Онтологические границы семиозиса в процедурах коммуникации, познания и понимания



страница14/18
Дата12.02.2018
Размер0.5 Mb.
ТипАвтореферат диссертации
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   18
Во второй главе «Семиотическая природа процедур познания» теоретически обосновано семиотическое выражение проблемы познания, приведена методика построения семиотической схемы познания и коммуникация, показаны способы семиотического определения понятий знания и истины.

Первый параграф второй главы «Семиотическая схема прямого познания. Гносеологические и коммуникативные знаки» содержит анализ познания, понимаемого в качестве процедуры интериоризации внешнего человеку мира средствами его познавательной способности. «Внешний мир» представлен данными чувственного восприятия (явлениями в смысле И.Канта), а «познавательная способность» – конечным рядом инстанций человеческого сознания, представляющих или репрезентирующих эти чувственные данные. В свете истории теории познания наиболее экономной является интерпретация этого ряда репрезентирующих инстанций сознания в виде иерархии трех ступеней познания, последовательно трансформирующих внешнюю человеку действительность. Начиная с античности и вплоть до А.Шопенгауэра эти три ступени обозначаются как чувственное восприятие, рассудок и разум.



Чувственное восприятие

→ Объект

Рассудок

→ Предмет

Разум

→ Понятие

Задача заключается в том, чтобы представить познание в широком смысле как семиотический процесс, т.е. такой, в котором объект, предмет и понятие являются знаками, свойства которых описываются семантически, синтаксически и прагматически. Э.Кассирер, одним из первых поставивший задачу выражения гносеологии в терминах семиотики, определил функцию познания как «формирование мира (Gestaltung zur Welt), образование единой смысловой взаимосвязи и объективной целостности воззрения», где «создавая знаки, сознание всё больше освобождается от непосредственного субстрата ощущения и чувственного восприятия»18. Следуя представляемому Э.Кассирером кантианскому способу мышления, можно было бы сказать, что деятельность чувственного восприятия в качестве первого соприкосновения человека с миром представима через процедуру обозначения: сущее или мир как он есть на самом деле или вещь в себе есть денотат или обозначаемое; содержание чувственного восприятия или реальный мир как мы его видим, или явление есть сигнификат или означаемое; органы чувств, позволяющие человеку осуществлять процедуры чувственного восприятия, есть знаковое средство или знак.

Ступень рассудочной деятельности, определяемой в терминах семиотики, существенно отличается от ступени чувственного восприятия наличием коммуникативной составляющей и включением момента собственно языка. Предмет – это чувственное восприятие, остановленное или схваченное в языке, где под языком понимается процедура символизации, имеющая индивидуально-всеобщий или индивидуально-социальный, то есть коммуникативный характер.

Сказанное однако не может быть интерпретировано таким образом, что язык совпадает с рассудком или что синтаксис языка предоставляет сознанию правила «образования и преобразования» для предметов. Ц.Тодоров удачно отмечает, «язык – это не запас слов, а механизм»19, что в наших терминах подразумевает язык в виде механизма осуществления предметов по отношению к объектам. Лишь в границах такой предпосылки можно допустить модель извлечения из языка самих способов опредметчивания объектов сознания, как это делается в классических версиях структурализма (подразумевающих ещё и наличие общего для всех коммуницирующих индивидов способа объективации сущего): наиболее обсуждаемой в этой связи является редукционистская теория Б.Уорфа, согласно которой сознание – это языковое сознание20. Эта гипотеза лингвистической относительности рассыпается, будучи описанной через ситуацию перевода, ведь само переключение между языками в сознании, например, работающего в кабине синхрониста невозможно описать синтаксическим правилом какого-либо естественного языка – и уже по этой одной причине нельзя принять тезис о тождестве грамматики языка и организации рассудочной ступени сознания. Однако если понимать рассудок как осуществление (или «задание», «Setzen») объектов чувственного восприятия через опосредование языковыми структурами, тогда появляется возможность крайне продуктивного структурного анализа самих языковых механизмов (того, что фактически дано и эмпирически, и логически) как рассудочных механизмов (того, что дано исключительно логически или «изобразительно»). Можно было бы выразиться проще: нет никаких иных источников, позволяющих анализировать структуры рассудочной деятельности, кроме грамматики языка.

Представим в терминах семиотики ступень разумной деятельности сознания, предоставляющую в наше распоряжение понятия. Пока семиотически выраженная ступенчатая процедура репрезентации выглядит так: на первой ступени знаковым средством является орган восприятия (зрение, слух, осязание, обоняние, вкус), на второй ступени – фонемы и более сложные фонологические единицы для слуха, системы зрительных образов для зрения, наборы аналогичных и сложно выразимых обыденным языком паттернов для осязания, обоняния и вкуса; означаемым является соответственно содержание восприятия и сумма языковых отношений; денотатом – сущее и объект. Поскольку разумная деятельность есть рефлексия, а понятие – её конкретный механизм, где «конкретность» подразумевает выраженность, постольку знаковым средством понятия необходимо должен выступать некоторый языковой знак как предмет, сформированный деятельностью рассудка, однако в остальном – и это метафизическое допущение, фактически спекуляция – понятие не является языковым и определимо в терминах любого языка лишь косвенно. Мы допускаем, что обозначаемым понятия является то в сознании, что обсуждается в истории философии как «точки интенсивности» М.К.Мамардашвили, «предельные образы» Э.Гуссерля, «врождённые идеи» Р.Декарта или «последние истины» Аристотеля в смысле интерпретации Дж.Реали и Дж.Антисери. В духе платонизма (как абсолютного идеализма или средневекового реализма) этот ряд можно было бы продолжить в терминах как античных, так и средневековых философов: «первовещество», «эйдос» или «бог» в онтологическом доказательстве Св.Ансельма как «то, выше чего ничто не может быть помыслено»21. Нередукционистская точка зрения на определение денотата понятия как знака разумной деятельности сознания выражает себя в требовании учёта связи человека с «абсолютным», где само это абсолютное рассматривается как обозначаемое понятия. Таким образом допуская, что знаковым средством понятия выступает языковой знак или группа таких знаков предметной ступени, денотатом – отмеченный невербальный момент сознания, можно утверждать, что сигнификат понятия раскрывает специфически человеческое содержание, выражающее отношение Я к себе.

Представляя познание в виде семиотического процесса и используя для него семиотическую модель описания, можно говорить о гносеологическом субстрате осуществления функции знака и тем самым – о гносеологическом знаке. Термин «гносеологический знак» в данном случае используется как термин языка-объекта, т.е. обозначает не способ или традицию говорения о познании, но деятельность познания как таковую, безотносительно к способам её объяснения в разнородных метаязыках, известных истории философии. Термин «знак» исторически возник как способ описания в первую очередь коммуникативных процессов, однако следует отграничить собственно языковой знак от гносеологического: именно этой цели и служит термин «коммуникативный знак», также употребляемый как термин языка-объекта.



Второй параграф второй главы «Семиотическая схема косвенного познания. Внутреннее восприятие» Рефлексия или самоописание сознания в виде осуществляемого конкретным индивидом процесса косвенного познания подразумевает осуществлённый акт прямого познания, уже обеспечивший сознание индивида некоторым содержанием (набором сигнификатов объекта, предмета и понятия). Всякий раз, когда осуществляется процедура самоописания, собственное сознание субъекта должно быть представлено ему как прошлое и внешнее сознание, то есть как действительность бытия. Поскольку эта действительность бытия в рефлексии есть новый объект, денотатом которого является сигнификат уже имеющегося понятия, постольку рефлектирующее сознание извлекает этот новый объект, расчленяя имевшееся в его распоряжении содержание. Фактически рефлексия подразумевает так называемый «топос встречи самого себя», тематизируемый в художественной литературе, начиная с Гомера, как «возвращение домой»: в данном случае это подразумевает, что результат рефлексии для познания будет представлен как комбинация и пеереозначивание результатов прямого познания. В очевидном случае рефлексии как определении языка, сознания или бытия человек определяет не язык, сознание или бытие как таковые, но сигнфикаты понятий как объективированное косвенным познанием сущее, то есть как абстракции или образы языка, сознания и бытия, схваченные в остановке прямого познания. Для обозначения этой процедуры остановки прямого познания мы пользуемся термином «внутреннее восприятие» по аналогии с чувственными восприятием, осуществляющим обозначение сущего как гипотетическую «остановку» внешней реальности, лежащей за границей человеческого сознания.

Конкретизировать разницу между объектом чувственного восприятия и объектом внутреннего восприятия в историко-философском смысле проще всего через разницу между объектом наук о природе и объектом наук о духе в смысле В.Дильтея: собственно сами эти типы наук отличаются друг от друга исключительно объектом. Науки о природе имеют целью объяснение объектов чувственного восприятия и метод «объяснения» подразумевает возможность предметного схватывания и учёта эмпирических закономерностей. Науки о духе имеют целью объяснение объектов внутреннего восприятия как объективированных сигнификатов понятий и метод «понимания» подразумевает невозможность некоммуникативного (то есть в общем случае некосвенного) схватывания и учёта неэмпирических закономерностей.

Очевидно, что объект внутреннего восприятия, если речь идёт о познании, должен быть опредметчен некоторым языком или рассудком (хотя и проблематично утверждать актуальность деятельности рассудка для опредметчивания объектов внутреннего восприятия в том же виде, что и для объектов чувственного восприятия), а сам этот языковой знак должен в предельном смысле стать планом выражения некоторой точки интенсивности, формируя такое содержание, в котором схвачено содержание понятия, регулирующего прямое познание.

Третий параграф второй главы «Семиотическое выражение проблемы истины. Проблема денотата высказывания для реципиента» содержит анализ способов фиксации отношения конкретного знака к другим знакам или незнаковой действительности в синтагматическом (горизонтальном) или парадигматическом (вертикальном) аспектах, то есть анализ вопроса об истине. Применение теории истины к семиотической схеме репрезентации подразумевает учёт разницы между гносеологическими и коммуникативными знаками как знанием, истинность которого устанавливается только одним субъектом (так, что он об этом может сообщить прямо или косвенно) с помощью эмпирической или логической проверки, и знанием, истинность которого определяется «принципом герменевтической доверительности», реализуемым в отношении сообщения другого субъекта. Применение теории истины существенным образом зависит от того, нуждается ли истинность группы знаков в обосновании системой прагматических презумпций только гносеологического характера или должна включать презумпции в том числе и коммуникативного характера. В общем случае определение истинности знания в коммуникативном плане зависит от того, отправителем или получателем является субъект знания.

Корреспондентская теория может быть реализована как определение семантики гносеологических знаков, денотат которых не определён механизмом репрезентации, то есть для знания-знакомства в платонистской интерпретации, включающей возможность непосредственного контакта с сущим эмпирического и идеального типа. «Истинным» в этом случае может быть назван сигнификат знака как содержание знания или то, что мы знаем. Отсюда необходимо следует, что корреспондентская теория истинности описывает такие содержания сознания (такие сигнифкаты знаков), истинность которых не может быть проверена с помощью коммуникативных (языковых, предметных) знаков: это «истинное» содержание знания для объекта чувственного или внутреннего восприятия обозначается языком как денотат, для прямо или косвенно образованного понятия выражается в виде содержания метафорического высказывания.

Когерентная теория для гносеологического знака может быть представлена двояким образом, синтагматически и парадигматически, как определение в первом случае места знакового средства в ряду прочих знаковых средств, допускаемых синтаксисом соответствующей ступени репрезентации (чувственного восприятия, внутреннего восприятия или разумной деятельности) и как определение во втором случае места данного знака в иерархии или последовательности ступеней репрезентации. Прагматические теории для гносеологического знака можно выразимы как требование наиболее экономного способа представления понятий.

В отношении коммуникативного знака (который в подавляющем большинстве случаев имеется в виду при введении понятия истины) принято считать, что три измерения семиозиса можно рассмотреть как эквиваленты трёх типов теории истины22, так что понятие истины эквивалентно понятию значения. Такого рода аналогия может быть продуктивной лишь с учётом того обстоятельства, что свойство «иметь значение» (и даже нет разницы, считается значением знака его денотат или сигнификат), характеризует знак как таковой, функционирующий на уровне предмета как объектный язык, как метаязык, обозначающий знаки объектного языка, и как язык вторичной моделирующей системы; а свойство «быть истинным» представляет для коммуникативного знака определённую набором прагматических презумпций характеристику его употребления а) с точки зрения обозначения денотата, б) с точки зрения места занимаемого им в ряду знаков его уровня места. В общем случае понятно, что знак может нарушать семантическое или синтаксическое правило, то есть быть ложным, но при этом оставаться знаком, то есть сохранять свойство обладания значением. Иными словами, объём понятия истинности входит в объём понятия значения и определяется им: отождествление понятий истины и значения допустимо лишь в том случае, когда истина понимается в виде определённого класса значений метаязыка – свойства «быть истинным» и «иметь значение» в равной мере являются внешними свойствами знака, однако свойство истинности может приписываться лишь некоторому классу значений, так что ложность (неистинность) не подразумевает отсутствия значения.

Поскольку понятие истины, во-первых, не может выступать полным эквивалентом понятия значения, а во-вторых, подразумевает рассуждение об истине (установление правил, в соответствии с которыми какое-либо высказывание является истинным) в контексте семантики и синтаксиса как наложение на них дополнительных границ, необходимо рассмотреть, способна ли семиотическая схема репрезентации удовлетворять объяснять возможность ложных значений. Сама по себе формулировка «ложное значение» в «корреспондентском» смысле применима только к знаку предметного уровня, поскольку понятно, что гносеологические знаки не в состоянии быть корреспондентски ложными для своего субъекта; в «когерентном» смысле «быть ложным» может быть как коммуникативный, так и гносеологический знак, что для последнего подразумевает физиологическое или психическое нарушение в способе организации знаковых средств, совокупность которых мы здесь рассмотреть не можем.

Анализ истинности или ложности для одной только семантики или одного только синтаксиса предмета невозможен, поскольку корреспондентская теория упирается в проблему общей логической формы, а когерентная подразумевает выводимость семантики из синтаксиса, что невозможно вне редукционизма по образцу семантики А.Тарского или метафизической схемы, задающей абстракцию общей логической формы, позволяющей семантике следовать из синтаксиса.

В контексте условие-истинностного подхода свойство ложности для семиотической схемы репрезентации подразумевает несовпадение (в случае, если речь идёт об обозначении объекта) сигнификата объекта и денотата предмета, свойство истинности – их совпадение. Соответственно, свойство истинности или ложности в простейшем случае – это вопрос применения предмета для обозначения объекта, то есть вопрос выполнения прагматической презумпции. Если Х не знает, какой цвет обозначается как «зелубый», и сталкивается с двумя утверждениями субъектов М и К, где М утверждает, «зелубость есть обозначение чувственного восприятия зелёного», а К – «зелубость есть обозначение чувственного восприятия голубого» и для Х ясно, что одно из утверждений в соответствии с законом противоречия ложно, то вопрос о применении обозначения «зелубый» к чувственному восприятию голубого или зелёного (как о признании истинности одного сообщения и ложности другого) вытекает не из утверждений М и К, но из отношения доверия Х к М и К.

Ответить на вопрос о возможности ложных высказываний, то есть представить ситуацию, в которой значение предложения не совпадает с условиями, при которых оно истинно (факт, о котором говорится в предложении, делает это предложение не истинным, но ложным), – значит сформулировать понятие незнания. «Незнание» для знака предметного уровня можно представить двояко, во-первых, как ситуацию наличия рассудочного знакового средства и отсутствия сигнификата чувственного восприятия, которое могло бы реализоваться в качестве его денотата (скажем, слово «кракозябр» подразумевает для подавляющего большинства реципиентов незнание обозначаемого); во-вторых, как ситуацию наличия сигнификата объекта или понятия и отсутствия знакового средства, которым можно было бы этот сигнификат обозначить (например, для большинства людей механизмы образования и функционирования понятий остаются невербализованными). Если знание представимо в качестве знака, то незнание представимо в качестве отношения знака предметного уровня к объекту или понятию.

Соответственно, ложность предмета (в корреспондентском смысле) есть способ фиксации незнания субъекта, то есть констатация нарушений в способе соотнесения денотата языкового знака и сигнификата объекта или понятия. Если это соотношение содержательно регулируется системой прагматических презумпций, то ложность есть нарушение прагматического правила, вызванное незнанием субъекта. Поскольку существенный объём знания носит коммуникативный характер, постольку его истинность принципиально определена прагматикой коммуникации и при анализе может быть раскрыта как ложность.


Каталог: common -> img -> uploaded -> files -> vak -> 2010 -> announcements -> filosof
filosof -> Социокультурные традиции в контексте становления и развития самосознания этноса
filosof -> Социальные потребности в системе координат
filosof -> Феноменология правовой жизни: методология и социально-философский аспект исследования
filosof -> Дискурс современного этапа социальноЙ эволюциИ в постнеклассической парадигме науки
filosof -> Теоретико-методологические основания современной культурной политики
announcements -> Роман в системе культурных парадигм (на материале немецкоязычного романа 1980-2000 гг.)
filosof -> Историческое сознание как проблема социальной онтологии
filosof -> Социально философские основания антропологии манипулирования
filosof -> Силовое принуждение в социальном процессе


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   18


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница