Основы философии


Феномены человеческого бытия



страница17/63
Дата01.01.2018
Размер4.68 Mb.
ТипУчебное пособие
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   63

3. Феномены человеческого бытия


«Человек — всего лишь тростник, слабейшее из творений при­роды, – писал Б. Паскаль, — но он — тростник мыслящий. Чтобы его уничтожить, вовсе не надо всей Вселенной – достаточно дуновения ветра, капли воды. Но пусть даже его уничтожит Все­ленная, человек все равно возвышеннее, чем она, ибо сознает, что расстается с жизнью и что слабее Вселенной, а она ничего не сознает» (92. С. 169).

В этих знаменательных словах французского мыслителя под­черкивается величие человеческой мысли. «Только мысль возносит нас, а не пространство и время, в которых мы — ничто».

Человек — существо, которое сознает свое место во Вселенной, и пока жив, сохраняет это сознание. Важно не только то, что человек может активно воздействовать на окружающий мир и по­знавать его, хотя и это само по себе заслуживает уважения. Куда важнее то, что ему известно свое собственное отношение к миру, т.е. известно свое собственное бытие, образ которого он постоян­но пытается воссоздать, стремясь определить основные феномены человеческого существования: страх, страдание, зло, труд, наси­лие, любовь, игра, но, в первую очередь — смерть (или бессмер­тие).

По загадочному капризу судьбы самый ранний дошедший до нас отрывок из сочинений античных философов был посвящен этому последнему, но по сути важнейшему феномену человеческо­го бытия и гласил следующее: то, что нас порождает, по необхо­димости приводит к гибели (Анаксимандр). Это универсальный закон: все предметы — камни, деревья, животные, люди, — об­ретшие свободу индивидуального существования, тем самым предопределены к гибели и разрушению.

Вся последующая философия была буквально пропитана этой мыслью Анаксимандра — ни Платон, ни Аристотель, ни Плотин не смогли бы без нее ничего создать. Наше сознание не хочет принимать неизбежности смерти. Человек не может не видеть ро­кового и неотвратимого могущества сил разрушения, он принима­ет их как факт, но протестует против их права, надеясь каким-либо образом уйти из-под их власти. В своих упованиях, надеждах, мечтаниях каждый из нас как бы ставит себя над ними, побеждает их. И тем ненавистнее становятся для современного человека фактологичность и необходимость смерти, сохранившей и перед лицом науки свой священный ужас и свою тайну.

Дисгармония культурного сознания достигает максимума. Человек жаждет уверовать в то (бессмертие), во что он уверовать уже не в силах, ибо власть научных истин над ним слишком велика. Наши полумистические упования вступили в непримиримое противоречие с нашей рассудочностью и нашими знаниями, ибо мы утратили ту цельность мировосприятия, которой обладали люди античности или средневековья.*


* Древние греки спокойно принимали ту истину, что никого из живущих нельзя считать счастливым. Человек отдан во власть неведомой судьбе, люди преходящи как листья в лесу. Забывать о мере возможностей человека — гордыня, которая обязательно приведет к глубокому падению.
Счастливы люди, легко утратившие под гнетом научных «истин» религиозные чувства, – счастливы в своей ограниченности. Еще более счастливы те, кому сила религиозного духа позволяет презирать ироническое отношение науки к индивидуальному существованию. Тяжелее всего тем из нас, чья душа не чужда рели­гиозных исканий, но чей разум не может отречься от научной логики. Принятие смерти как окончательного и необратимого результата любого бытия приводит их к непримиримому религиозно-логическому конфликту. Если нет бессмертия, то зачем добро, справедливость и сам Бог? В чем его могущество, всеведение, если Он не спасает нас? Весь мир кажется им царством зла и смерти, в котором судьба человека – быть жертвой страха, ужаса и отчаяния. Это не мир, а ад, в нем «все позволено», ибо он изначально несправедлив к человеку, и поэтому позволительно отвечать злом на зло.

Известны различные типы религиозных и философских систем, стремившихся победить ужас смерти: спиритуалистическое учение о бессмертии души; мистико-пантеистические надежды слиться с божеством-природой, идеалистическое учение о бессмертии идей, христианская вера в воскресение целостного человека и т.д.

Биологи утверждают, что смерть — это цена, которую нужно платить за дифференциальное развитие. Жизнь только потому и получает индивидуализированную форму, что живущее умирает. Смерть, к которой мы приговорены законами эволюции, т.е. при­родными закономерностями, может переживаться человеком только как нечто индивидуально-личностное, как личностная трагедия. Даже Фрейд, утверждавший, что открыл глубочайший инстинкт человека — стремление к собственной смерти, одновременно подтверждал хорошо известный в психологии факт: никто по настоя­щему в свою собственную смерть до конца не верит. Это связано, видимо, с тем, что человеческая смерть непостижима для нас именно как конец всего сущего. Рационально осознать пустоту небытия, царство мертвых, осмыслить уход в «ничто» до конца невозмож­но. Поэтому смерть как темная устрашающая сила неумолимо от­крывает человеку прежде всего самого себя, сталкивая его со своей собственной судьбой, и поэтому становится мощнейшим стимулом человеческой мысли.

Именно смерть нуждается в философии, которая, по утвержде­нию Аристотеля, и происходит из «меланхолии», не из болезнен­ной тоски, но, как бы мы сейчас сказали, из тоски естества. Спо­собность различать бытие и небытие, истину и ложь, добро и зло – в этом основная сила человека; мыслящий тростник удивитель­ным образом может возвыситься над болотом заданного ему бы­тия.

Но враждебность вещного мира индивидуальной форме бытия человека может спровоцировать его и на бунт, на решимость не смиряться с «абсурдной» по отношению к нему действительнос­тью, не принимать общий для всех жребий. Становление подобно­го «бунтующего» сознания замечательно описал А.Камю. Когда нас спрашивают, о чем мы думаем, и мы искренне отвечаем «ни о чем», то это означает, что пустота нашей души становится красно­речивой. Привычные декорации обыденной жизни начинают ру­шиться. «Подъем, трамвай, четыре часа в конторе или на заводе, обед, трамвай, четыре часа работы, ужин, сон; понедельник, втор­ник, среда, четверг, пятница, суббота, все в том же ритме — вот путь, по которому легко идти день за днем. Но однажды встает вопрос "зачем?". Все начинается с этой окрашенной недоумением скуки. "Начинается" — вот что важно. Скука является результа­том машинальной жизни, но она же приводит в движение созна­ние. Скука пробуждает его и провоцирует дальнейшее: либо бес­сознательное возвращение в привычную колею, либо окончатель­ное пробуждение. А за пробуждением рано или поздно идут след­ствия: либо самоубийство, либо восстановление хода жизни...

Изо дня в день нас несет время безотрадной жизни, но насту­пает момент, когда приходится взваливать ее груз на собственные плечи. Мы живем будущим: "завтра", "позже", "когда у тебя бу­дет положение", "с возрастом ты поймешь". Восхитительна эта непоследовательность — ведь в конце концов наступает смерть. Приходит день, и человек замечает, что ему тридцать лет. Тем самым он заявляет о своей молодости. Но одновременно он соот­носит себя со временем, занимает в нем место, признает, что нахо­дится в определенной точке графика. Он принадлежит времени и с ужасом осознает, что время — его злейший враг. Он мечтал о завтрашнем дне, а теперь знает, что от него следовало бы отречь­ся» (34. С. 29-30).

Люди по разному могут переживать конечность своей жизни, находить различные формы отношения к ней: от тупого смирения до сознательного самоотрицания. Э.Хемингуэй считал, что все, чем увлекается человек, все к чему он стремится, служит наркоти­ком, позволяющим выжить и забыть о неизбежном. К этому нар­котику относится и религиозная забота о спасении души, и нако­пительство, и секс, и алкоголь, и азартные игры. А в настоящее время таким опиумом народа стал телевизор.

Для философии «послесмертие» небытие человека остается «несхватываемой» проблемой, так как абсолютное небытие, то что противоположно нашей жизни, «ничто», по сути дела немысли­мо, а мысль — единственный инструмент философа. Почему не­мыслимо? Всякая идея есть идея чего-либо, всякое чувствование – чувствование чего-то; «ничто» не есть что-либо, следовательно, мыслить абсолютное «ничто» значит ничего не мыслить, а чувст­вовать «ничто» значит оставаться бесчувственным. Нам доступна мысль только об отсутствии, исчезновении. Когда мы думаем о том, чего (или кого) не стало, мы мыслим, в сущности, о том спектре действительности, из которого выпало исчезнувшее. Сле­довательно, мы можем мыслить только отсутствие чего-либо и самих себя, анализирующих это отсутствие. Абсолютное «ничто» нево­образимо и немыслимо, поэтому разум человека беспомощен пе­ред загадкой «небытия».

Самую героическую попытку переосмыслить смерть предпри­нял русский философ Н.Ф.Федоров. По его мнению, смерть — это очевидный природный враг людей. Поэтому главная задача человечества раз и навсегда уничтожить ее, закрыв людям путь в пропасть «небытия». Для этого должно все силы сосредоточить на решении двух проблем: добиться личного бессмертия и воскре­сить каждого из живших на планете (93. С. 53—95). Возможно ли это, если исходить из принципа необратимости времени?

Второй аспект человеческого бытия, имеющий наибольшее жизненное значение для каждого из нас, — есть вопрос о свободе нашей воли. Свободно ли мы действуем или мы обречены только реагировать на внешние воздействия и сигналы внутренних про­грамм нашего организма? Действительна или иллюзорна та воз­можность выбора, которая, как нам кажется, всегда в нашем рас­поряжении? Могу ли я делать то, что хочу, и является ли это «хочу» действительно моим желанием? Действительно ли я свободен или моя свобода есть только незнание тех условий, которые предопределяют мои действия? Или это, может быть, действительно осознанная необходимость? Хороша такая свобода!

Моральные последствия положительного или отрицательного решения этой проблемы сделали ее одним из центральных вопросов всякого философствования. Иногда кажется, что это одна из тех проблем, удовлетворительное решение которых как будто бы не по силам человеческому разуму.

Трудность этой проблемы не в формулировке, а в том, что самые неопровержимые логические доводы (например, Л. Н. Толстого) в пользу того, что свобода воли невозможна, оказываются чем-то неубедительными.

Действительный смысл вопроса о свободе состоит в том, способны ли мы творить нечто новое, когда действуем, или же творчество невозможно? Это в сущности вопрос о том, можно ли рассматривать человеческое бытие как способ творческой деятельности (прежде всего культурной) или нет?

Свобода человека — это прежде всего возможность и способность творческого самовыражения. Далеко не все действия, которые мы совершаем и которые в совокупности образуют нашу индивидуальную жизнь, - свободны. Более того, очень трудно выделить из наших жизней тот или иной отдельный поступок и сказать о нем, что он обладает тем, чего нет у других свободой.

Если анализировать каждое из наших конкретных действий с точки зрения его средств и целей, то детерминистическая аргументация окажется неизбежной. Все можно обосновать совокупностью или физических или психологических причин. О свободе можно говорить только в той степени, в какой наши поступки личностно обусловлены, когда в них целостно выражена наша личность.

Свободу воли как способность к самопроизвольным творческим актам нельзя отождествлять со свободой выбора, которую отрицают детерминисты и признают индетерминисты. Свобода воли — это сущность нашей жизни, индивидуальной формы человеческого бытия, само выражение индивидуального характера нашей жизни.

Конечно, и сама индивидуальность в значительной мере сформирована внешними условиями, но она не есть нечто внешнее для нас: она — мы сами. Реальная жизнь дает нам очень мало возможностей реализовать способность к творческому самовыражению. Обычно человеческая жизнь состоит из поступков почти автоматических, из привычных условностей, которые подобно толстой коре облегают нашу «свободную» сущность. Только в моменты кризисов, духовных потрясений, трагических ситуаций и прозрений мы как-будто пробиваемся через эту кору, именно тогда наше подлинное «Я» определяет наши действия и именно тогда мы по-настоящему свободны. Следовательно, правомерно все же утверждение: в своей последней глубине человеческая жизнь и сознание свободны.

Человечество – это триумф самой жизни как целого. Об этом прекрасно сказал А. Бергсон. «С нашей точки зрения, жизнь в ее целом является как бы огромной волной, которая распространяется от центра и которая почти на всей окружности останавливается и превращается в колебание на месте: в одной только точке препятствие было побеждено, толчок прошел свободно. Этой свободой и отмечена человеческая форма» (94. С. 237-238).

В числе многих определений человека встречается и определение его как существа, испытывающею страх. Но в принципе это можно сказать про все живое. Страх животных еще ужаснее. Страх связан с опасным, подверженным угрозам положением жизни в нашем мире. Человек не исключение. Страх является и одним из основных параметров его бытия. Страх вообще лежит в основе жизни. И чем совершеннее, чем индивидуализированнее жизнь, тем больше опасностей ей грозит. Сама борьба за существование, которой полна жизнь, предполагает страх.

Формы страха многообразны и противоречивы. Можно не бояться смерти, но страшиться насмешек соседей, быть храбрым идеологом и испытывать страх перед материальными сторонами жизни. Бывают люди храбрые физически и трусливые морально, и наоборот.

Неисчислимое количество бессмертных насилий и жестокостей, также как и подвигов, порождены страхом. Террор как бы соединяет страх тех, на кого он направлен, и тех, кто к нему прибегает. Известно, что одержимый манией преследования не только боится сам, но и начинает преследовать других. Самые страшные люди тe, кто одержим страхом.

В философии экзистенциализма (особенно у Хайдеггера) различают два вида страха: страх как реакция на конкретную угрозу и страх (точнее ужас) перед жизнью как таковой. Метафизический «ужас», вызываемый самим способом человеческого существования, – одна из основ всего духовного творчества человека.

Страх правит социумом. Всякая власть (по природе своей) основана на страхе, на нем вообще и была замешена общественная жизнь. Страх автоматически порождает ложь, так как зачастую подменяет собой истину. Страх связан не только с ложью, но и с жестокостью. Жестокими делаются не только те, которых страшатся, но и те, которые страшатся.

Страх испытывают все люди. Связанные с ним переживания легко воспроизводятся, часто всплывают в сновидениях. Страх – самая опасная из всех эмоций, он иногда приводит к смерти: люди, как и животные, могут в буквальном смысле умереть от страха.

Страх нельзя рассматривать только как негативную сторону бытия. С эволюционно-биологической точки зрения страх является предупреждающим сигналом, может укреплять социальные связи и т.п. Страх сделал возможным само возникновение человеческой культуры (через табуирование, утверждение авторитетов, становление культов).

По сути человеку не дано выйти за границы двух главных страхов: страха жизни и страха смерти. С ними связано осознание вины, раскаяние, стремление к искуплению.

В чисто индивидуально-психологическом плане страх может замедлить темп нашего мышления, сделать его более узким по объему и фрагментарным по форме. В зависимости от своей интенсивности страх переживается как предчувствие, неуверенность, полная незащищенность и т.п. Появляется чувство недостаточной надежности, опасности или надвигающегося несчастья. Человек ощущает угрозу своему телу, своему «Я», своей идентичности, социальному статусу.

Страх поднимается из самих глубин человеческой психики. Сознание скорее увеличивает страх, ему сознание во многом обязано своей интенсивностью, остротой мышления. Страх неотделим от страдания, он переживается как страдание и он есть боязнь страдания. Так мы приходим еще к одному феномену человеческого бытия – страданию.

Бердяев утверждал, что суждение: «Я страдаю, значит, существую», – вернее и глубже декартовского «Я мыслю, следовательно, существую». В утверждении Бердяева есть доля истины. Страдание неотделимо от самого способа существования личностного сознания. Страдание связано не только с животной стороной бытия индивида, но и с его духовностью, свободой, личностным началом. В сущности, можно согласиться со знаменитым тезисом, что страдание самый несомненный для человека фактор его существования. С мукой человек рождается, с мукой умирает. Третий ключевой момент — болезнь, самое большое зло из того, что постоянно подстерегает человека. У психоаналитиков есть основания говорить о травматизме рождения, об испуге и тоске, которые испытывает человек, появляясь в этом мире: всякая жизнь, достигшая индивидуализации, обречена на страдание.

Страдание — основная тема всех религий, так как в нем человек находит путь от одиночества, ощущения покинутости, богооставленности к общению с Богом. С одной стороны, человек (как и все живое) находится во власти страхов, охвачен мукой и ужасом, но одновременно он же способен творить, совершать героические подвиги, переживать минуты вдохновения, экстаза. В этом и заключается двойственная (единство высшего и низшего) при рода человека, что отмечается во всех вариантах теологического понимания его сущности.

Почему так страдает человек в этом мире? И возможно ли оправдание Бога при таком количестве страданий? Таковы основные темы духовных поисков в русской культуре. Жалость к страдающим, сострадание страдальцам сначала переживались как богооставленность (проклятье Божие), а затем и привели одних к богоборчеству, к попыткам радикально изменить («исправить») способы земного бытия людей, а других – к призывам к духов ному преображению.

Наиболее понятен характер страданий, связанных с человеческим телом, которое ставит пределы нашим бесконечным стремлениям: оно болеет, стареет, умирает. Классический религиозный тезис: тело проклято, наслаждения, которые оно дает, иллюзорны, а его страдания – подлинны; основной фон жизни – забота и страдание. Но и достаточно светская культура в своем высшем духовном достижении — древнегреческой трагедии – приходит к выводу о том, что лучше бы человеку и совсем не рождаться. Гёте и Толстой считаются самыми удачливыми из гениальных людей своего времени, но первый сказал, что за всю жизнь у него было всего несколько счастливых часов, а второй неоднократно помышлял о самоубийстве.

Но, с другой стороны, не случайно оказываются обреченными на страдание в первую очередь люди с тонкой душевной организацией, глубокими чувствами и обостренной совестью. Развитие мысли, утонченность переживаний обусловлены большей чувствительностью к боли, т.е. известной предрасположенностью к страданию. С некоторыми оговорками можно согласиться с утверждением, что несчастье, страдание, зло пробуждают в страдающем человеке внутренние духовные силы, открывают ему путь к творчеству. Уместно вспомнить А. Тойнби, считавшего, что положение древнегреческого трагика Эсхила «познание приходит через страдание» выражает «один из фундаментальнейших духовных законов» (66. С. 139).

Без боли и страданий люди легко скатились бы до уровня самодовольных полуживотных, ставших ненужными ни себе, ни природе (таков путь современной потребительской цивилизации). Чтобы избежать страдания, одни готовы потерять собственную индивидуальность, подавить сознание. В этих целях они хватаются за наркотики и алкоголь, оглупляющее телевидение, бессмысленный спортивный азарт и т.д.

Но есть и иной способ отношения к своему страданию усилить его, чтобы тем самым (как это не кажется странным) меньше страдать. Это психологический парадокс, но психология уверенно подтверждает правоту подобной экзистенциальной диалектики, сознательное увеличение своей боли способно ослабить силу ее переживания. В определенных случаях страдание становится для человека источником положительных эмоций.

Можно говорить о двух источниках страданий. Один связан преимущественно с внешними социальными и материальными сторонами бытия. Уничтожение социального угнетения, эксплуатации, обеспечение всем людям права на труд и достойное существование, распространение просвещения, медицинских и технических знаний – все это средства, защищающие человека от такого рода страданий.

Но в духовном плане важнее тип страданий, неотъемлемый от нашего бытия, который связан с трагическими основами самой жизни. Нельзя устранить основной трагический конфликт: человек суть духовное существо, заключающее в себе устремленность к бесконечности и вечности, но поставленное в ограниченные условия существования в этом мире.

Страдания от ожидания смерти, страдания от любви, конфликтов, непонятности собственной судьбы и собственного предназначения, от уязвленного самолюбия, неудач, разочарований: страдания oт насилия, ревности, бессмысленной случайности; наконец, страдания от страха перед всем этим, от неисправимости собственных поступков – таковы многообразные формы страданий, порожденные не материальными условиями бытия, а самим бытием человека. Поэтому утопичны любые упования на прогресс как способ убрать страдание из мира бытия. Все надежды на идеальную модель социального устройства не более, чем утопия, так как основаны на непонимании фундаментальной истины: страдание — одно из духовных условий человеческого существования.

Страдания, боль, страх, смерть – все это внешне «уничтожительные» модусы человеческого бытия. Что же дает возможность человеку постоянно преодолевать те границы, которые ему казалось бы поставила его собственная природа. Как могло едва ли не самое уязвимое для невзгод существо овладеть «сверх-человеческими» возможностями? На этот вопрос нет простого ответа. Но несомненно, творческая свобода, которой обладает только чело век, связана с его способностью самому каждодневно «создавать» свою особую, еще не существующую действительность, способностью, которая называется фантазией.

Фантазия — универсальная сторона нашей психики: она одинаково присуща чувству и мысли, связана и с интуицией и с ощущениями. Фантазию можно рассматривать и как нечто изначальное в человеке и в то же время как последний и самый смелый продукт соединения всех его способностей. «Поэтому фантазия... наиболее яркое выражение специфической активности нашей психики. Она является прежде всего творческой деятельностью, дающей ответы на все вопросы, на которые ответ возможен: она – мать всяких возможностей и в ней жизненно слиты внутренний мир с миром внешним» (86а, С .85).

Несомненно, сила воображения относится к основным способностям человека. Она проявляется в наших сновидениях, полубессознательных грезах, открытиях и изобретениях, делая возможным созидание мира культурных ценностей. Фантазия действует практически повсеместно: она укоренена даже в нашем самосознании, определяя тот образ, который складывается у нас о себе. Фантазия определяет отношение человека к смерти. Она наполняет нас страхом или надеждой, направляет и окрыляет всю предметную деятельность, таится во всяком проекте будущего, во всяком идеале и всяком идоле.

Благодаря фантазии мы можем хотя бы иногда освободиться от унылой «фактичности» нашего существования, от неумолимых требований того, что Хайдеггер назвал «здесь-бытием», можем забыть на время невзгоды и бежать в более счастливый мир грез. Конечно, и фантазия может стать своего рода духовным наркотиком, но только она открывает столь привлекательный для нас путь к возможному как таковому, к общению с тем, что «может быть». Поэтому фантазия одновременно и опасное и благодатное достояние человека, без нее наше бытие было бы безотрадным и лишенным творчества, т.е. перестало быть человеческим.

К основным экзистенциальным актам человека относится и игра, феномен тесно связанный с фантазией, для которой игра является сферой непосредственного проявления. Игра столь же изначальна, как и труд, смерть, любовь, боль. Она существенным образом определяет как бытийный склад человека, так и способы понимания им собственного бытия. Игру можно назвать исключительным достоянием человека. Только существо, способное соотнести себя с реальностью, может как бы пребывать в промежутке между действительностью и возможностью, что и предопределяет сущность игры.

Игра знакома каждому, но, как утверждал Гегель, знакомое еще не есть познанное. Как раз то, что кажется нам привычным и само собой разумеющимся, порой наиболее упорно ускользает от какого бы то ни было понятийного постижения.

Игра объемлет практически все. Она вершится как человечес­кая деятельность, соединяющая реальность и воображаемое. Че­ловек как человек всегда участвует в игре. Ради чего? Игра дает особый тип наслаждения своей свободой, своим простором для действия и мысли, для эксперимента в свое удовольствие.

Игра — фундаментальная особенность нашего существования, которую не может обойти ни один вариант философской антропо­логии. Уже чисто эмпирическое изучение разнообразных культур позволяет выявить следы явной и замаскированной игры в самых различных сферах жизни, обнаружить множество интересных образцов игрового поведения. Игра присутствует как у пигмеев, так и у жителей урбанизированных мегаполисов.

Все элементы социума опутаны игрой, да часто ею и являются («короля играет свита»). Игре как и любви действительно все возрасты покорны: от ребенка в песочнице, до взрослых дядей в политике и стариков, в одиночестве раскладывающих бесконеч­ный пасьянс.

Понятийный анализ сущности игры затруднен, так как слова не в силах передать ее главное содержание и чистую жизненную непосредственность. Осмысливая игру, мы невольно разрушаем эту непосредственность. Это неразрешимое противоречие между экзистенцией и сознанием, между мышлением и бытием. Игра знает правила, но требует целостности, единства «Я», его полной, непо­средственной включенности в процесс. Игра самодостаточна, это дарящее наслаждение настоящее, «непредумышленное свершение».*


* См.: Финк З. Основные феномены человеческого бытия // Проблемы чело­века в западной философии. М., 1988. С. 360-362.
Игровое удовольствие — не только удовольствие в игре, но и удовольствие от нее, от смешения и искусственного переплетения всех элементов нашего существования. С игрой связаны шутка, юмор, ирония, дающие человеку своеобразную возможность внут­реннего освобождения, так как смеяться над собой может только свободное существо. Можно играть в любовь, похороны, помино­вение мертвых, в президентство и демократию. И это не искаже­ние главных феноменов нашего бытия. Речь идет о возможностях существования, нашей свободе по отношению к самим себе. Поэ­тому «человеческие» корни всех культов, религий, мифов, всех видов художественного творчества уходят в игровую способность человеческого рода, в бытийный феномен игры.

Многообразие и противоречивость бытия человека таковы, что его нельзя втиснуть в самую изощренную систему понятий, определений и описаний. Философское понимание человека никогда не станет чем-то однозначным именно потому, что единый ответ на этот вопрос исключается предельной противоречивостью наше­го бытия. С одной стороны, трудно отбросить уничижительные оценки тех, кто, подобно Ницше, считает человека «еще не опре­делившимся животным», или, подобно А.Гелену, склонен согла­шаться с тем, что некоторые фундаментальные внешние свойства человека представляют собой стабилизировавшиеся на всю даль­нейшую жизнь свойства эмбриона.*


* См.: Гелен А. О систематике антропологии // Проблемы человека в запад­ной философии. С. 174—176.
Но нельзя только в животных сторонах жизни человека, в био­логических элементах его бытия искать решение его проблем. Страсть, жизненный порыв, «воля к жизни» не ведут ни к чему другому, кроме самих себя, т.е. стремлению жить любой ценой, даже ценой попрания тех ценностей, которые и придают бытию человека смысл. Напротив, высший акт самоутверждения личнос­ти заключается в жертвенности, в том, чтобы принять страдание и смерть, но не изменить своему человеческому призванию. Наше бытие и становится в высшей степени человеческим именно тогда, когда мы начинаем понимать, что «Я», личностное начало являет­ся чем-то большим, чем собственная жизнь. Таков парадокс: чело­век обретает себя как личность, только теряя себя как биологичес­кую особь.

Исключительное значение, приписываемое ныне биологичес­ким (здоровье, жизнь) и экономическим (полезность, организо­ванность) ценностям, связано с тем, что они постоянно находятся под угрозой. Однако признавая животрепещущую актуальность этих проблем, не следует переоценивать их значение. Конечно, необходимо, чтобы любой, самый обыкновенный индивид имел возможность избежать социальной или психологической нищеты и получил доступ к высшим ценностям. Вместе с тем, удовлетво­рительное решение биологических и экономических проблем, что обычно именуется счастьем, не может быть высшей ценностью. Самые благополучные с этой точки зрения общества свидетельст­вуют, к какому духовному застою и нравственному маразму они могут привести. Трудно даже представить, какой взрыв отчаяния и безумной паники ожидает их, если это благополучие окажется под угрозой.

Взятое само по себе, счастье как бы «зажато в тиски» между индивидуальным эгоизмом и зависимостью от коллектива: либо мое спокойствие любой ценой, либо счастье под опекой государст­ва, либо то и другое одновременно. В любом случае отказ от свободы ради эгоизма или безопасности побуждает человека к от­ступничеству от своего предназначения и, что еще хуже, ставит его на путь предательства самому себе.

Существует очень много людей, писал Фромм, ни разу в жиз­ни не испытавших счастья. Но нет таких, кто бы ни разу не стра­дал. Поэтому любовь людей друг к другу нераздельно связана с сочувствием. Где нет любви, там не может быть сопереживания, сострадания. Противоположность сопереживанию — равнодушие, безразличие, в которых Фромм видел патологическое состояние шизоидного характера. Речь идет о действительно одном из двух важнейших модусов подлинно человеческого существования — сострадании, любви к людям, каждому из тех, кто вместе с нами и так же, как и мы, обречен нести свой крест в этом мире. А то, что называют любовью к индивиду, нередко оказывается всего лишь зависимостью. «Кто любит лишь одного единственного человека, не любит никого» (71. С. 387).

Вторым модусом подлинного человеческого бытия следует на­звать свободу. Лучше всего об этом написал Сартр. «Мы одино­ки, и нам нет извинений. Это и есть то, что я выражаю словами: человек осужден быть свободным. Осужден, потому что не сам себя создал; и все-таки свободен, потому что, однажды брошен­ный в мир, отвечает за все, что делает».*
* См.: Сумерки богов. М., 1989. С. 327.
Сострадание, сочувствие, единение с теми, кто образует чело­веческую реальность нашего бытия, с теми, с кем нас объединяет историческая память, общность языка, веры, почвы, судьбы, т.е. со своим этносом; и свобода как способность творить понимание, выбирать, принимать на себя ответственность за все, с чем или с кем мы связаны. Вот то в человеческом бытии, что позволяет со­хранять надежду: веру в себя и надежду на себя. Ибо нет у чело­века других оснований для надежды.


Каталог: TEST
TEST -> Лекция Русь между Западом и Востоком (XIV-XV вв.) Часть 1 Почему Русь оказалась между Западом и Востоком? Запад
TEST -> Наука и ее роль в современном мире
TEST -> Лекционный комплекс по дисциплине «История и философия науки»
TEST -> Тесты по философии
TEST -> Материалы к интернет-тестированию по социологии История
TEST -> Тесты для проверки самостоятельной подготовки студентов 1 курса социологического факультета мгу им. М. В. Ломоносова по курсу «Общая социология»
TEST -> Генезис философии
TEST -> Методы социологического исследования
TEST -> 1. Философское учение о бытии это: (Выбрать один правильный ответ)


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   63


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница