоология - потому, что ее хорошо

объяснял педагог" (VII класс).

Здесь отчетливо выступает своеобразная диалектика интересов и

деятельности; если, с одной стороны, интересы побуждают к деятельности в

соответствующем направлении, то оказывается, что, с другой стороны,

успешная деятельность, направленная на овладение определенным предметом,

вызывает или повышает интерес к нему.

Ученик может плохо заниматься, потому что у него нет интереса к

занятиям, и он может утратить интерес к занятиям, потому что он стал в силу

тех или иных условий плохо заниматься. Эффективность работы как фактор,

стимулирующий интерес, выступает в наглядной форме в замечании

учащегося VI класса, который мотивирует свой интерес к металлообработке

тем, что на металлообработке "видишь, как под твоими руками из

бесформенного куска материала создается вещь".

4. Опосредованный интерес к предмету вызывается, далее, связью его с

намеченной в будущем практической деятельностью.

"В этом году меня больше интересуют география, зоология и химия.

По всем этим предметам у меня "отлично". Эти предметы меня очень

интересуют, так как я в дальнейшем хочу быть агрономом" (VII класс).

"Интересуюсь литературой, так как сам пишу стихи и хочу быть

писателем" (VI класс).

Существенной психологической проблемой является изучение

динамики интересов, их развития, распада, перемещения в ходе обучения.

В вышецитированных материалах имеется ряд относящихся к этому

вопросу показаний, свидетельствующих о сдвигах и интересах,

обусловленных ходом обучения. В одних случаях перемещение интересов

вызвано самым фактом появления нового предмета. Неоднократно в

высказываниях учащихся прямо встречаются такие заявления об интересе к

тому или иному предмету: "Раньше не было этого предмета, я не знал его,

теперь он у нас преподается и заинтересовал меня".

В других случаях появление одних интересов и исчезновение других

мотивируются качеством преподавания.

"В этом году меня особенно интересовали математика, география и

история. Меня предметы эти заинтересовали, потому что хорошие педагоги

хорошо разъясняют, преподают урок на интересном и конкретном материале"

(VII класс). <...>

Наконец, сдвиги в интересах к тому или иному предмету наблюдаются

в связи с развитием способностей учащихся. По мере продвижения к старшим

классам все чаще выступает интерес к математике, к наукам, требующим

логической работы мысли, в то время как в младших классах относительно

более силен интерес к конкретному описательному и повествовательному

материалу. Эти сдвиги интересов связаны с развитием способностей, в

частности с ростом способности к рассуждению, к отвлеченному

теоретическому мышлению. Развитие же способности к отвлеченному

теоретическому мышлению в свою очередь связано с овладением в ходе

обучения системой теоретического знания и обусловлено им.

ОСВОЕНИЕ СИСТЕМЫ ЗНАНИЙ

Освоение системы знаний, соединяющееся с овладением

соответствующими навыками, является основным содержанием и важнейшей

задачей обучения.

Американская психология в соответствии с господствующими в ней

механистическими установками свела всю проблему учения (learning) и

обучения (teaching), по существу, к одной лишь выработке навыков.

Выработка навыков, конечно, тоже входит существенной частью в задачи

обучения. Очень важно, чтобы учащийся не только знал правила математики

(арифметики, алгебры и т. д.), но и умел решать математические задачи, чтобы

он не только умел вывести основные приемы их решения, но и достаточно

быстро и бегло ими владел, нужно, следовательно, чтобы у учащегося

выработались соответствующие навыки. Традиционная психология уделяла

этой проблеме далеко не достаточное внимание, между тем практическое

значение ее бесспорно. Разработка психологии учебных навыков составляет

существенную часть общей психологии обучения.

Однако психология учения никак не может быть сведена к проблеме

навыков, да и сама проблема навыков никак не может быть правильно

разрешена и даже поставлена вне связи с проблемой усвоения знаний.

Процесс прочного усвоения знаний - центральная часть процесса

обучения. Это психологически очень сложный процесс. Он никак не сводим к

памяти или к прочности запоминания. В него включаются восприятие

материала, его осмысливание, его запоминание и то овладение им, которое

дает возможность свободно им пользоваться в различных ситуациях, по-

разному им оперируя, и т. д.

Каждый из этих процессов является компонентом в сложном и все же в

известном смысле неразложимом, едином процессе учения, который

совершается как двусторонний и социальный по своему существу процесс

передачи, сообщения и усвоения знаний.

Это совершенно конкретно сказывается на любом этапе или звене

усвоения знаний. Ни один из них нельзя правильно понять, если исходить из

того, что учение и обучение - это два различных процесса ("ученик учится и

учитель учит"), которые могут рассматриваться независимо друг от друга.

Уже при восприятии учебного материала налицо не сам по себе материал, с

одной стороны, и воспринимающий его - с другой, а 1) ученик,

воспринимающий материал, сообщаемый ему учителем, 2) учитель, который

его сообщает, обработав его определенным образом, и 3) материал, который

передается от одного к другому, сообщается одним - учителем и

воспринимается другим - учеником.

Восприятие материала - это восприятие знаний, которые были

выработаны людьми и которые педагог передает учащемуся, обрабатывая их

определенным образом, вместе с тем и материал, поскольку он обработан

учителем, является отчасти передатчиком его мыслей ученику. То, как

материал воспринимается, существенно зависит от того, как он подается; то,

как он осмысливается и усваивается, - от того, как он излагается.

Вообще, первый и основной принцип правильной трактовки

восприятия, мышления и прочих психических процессов в той специфике,

которую они приобретают в учебной деятельности учащегося, заключается в

том, что они являются стороной по существу своему двустороннего процесса

обучения. Этим прежде всего процесс восприятия (и точно так же мышления

и т. д.) в учебной деятельности существенно отличается от "функций" или

процесса восприятия, каким он представляется, когда он изучается вне

конкретной деятельности. Восприятие, запоминание, мышление учащегося и

т. д. формируются в самом ходе обучения.

В процессе усвоения знаний выделяется несколько теснейшим образом

взаимосвязанных моментов, или сторон, как-то: первичное ознакомление с

материалом или его восприятие в широком смысле слова, его осмысление,

специальная работа по его закреплению и, наконец, овладение материалом - в

смысле возможности оперировать им в различных условиях, применяя его на

практике. Эти моменты могут быть отнесены к различным стадиям процесса

учения, поскольку для каждого из них в ходе учебной работы выделяется

особый этап, на котором ему должно быть уделено особое внимание. Однако

эти этапы, или стадии, нельзя внешне противопоставлять друг другу, так как

анализ фактического протекания процесса усвоения знаний при рационально

организованном обучении показывает, что каждый из вышеотмеченных

моментов, как осмысленное восприятие материала и прочное его закрепление,

зависит от всех этапов процесса обучения, от начального до конечного.

Прочность усвоения знаний зависит не только от последующей специальной

работы по их закреплению, но и от первичного восприятия материала, а

осмысленное его восприятие - не только от первичного с ним ознакомления,

но и от всей последующей работы, включая и повторительную работу,

специально предназначенную для закрепления знаний. Это не исключает того,

что каждому из моментов, входящих в процесс усвоения знаний, может и

должен быть специально посвящен особый этап учебной работы.

Прежде всего есть все основания выделить начальный этап первичного

ознакомления с материалом. От этой первой встречи учащегося с учебным

материалом зависит очень многое. Иногда уже на этом этапе материал может

привлечь и вызвать стремление глубже в него проникнуть, иногда он может

точно так же сразу оттолкнуть; первые встречи иногда бывают решающими.

Воспринять материал - это всегда значит в той или иной мере его

осмыслить и так или иначе к нему отнестись. Поэтому восприятие материала

непрерывно связано с процессом его осмысления. Для того чтобы восприятие

материала было полноценным, даже вообще сколько-нибудь осмысленным,

работа мысли, направленная на его осознание, должна не только следовать за

первичным восприятием учебного материала, но и предварять его.

Восприятие учебного материала всегда обусловлено теми предпосылками,

которые были созданы до его восприятия и создаются в процессе восприятия.

Это проблема апперцепции, говоря языком традиционной психологии.

Педагоги, на практике убеждаясь в значении подготовки учащегося к

восприятию учебного материала, недаром, часто вопреки психологам,

обнаруживают склонность к этому понятию апперцепции. За ним

действительно стоят педагогически очень значимые факты. Эти факты

должны быть учтены. Но само понятие апперцепции давало по большей части

неправильное их истолкование, поскольку апперцепция представлялась либо

как какая-то заложенная в душе сила или активность, извне формирующая

инертный материал (Г. В. Лейбниц, В. Вундт), либо как в ней отложившаяся

"масса представлений" (И. Ф. Гербарт). Между тем в действительности

апперцепция, т. е. осмысленное и активное восприятие материала, возникает

отчасти в результате подготовительной работы, подводящей к восприятию

нового материала в определенной системе, отчасти же в самом процессе

восприятия в результате такой его подачи, которая, выделяя в нем

существенное, выявляя его связи с предыдущим, создает установки на

надлежащее восприятие материала. Другими словами, для нас апперцепция

или то, что этот термин в действительности обозначает, - это не только и не

столько предпосылка, сколько и результат рационально организованной

перцепции - восприятия материала. Вместе с тем апперцепция не сводится к

сумме, агрегату или массе перцепции или представлений, она включает

активное сознательное отношение личности к воспринимаемому, которое не

исчерпывается содержанием представлений.

Как бы ни было осмысленно восприятие материала при первичном

ознакомлении с ним, по большей части требуется дальнейшая работа по более

глубокому раскрытию его смыслового содержания и проникновению в него.

Это осмысление материала включает в себя все мыслительные процессы:

сравнение - сопоставление и различение, анализ и синтез, абстракцию,

обобщение и конкретизацию, переход от конкретного, единичного к

отвлеченному, общему и от абстрактного, общего к наглядному, единичному

- словом, все многообразие процессов, в которых совершается раскрытие

предметного содержания знания в его все более глубоких и многосторонних

взаимосвязях. В зависимости от характера материала - описательного,

повествовательного, объяснительного - и эти процессы приобретают тот или

иной, более или менее своеобразный, характер.

Этой работе мысли над материалом обычно должно быть уделено

особое место и время вслед за первичным ознакомлением с ним; притом

завершающая работа по подведению итогов этой работы мысли совершается

часто более успешно, если она отдалена известным интервалом от первичного

восприятия материала и ознакомления с ним. Но вместе с тем она никак не

должна целиком отодвигаться на какую-то последующую стадию; ее

начальные этапы должны быть включены в само восприятие материала и даже

в известном смысле предварять его, подготовляя осмысленное первичное его

восприятие; мыслительная работа должна, таким образом, охватывать

восприятие материала со всех сторон: предваряя его, в него включаясь и над

ним надстраиваясь.

Как хорошо ни был воспринят и осмыслен учебный материал, для

прочного его усвоения нужна по большей части дополнительная специальная

работа, особенно в тех случаях, когда учебный материал содержит более или

менее значительное количество фактов, дат, цифровых данных. Однако было

бы в корне ошибочно ставить прочность усвоения знаний исключительно в

зависимость от последующей работы над материалом, отрывая ее от

первичного его освоения. Первые основы для прочного усвоения знаний

закладываются в первичном восприятии материала. Прочность усвоения

знаний существенно зависит от подачи нового материала учащимся.

Прочность усвоения и запоминания, которую по большей части склонны

целиком относить за счет повторения, существенно обусловлена характером и

качеством изложения, в котором материал преподносится учащимся (в лекции

или уроке учителя, в учебнике).

Экспериментальное исследование этой зависимости запоминания

учебного материала от характера изложения, проводившееся нашей

сотрудницей А. Г. Комм, отчетливо ее вскрывает.

Анализ изложения педагога и воспроизведения учащихся и их

сопоставление дают возможность в самом изложении педагога вскрыть

причины различной запоминаемости учебного материала и сделать ряд

выводов о том, какие моменты в изложении особенно благоприятны для

хорошего запоминания.

Так, даваемая вначале общая установка содействует закреплению тех

частей изложения, которые с ней связаны; она сама запоминается, если

реализуется в изложении и закрепляется в обобщающем, подводящем итоги

заключении. В данном случае в изложении учителя исходная установка (о

роли практических задач, приведших вавилонян к занятию астрономией и

геометрией), не будучи проведена через изложение, естественно выпала из

воспроизведения большинства учащихся.

Излагая данные, касающиеся астрономических наблюдений и

изобретения календаря вавилонянами, педагог дал стройный и логический ход

рассуждения, но в дальнейшем не четко разграничил в изложении эту

научную линию от мифологических представлений. В результате материал,

данный в связном, четком, развернутом ходе переплетающихся и нечетко

расчлененных линий, имел несовершенное воспроизведение, в котором

сбивчивость первичного изложения более или менее значительно

усугублялась.

Наглядные моменты, не дающие цельного образа, и образ, не

включенный органически в главное русло мысли, не запечатлелись, так что не

всякая образность и наглядность, а лишь образность и наглядность,

органически объединенные с основным, стержневым, смысловым

содержанием материала, оказывают действительно плодотворное влияние на

усвоение материала. <...>

На основании анализа экспериментальных данных можно

сформулировать ряд положений, выражающих в конкретной форме

зависимость запоминания материала от формы его изложения. Но в настоящей

связи существеннее, чем эти частные положения, для нас тот общий, с

несомненностью установленный факт, что воспроизведение того или иного

материала существенно зависит от характера его изложения: основы прочного

усвоения материала закладываются в процессе первичной его подачи.

Это положение имеет не только теоретическое, но и практическое

значение, потому что недооценка его, связанная с тенденцией ставить

усвоение знания в зависимость почти исключительно от последующей работы,

часто приводит к недооценке работы педагога над изложением материала -

первого основного звена в его работе.

В частности, та мысль, что изложение педагога должно строиться с

учетом запоминаемости материала, еще далеко не осознана.

Выявление значения первичного освоения материала никак не должно

исключать значимости последующей работы по его закреплению. Это была бы

позиция столь же, если не еще более неправильная, чем та, которая отрицает

или преуменьшает значение первого этапа - восприятия материала. Притом

так же, как на первом этапе закладываются основы не только для понимания,

но и для прочного запоминания материала, так же на последующих этапах

идет работа не только над запоминанием, но и над более глубоким

осмыслением материала. Само повторение при правильной организации

является все более углубленным осмысливанием материала. Чем осмысленнее

и активнее работа по повторению, тем больший эффект она - при прочих

равных условиях - дает и в смысле прочности усвоения.

Таким образом, определенное место в целях прочного усвоения знаний

должно быть отведено повторительному воспроизведению, служащему

специально для закрепления знаний. Прочность запоминания зависит не

только от повторения, поскольку существенное влияние на нее оказывает

характер изложения и первичное восприятие материала, но она зависит и от

повторения. Механистическая педагогика, солидарная с механистической

ассоциативной психологией, придавала решающее значение самому факту

повторения как средству закрепления механических, ассоциативных связей.

Между тем в действительности повторение имеет также и даже прежде всего

иное значение. Повторение материала может быть повторной проработкой,

осмысливанием, а иногда и переосмысливанием материала. Этим не

исключается и второе значение повторения как средства закрепления

ассоциативных связей.

Вопрос о значении повторения не может решаться абстрактно,

независимо от характера подлежащего закреплению материала. Бывает

материал, который достаточно понять, осмысленно воспринять, чтобы

запомнить его надолго, если не навсегда. "Правила - чего их заучивать, они

сами запоминаются", - ответил ученик IV класса на вопрос, запомнил ли он

одно грамматическое правило. Другой материал - географические названия,

цифровые, статистические данные и т. п. - никак нельзя запомнить на

основании одного лишь понимания. В таких случаях и приобретает особое

значение повторение как таковое. В связи с этим известное значение

приобретает и вопрос о правильной организации повторения.

Наряду с повторительным воспроизведением существенное место в

деле прочного усвоения знаний принадлежит и свободному воспроизведению.

Необходимость свободно воспроизвести, самому изложить материал вообще

очень активизирует его осмысление. В процессе изложения неизбежно

совершаются проверка, самоконтроль, выявляются места, требующие

дополнительного уяснения. Уточняя, формулируя свою мысль, человек

формирует ее; вместе с тем он прочнее ее запечатлевает. Экспериментальное

исследование показывает, что первые собственные формулировки, в которые

отливается усваиваемый материал, запечатлеваются очень прочно (см. главу о

памяти).


Теоретический смысл и объяснение этого факта мы усматриваем в том,

что в процессе собственного изложения заметно активизируется процесс

осмысления материала.

Поэтому та речевая форма, в которую материал отливается в момент

особенно активного его освоения, особенно прочно с ним срастается; эта

форма становится естественной формой его существования.

Из этого факта следуют важные педагогические выводы: 1) поскольку

собственное изложение так прочно запечатлевается, необходимо использовать

его в целях прочного усвоения знаний, включив его существенным звеном в

организацию учебной работы; 2) вместе с тем, поскольку собственные

формулировки имеют значительную тенденцию к закреплению, необходимо,

очевидно, тщательно готовить первое самостоятельное воспроизведение

материала учащимся, чтобы избежать устойчивых ошибок.

Не нужно, однако, представлять себе эту устойчивость первой версии,

первоначальных формулировок как некий стихийный, фатальный факт

(каковым он, как нам кажется, представляется у некоторых авторов, его

отмечавших). Этот факт закономерный, но не фатальный. Он является

функцией осмысления и потому может быть изменен переосмысливанием.

Как показывают исследования, в результате нового осмысливания материала и

собственное изложение может существенно реконструироваться.

Собственное воспроизведение материала учащимся целесообразно не

приурочивать к моменту, непосредственно следующему за восприятием

материала, а дать ему сначала несколько отлежаться. Экспериментальные

исследования свидетельствуют о том, что наилучшее воспроизведение имеет

по большей части место не непосредственно вслед за первым восприятием

материала, а через некоторое время (2-3 дня) после него.

В процессе усвоения знаний нередко приходится сталкиваться с таким

положением, что материал запечатлелся как будто прочно, а овладение этим

материалом стоит все же не на высоком уровне. Это сказывается прежде всего

на воспроизведении материала; более или менее точное и полное, оно, однако,

сковано заученным текстом; свободная реконструкция материала, иная

планировка, новое построение материала в связи с той или иной специальной

целью оказываются недоступными. У младших детей это наблюдается сплошь

и рядом. Поэтому одна из задач в процессе усвоения знаний заключается в

том, чтобы от стихийной, спонтанной, непроизвольной реконструкции

материала при его воспроизведении, которая одна только до сих пор была в

поле психологического исследования, перейти к сознательной,

преднамеренной реконструкции, психологические закономерности которой

явились предметом наших экспериментальных исследований (ср. главу о

памяти).


Важно, чтобы учебный материал прочно запечатлелся, но этого

недостаточно. Подлинное освоение - это и овладение, умение оперировать

усвоенным материалом в соответствии с различными задачами, которые могут

встать при использовании приобретенных знаний в теоретических и

практических целях. Необходимость такого овладения знаниями должна

учитываться и предусматриваться педагогом на протяжении всего процесса

учения. В этих целях необходимо на всем его протяжении стремиться к

максимальной сознательности усвоения, строить всю работу в соответствии с

этой целью. Но по большей части нельзя будет ограничиться лишь попутным

разрешением этой задачи. Необходимо выделить для этого какое-то

специальное звено в обучении. Этой цели служат различные виды

самостоятельной работы учащихся. К числу их относятся и различные виды

упражнений - решение математических (арифметических, алгебраических,

геометрических) задач, грамматические упражнения, разборы и т. п. Этот

процесс применения теоретических знаний, правил и т. п. к разнообразному

материалу при правильной его организации приводит к двоякому результату:

с одной стороны, к выработке соответствующих умений, навыков, а с другой

- и к более глубокому осмысливанию и усвоению применяемых таким

образом знаний.

Вопрос о применении знаний к практике и его роли в обучении - это

не только и не просто вопрос об упражнении как многократном выполнении

одной и той же деятельности с целью закрепления знаний; это вопрос и о

специфическом способе научения или овладения знаниями в процессе

деятельности, направленной непосредственно не на учение (или, что то же, на

упражнение в целях научения), а на другие практические цели.

В процессе такой деятельности не просто закрепляются те знания,

которые были приобретены в специальной учебной деятельности, а

приобретаются новые стороны или качества знаний, которых первый способ

- собственно учебы - дать не может. Так, выучить можно тот или иной

запас слов лишь как систему знаков; подлинными словами, принципиально

отличными от условных знаков, они могут стать для субъекта лишь в

результате практики, когда они включаются в живую жизненно

мотивированную деятельность субъекта и начинают функционировать в ней.

Основное значение практики, как такого способа научения, при котором

научение включено в деятельность, непосредственно направленную на иную

практически значимую цель, заключается в том, что она включает

приобретение знаний и умений в жизненный контекст, в котором знания и

умения обретают иные качества. Завершающие этапы обучения, дающие

подлинное мастерство в какой-либо деятельности, достигаются именно таким

путем - в процессе выполнения деятельности: лишь реально исследуя в ходе

работы, выполняемой не только в учебных целях, а с тем, чтобы разрешить

определенную проблему, человек овладевает подлинным мастерством

исследования. И так в любой деятельности. Работая, учиться,

совершенствоваться, чтобы, учась и совершенствуясь, работать, - таков путь,

ведущий к мастерству.

Процесс учения в конкретных закономерностях его протекания

существенно зависит от характера конкретного учебного материала. В

зависимости от последнего может изменяться как удельный вес и

соотношение различных его звеньев, так и характер каждого из них. Так,

работа по осмыслению материала и по закреплению знаний, в частности

повторение, будет играть, как отмечалось выше, различную роль в

зависимости от характера материала. По-разному будет протекать и само

запоминание разнородного материала. Как показало проведенное под нашим

руководством исследование Чистякова (на усвоении материала физики в VIII

классе средней школы), запоминание фактов и запоминание формул и законов

подчиняется различным закономерностям, так же как запоминание различного

рода дат, опытов и т. п.

Существенно изменяется характер процесса учения и в зависимости от

различных ступеней развития учащихся. Учет индивидуальных и возрастных

особенностей является одним из основных принципов дидактики; крупнейшие

представители педагогики (Я. А. Коменский, Ж.-Ж. Руссо, И. Г. Песталоцци,

К. Д. Ушинский и др.) всегда это подчеркивали. Дидактика строится на основе

общих закономерностей познания, но познание само развивается; на

различных ступенях умственного развития единый в многообразии своих

форм процесс познания, процесс непрерывного перехода от незнания к

знанию, от менее полного и адекватного ко все более полному и адекватному

знанию протекает на различном уровне и в различных формах.

Систематическая - школьная - учеба как основная деятельность

связана с определенным периодом в жизни подрастающего человека. Она

может начаться лишь тогда, когда в результате дошкольного воспитания,

включающего в себя тоже - пусть как подчиненный момент - некоторое

обучение, ребенок достигает известной ступени развития, когда ему

становится доступен новый тип мотивации деятельности - установка на

результат, сознание обязанностей, способность принять на себя задание; когда

более или менее значительный удельный вес могут приобрести у него

познавательные интересы и известного уровня достигают его познавательные

возможности. Школьный возраст кладет начало новому типу отношений

ребенка к миру, к себе и своим обязанностям и новому типу познания. Это

период опосредованного познания, когда ведущую роль в развитии ребенка

начинает играть систематизированный общественно-исторический опыт,

обобщенный в системе научного знания.

Таким образом, время школьной учебы представляет собой

специфический период в жизни подрастающего человека, и специфический

характер носит в этот период организованное в процессе обучения познание

ребенка. Однако школьный период тоже не однороден, и в течение школьного

возраста ребенок проходит различные ступени развития.

В соответствии с этим изменяется на различных ступенях и характер

каждого из четырех выделенных нами этапов процесса учения и их

соотношение. Так, характер и роль первого этапа - восприятия учебного

материала - на различных ступенях существенно меняется: в младшем

школьном возрасте еще очень велик удельный вес чувственного восприятия. С

этим связано особое значение принципа наглядности в системе начального

обучения. При этом задача наглядного обучения в школе заключается все же

не в том, чтобы, культивируя, закреплять рабскую зависимость мышления

ребенка от чувственного восприятия, а в том, чтобы, развивая в процессе

обучения мышление ребенка, помочь ему перейти к активной работе мысли по

осмыслению бытия. В старшем школьном возрасте значение наглядности

сохраняется, но характер и роль ее изменяются:

в единстве чувственной наглядности и отвлеченного теоретического

знания все большим становится относительный удельный вес последнего; на

основе приобретенных знаний и более развитого мышления само наблюдение

становится более обобщенным и самостоятельным.

Существенные сдвиги происходят и в остальных звеньях процесса

учения - в осмыслении, закреплении знаний и овладении ими. В процессе

осмысления материала все больше развивается способность переходить из

фактического плана в план теоретический, в область все более широких

теоретических обобщений;

закрепление знаний (их запоминание) приобретает все более

осознанно-логический характер как по содержанию, так и по приемам; в

младшем школьном возрасте наблюдается обычно большая зависимость

учащегося от учебного материала; воспроизводя его, он склонен всегда

сохранять структуру подлинника; ему очень трудно дается

реконструирование, перекомбинирование; у младшего школьника простое

закрепление материала заметно преобладает над подлинным овладением,

выражающимся в способности применять свои знания, используя их в

различных условиях. У старшего школьника для этого имеются все

возможности; если они не реализуются, вина за это падает исключительно на

постановку обучения.

Усвоение как знаний, так и навыков, вообще весь ход учения

существенно обусловлен теми специфическими отношениями, которые

складываются у ученика в процессе обучения к учебному материалу, к

учителю, к самому учению.

Специфическое отношение к учению - это ответственное отношение.

Учение - это выполнение определенных заданий, подготовка уроков.

Самоконтроль, соблюдение дисциплины, способность отложить развлечения

или отказаться от них, чтобы подготовить урок, вовремя выполнить все

задания, - все это требует воли, характера, по крайней мере известных черт

его. Через обучение совершается и воспитание; обучение формирует не только

те или иные способности, но и личность в целом, ее характер и

мировоззрение.

Человек учится и должен учиться, повышая свою квалификацию,

совершенствуясь, и тогда, когда он включается в трудовую деятельность. Но в

школьные годы учению принадлежит особая роль; к этому периоду во всей

полноте применимо положение: ребенок развивается, обучаясь. В этот период

учение является основным видом деятельности, в которой формируется

человек.


В труде, игре и учении - в них всех совместно и в каждом из них по-

своему и проявляется, и формируется личность. Психическое содержание

труда, игры и учения - это психическое содержание личности в труде, игре и

учении. Так же как исследование сначала аналитически выделенных

психических процессов переходит в исследование психической стороны

деятельности, в которую они объективно входят, так и исследование

психической стороны деятельности, различных видов ее переходит в

исследование психических свойств личности, которая в этой деятельности и

проявляется, и формируется.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   23


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница