Однако уже в античности укрепилась классическая оппозиция между филологией и философией



страница1/7
Дата04.06.2018
Размер0.62 Mb.
ТипПротокол
  1   2   3   4   5   6   7

ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ

Государственное образовательное учреждение

высшего профессионального образования
«ЮЖНЫЙ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ»

Факультет филологии и журналистики




Рассмотрено и рекомендовано

на Ученом совете факультета филологии и журналистики ЮФУ

Протокол №_____

«____»______________2007 г.


Председатель Уч. Совета_________________


УТВЕРЖДАЮ

Зам. декана факультета филологии и журналистики

ЮФУ по учебной работе
__________________
«____»______________2007 г.


ЛИТОБЗОР
МЕЖДИСЦИПЛИНАРНЫЕ ПОДХОДЫ В

ФИЛОЛОГИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЯХ

Составитель – В.А. Минасова

Ростов-на-Дону

2007
По древности происхождения всего несколько понятий в западной культуре могут соперничать с филологией. Как известно, филология («любовь к словам»), термин греческого происхождения, изначально мыслилась как практическая дисциплина, освоение которой доступно только благородным мужам, способным к универсальному синтезу в слове. Именно так отзывался о филологе Цицерон, провозгласивший идеалом филолога самого Гомера.

Однако уже в античности укрепилась классическая оппозиция между филологией и философией. Сложившаяся к XX веку (преимущественно в западной культуре) система приоритетов – в большинстве современных энциклопедических словарей и справочников статья, посвященная филологии, отсутствует – имеет одним из источников жалобы Сенеки на якобы дилетантскую подмену высокой мудрости философии на пустую филологическую риторику.

Впрочем, любопытно, что среди текстов, завещанных античностью Средним векам, - мениппова сатира «Брак Меркурия и Филологии» Марциала Капеллы (V в.). В ней Меркурий избирает невестой смертную Филологию, просиживающую ночи над книгами. Брак дарует ей бессмертие и семь аллегорических даров, воплощающих сущность филологического учения: грамматику, риторику, диалектику, арифметику, геометрию, астрономию и гармонию. Данный свод «филологических практик» числился за филологией вплоть до XII века, времени возникновения первых университетов и «культуры манускриптов», трактующих филологию как практику изучения, комментирования и перевода классических текстов.

Значимость филологического изучения текстов варьировалась от века к веку, пока Дж. Вико в своем знаменитом труде «Основания новой науки об общей природе наций», не предложил новую концепцию истории культуры, связав ее с практикой создания текстов. «Ключи» к пониманию истории, по мысли Вико, лежат в тщательном исследовании языков, текстов, традиций (мифов, ритуалов, законов, поэтических форм). Таким образом, Вико восстановил центральную роль филологии в осмыслении документов истории и фундаментальных принципов гуманитарных наук. Начиная с эпохи романтизма филология занимала весьма заметную роль среди базовых университетских дисциплин, впрочем, трактуемой весьма разнообразно. Благодаря или вопреки Фр. Ницше, подвергшему сомнению само различение на «хорошую» и «дурную» филологию, к XX веку филология оказалась включенной широкий корпус гуманитарных исследований и онтологически связанной с самой идеей междисциплинарности. Возможно, именно максимально широкий спектр филологических идей и практик повлек за собой «исчезновение» самой филологии как системной науки в фундаментальных принципах дисциплин и подходов, выступающих под другими именами. В качестве примера отметим структурализм (методологическим основанием которого является лингвистика), охвативший науку в середине XX века, который оказался, пожалуй, последним в истории универсальным научным методом, распространенным на все области человеческого знания.

В настоящее время дисциплины, лежащие в области междисциплинарности филологии настолько разнообразны, что с трудом поддаются каталогизации. Тем не менее, отметим лишь некоторые вопросы, возникающие в современном филологическом познании и позволяющие судить о его изначальной междисциплинарности:

1) онтологический аспект: каково бытие текста, способ его существования? Философско-литературная герменевтика (В. Дильтей, М.Хайдеггер, Г.Гадамер, П.Рикер и др.) и философия языка на протяжении последних двух столетий активно обращаются к данной проблеме.

2) эпистемологический аспект: как происходит понимание текста, в чем его суть, истина (либо отсутствие таковой)? Спектр дисциплин, так или иначе включающий данный вопрос варьируется от герменевтики (Фр. Шлейермахер, Г.Гегель, Э.Д.Хирш и др.) до структурализма (Р.Барт, Кл.Леви-Стросс, Ю.Лотман и др.) и деконструктивизма (Ж.Деррида).

3) телеологический аспект: в чем цель текста, его функция в том или ином контексте? Марксистская литературная критика (особенно в ее «пролеткультовском» варианте) – крайний пример в данном отношении. Современные гендерные исследования, постколониальные штудии, изучение прагматики текста имеют очевидную междисциплинарную природу.

4) «нормативный» аспект: как происходит оценка текста? каковы внешние и внутренние критерии для суждения о тексте? каков статус «легитимации» текста и «легитимности экспертов» (Ж.-Ф.Лиотар)? Данный вопрос связывает филологию с эстетикой, философией, историей идей, культурологией, историей, и многими другими дисциплинами.

5) «генетический» аспект: где искать источник происхождения текста – в традиции, индивидуальном бессознательном, культурно-исторической ситуации? Разнообразные школы, включающие данный вопрос в поле своего рассмотрения, – от ритуально-мифологической до психоаналитической и культурно-исторической – имеют очевидную междисциплинарную основу.

6) исторический аспект: как текст соотносится с другими явлениями культуры и истории? Культурно-исторические исследования, широкий спектр культурологических практик, труды по компаративистике, структурализму и семиотике – формы гуманитарного исследования, прямо отсылающие к данному вопросу. Вместе с тем, существует ряд маргинальных направлений исследующих связи текста и этноса, экономики, политики, юриспруденции и пр.

7) аспект социо-культурный: как корпус текстов определенного культурного сообщества отражает интересы той или иной социальной, этнической, культурной и субкультурной группы, гендерных проблем и пр.? Синтетичность филологических исследований в данном отношении определяется конкретной постановкой проблемы и методами ее исследования (социологические, лингвистические, культурологические и пр.).

8) психологический аспект: каков механизм взаимодействия между текстом и индивидуальным авторским сознанием (сфера чувств, идей, маний, сублиматорных механизмов и пр.)? каковы принципы рецепции текста? Биографическая критика, психологическая и психоаналитическая школы в литературоведении, феноменологическая критика, разнообразные рецептивные теории, занимающиеся данным вопросом, имеют синтетическую методологическую базу. Междисциплинарные исследования, в области медицинской трактовки текста представляют собой крайнее выражение данной позиции.

Не все из приведенных аспектов являлись актуальными в тот или иной исторический отрезок времени. Несомненно и то, что энтропия гуманитарного знания последних десятилетий вынуждает признать все более сложную ситуацию неоднородности критических практик, лежащих в поле филологии или смежных с ней областей. Филологический корпус дисциплин, все более расширяющих свою экспансию в другие сферы, предстает не системой, но конгломератом школ и отдельных подходов, использующих собственный терминологический аппарат, весьма осложняющий коммуникацию даже между филологами. Так, по мнению одного из ведущих американских теоретиков, К.Норриса, филология сейчас находится «в состоянии кризиса. И частично как следствие своего же собственного успеха».

Одним из ключевых понятий XX века, одинаково востребованных в разных оболастях гуманитарного знания, стало понятие интертекстуальности как межтекстового диалога, когда под текстом понимается любой текст культуры и, шире, современная культурная ситуация. Постоянное соотнесение текста с другими текстами во времени и пространстве становится определяющим фактором не только для различных видов современного искусства, но и гуманитаристики в целом.
В связи с этим, позволим себе выделить междисциплинарные «композиции», зачастую коллажного и симбиотического типа, оказавшиеся актуальными для междисциплинарных исследований в области филологии.
ИСТОРИЯ, КУЛЬТУРОЛОГИЯ, ФИЛОСОФИЯ, ЭСТЕТИКА
Работы Д.С.Лихачева представляют собой яркий пример синтеза культурологического, исторического и филологического подходов. Немаловажное значение для понимания трудов Лихачева имеет обращение ученого к православию и православной культуре.

Идейными «манифестами», аккумулирующими научную позицию Лихачева-филолога, философа, историка и культуролога можно считать работы «Экология культуры», «Культура как целостная среда», «Три основы европейской культуры и русский исторический опыт», «О русской интеллигенции» и многие другие. В них ученый подчеркивает целостный (неизолированный в ее различных проявлениях) характер культуры нации, необходимость включения в пространство культуры религии, науки, образования, нравственных ценностей, значение понятия «Святая Русь» для национальной культуры России, «единство материала культуры…, существующее в динамике и различии», соборность, ее универсальный характер [64].

Несомненной ценностью трудов Лихачева становится осуществление целостного взгляда на литературу и культуру с точки зрения исторической перспективы и смены стилей.

В работе «Слово и изображение в Древней Руси» Лихачев подчеркивает: «Изучение связей литературы и изобразительного искусства не следует ограничивать поисками и установлением общих сюжетов, тем, мотивов, философских и богословских понятий и т.д. Сюжеты, темы, мотивы в Средневековье по большей части традиционны. Важно, в какой стилевой связи появляется тот или иной сюжет, мотив, тема – в литературе и живописи». Кроме того, Лихачев стремится к научному различению явлений в их социальной основе и исторической обусловленности, позволяющих выявить «стиль эпохи», отличить его «отдельных умственных течений и идейных направлений – какой бы широкий круг явлений они не охватывали».

Теоретический характер междисциплинарной рефлексии Лихачева проявляется в работе «Закон цельности художественного изображения и принцип ансамбля в древнерусской эстетике». Особо любопытно то, что теоретические посылы, подробно разработанные Лихачевым при обращении к древнерусской архитектуре и живописи, распространяются на «ансамблевый характер житий» в древнерусской литературе: «Общие эстетические принципы охватывали в Древней Руси и литературу, и зодчество». Подобным образом в статье «Петровские реформы и развитие русской культуры» ученый делает следующее заключение: «Закономерны был разрыв … со всей средневековой «знаковой системой» культуры, произведенный Петром. Переход до него неосознанный – при Петре стал осознанным … В России … нацией стала литература». Таким образом, Лихачев мыслит литературу наиболее осознанной формой культурного самосознания нации.

Пожалуй, наиболее ярко воплощен принцип междисциплинарного исследования продемонстрирован в работе «Культура Руси времен Андрея Рублева и Епифания Премудрого», в которой Лихачев подробно освещает исторический контекст XIII- XV вв., сложение элементов русской национальной культуры, музыкальную, художественную, архитектурную и книжную культуру, влияние культуры Византии и южнославянских стран в сфере орфографии, фресковой живописи, быт и нравы, семейный уклад, и многое другое, что составляет идейно-культурный феномен Русского Предвозрождения XIV-XVвв.

Философской проблеме прогресса в истории русской литературе посвящена работа «Прогрессивные линии развития в истории русской литературы», в которой Лихачев предлагает философские этюды о значимых культурно-философских сдвигах, предопределивших ключевые тенденции в художественной рефлексии в России. Среди них: «постепенное снижение прямолинейной условности», «возрастание организованности»»возрастание личностного начала», «увеличение «сектора свободы», «расширение социальной среды» и др. В поле научного размышления Лихачева попадают факты исторической, культурной, философской сферы и вопросы металитературоведения.

Проблеме культурных ценностей в русской культуре посвящена работа Лихачева «Русская культура Нового времени и Древняя Русь», в которой привлечен обширный культурологический и идейно-философский пласт русской культуры XIX века в ее нерасторжимых связях с нравственным и эстетическим наследием Древней Руси.

Статьи «О русской природе», «Сад и культура России», «Сады Лицея», «Петербург в истории русской культуры» со всей очевидностью показывают плодотворность актуализации широких междисциплинарных связей (с обязательным включением собственно филологического компонента) при рассмотрении феноменов, не принадлежащих определенной дисциплинарной сфере, при этом имеющих большое значение для понимания бытия культуры. Любопытно в связи с интересующей Лихачева темой парков и садов (см. также классическую работу «Поэтика садов») появление в одном ряду с данными работами статьи, посвященной творчеству Достоевского «Достоевский в поисках реального и достоверного». В ней, кроме всего прочего, Лихачев обращается к реальной топографии Петербурга, приобретающей «символическое значение» для произведений писателя и выявленной Лихачевым прихотливой авторской концепции реального и достоверного, сна и яви.
Обращение к письменным источникам русской православной культуры – особый пласт филологических, богословских, исторических, философских и культурологических исследований в отечественной гуманитарной науки (см труды Богуславского С.А., Буланина Д.М., Буслаева Ф.И., Ключевского В.О., Срезневского И.И., Порфирьева И., Розанова В.В., Востокова А.Х., Лихачева Д.С., Творогова О.В., Шахматова А.А., Еремина И.П. и др.).

Большое значение для гуманитарной науки в целом имеют труды филолога и культуролога В.Н. Топорова. Классический труд «Святость и святые в русской духовной культуре» [108] посвящена святости, ее происхождению, выяснению исходного значения слова, обозначающего святость, и роли мифопоэтического субстрата, на котором формировалось понятие святости, и прежде всего тому, как после принятия христианства на Руси понималась святость в наиболее диагностически важном персонифицированном ее воплощении – в ее носителях, святых. Как правило, каждая часть книги строится вокруг трех основных тем – личность святого; тип святости, явленный святым; «основной» текст, связанный со святым – его «Житие» или собственное сочинение. Особое внимание уделяется историческом контексту и духовной ситуации эпохи, проблеме творческого усвоения наследия ветхозаветной традиции, греческого умозрения, гностицизма, Нового Завета, святоотеческого наследия. В этом кругу естественно возникают еврейская, греческая, иранская темы, без которых трудно понять специфику явления святости в русской духовной традиции. Один из основных разделов второго тома - о русском языке, его «бытийственном слое, его софийности … святости, о реконструкции по языковым данным особого типа духовного мироощущения и сознания, «священного быта». Кроме того, в исследование включены части, посвященные святым людям в русской литературе XIX века и поэзии Вл. Соловьева.

Целый ряд исследований Топорова обращены к произведениям русской художественной культуры, то есть имеют в качестве предмета исследования традиционный для филологии художественный текст. Однако уже в названиях работ очевидно оригинальное и оправданное включение масштабного общегуманитарного поля, связанного с весьма широким понятием «мифопоэтическое». Так, статьи, помещенные в книгу «Миф. Ритуал. Символ. Образ: Исследования в области мифопоэтического» [109], демонстрирует синкретизм подходов к тексту: «Апология Плюшкина: вещи в антропоцентрической перспективе»; «О структуре романа Достоевского в связи с архаическими схемами мифологического мышления («Преступление и наказание»)»; «Петербургские тексты и петербургские мифы»; «О психофизиологическом компоненте поэзии Мандельштама»; « О «поэтическом» комплексе моря и его психоизиологических основах» и др. Сам Топоров формулирует свой исследовательский подход следующим образом: «… для автора все публикуемые здесь тексты – отражение … некоего цельно-единого культурно-исторического, религиозно-нравственного и психоментального комплекса, о котором можно составить представление по произведениям русской литературы. Отчасти это «цельно-единство» предопределено тем тем, под каким углом зрения рассматривается здесь русская литература, а также выбором некоей синтетической «исследовательской» конструкции, в которой сведены воедино три круга проблем, три круга «интересов» - русская художественная литература, пространство-пространственность и мифопоэтическое. Эти «круги» сочетаются друг с другом не как сумма, но как своего рода «теоретико-множественное» произведение, в котором – по идее – обнаруживается эффект интенсификации каждого из вовлекаемых в рассмотрение кругов …».

Огромную ценность для отечественной науки в целом представляют труды С.С.Аверинцева [2-4] по поэтике ранневизантийской литературы, литературе и культуре античности, ветхозаветным текстам, классической русской и зарубежной литературе. Все труды Аверенцкева синтетичны по своей природе, представляют образец высокого «ренессансного» стиля, охватывающего язык, философию культуру, источники эпохи и многое другое.

Вместе с тем, упомянутые выше труды отечественных ученых, работающих в сфере междисциплинарности, представляют собой блестящую реализацию концепции единства традиционных подходов в гуманитаристике, с опорой на классические исследования во всех привлекаемых областях.

Однако в настоящее время появился целый ряд работ ученых, свободно комбинирующих как традиционные методики, так и принципиально отличные от классических научные парадигмы.

Одним из образцов современного междисциплинарного подхода является монография филолога и семиотика Б.М.Гаспарова «Поэтика «слова о полку Игореве» [38], которая интересна прежде всего тем, что ее автор не является традиционным специалистом по древнерусской литературе и рассматривает знаменитый памятник как произведение европейского модернизма XX века. Это позволяет Гаспарову не только найти в структуре «Слова …» новые грани, прочесть этот текст совершенно по-новому – как мифологический по своей сути, но и оригинальным образом решить сугубо традиционную задачу лингвистического истолкования так называемых «темных мест» «Слова …».

Ю.М.Лотман известен во всем мире трудами по литературоведению и семиотике культуры, имеющими междисциплинарный характер. Среди них работа «Очерки по русской культуре XVIII века» [48], задача которой определяется самим автором так: « Я… стремился представить литературу XVIII – го века как момент в развитии культуры. Последнее я понимал совсем не в том, чтобы украсить литературу вставными главами, посвященными другим искусствам, так как представляю себе культуру не в образе механически соположенных различных видов искусства, науки и т.д., а как некое органическое целое, если угодно, некоторое живое существо, сложно соотнесенное как со своим окружением, так и со своим прошедшим и будущим. Вопрос усложняется еще и тем, что входящие в культуру элементы (различные искусства, духовные движения и т.д.) не заключены в ней как какие-то предметы в мешке, а скорее, напоминают органы единого организма, связанные и конфликтующие одновременно».


СОЦИОЛОГИЯ, ЭКОНОМИКА, МАРКСИЗМ
В настоящее время популярное марксистское литературоведение сформировалось еще в XIX веке на основе экономической теории и теории идеологии К.Маркса и Фр. Энгельса. Повышенный интерес к социально-экономическому фактору весьма характерен для пропитанной детерминистскими установками позитивизма культуре последней трети XIX века. Несомненно, методы исторического анализа, позитивизм и марксизм стали отправными точками для целого ряда культурно-исторических проекций в исследованиях по истории литературы, ставших едва ли не единственным «легитимным» подходом в советском литературоведении. Вместе с тем, обозревая литературу по данному вопросу, важно помнить о различии так называемого «вульгарного» и «гибкого» марксизма. При разделяемой всеми марксистскими критиками идее о детерминирующем характере экономической организации, «в окончательном анализе» выявляемой критиком-профессионалом, «вульгарные» марксисты стремятся полностью подчинить литературу и искусство нуждам классовой борьбы (принцип ангажированного искусства). «Гибкие» марксисты, отдавая должное теоретическим достижениям марксизма, представляет произведение литературы как автономный феномен, способный отразить болевые точки эпохи вопреки классовому сознанию автора.

Именно гибкому марксистскому подходу мы обязаны целым рядом выдающихся литературоведов, среди которых Д. Лукач [71, 72], теоретические позиции которого, отраженные в работах «Душа и форма», «Исторический роман», «Писатель и критик и другие эссе», повлияли как на советских, так и на «буржуазных» исследователей.

Еще более свободными оказались взгляды представителей Франкфуртской школы – Т.Адорно [5], М. Хоркхаймера [127] – и близким к ним по взглядам на литературное творчество Б.Брехта и В.Беньямина [21]. Работы вышеупомянутых ученых до сих пор цитируются в самых солидных научных изысканиях, в том числе работах по философии, культуре, совеременному знанию (См., к примеру, знаменитую работу Ж.-Ф. Лиотара «Состояние постмодерна» [63] или труды не менее влиятельного П. Бурдье).

Значение группы в том, что модернистские фрагментированные и формально асоциальные тексты оказались подвергнуты скрупулезному анализу и оценены по достоинству. Кроме того, этим ученым, писавшим преимущественно в первой половине XX века, удалось прозреть перспективы развития литературы и искусства в формирующемся информационном обществе, в стремительно меняющейся социальной и экономической ситуации.

Пожалуй, наиболее известна в этом отношении работа В.Беньямина «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости», в которой ученый ставит перед собой задачу выявить механизмы новой эстетики, зависящие от изменений социальных функций искусства «в эпоху его технической воспроизводимости». Искусство в индустриальном обществе зависит от потребления масс, что в корне изменяет его природу. Массовое репродуцирование лишает произведение искусства как «ауры» подлинности исторического оригинала с его ритуальными задачами, так и эстетической уникальности. Так Беньямин одним из первых говорит о «революционных требованиях политике искусства».

Под влиянием структурализма, и часто непосредственно в его рядах, марксистские критики представили традиционную марксистскую метафору базиса и надстройки в область знаковой теории. Среди крупнейших марксистов этого этапа Л.Альтуссер, концепция которого естественно включала в себя структуралистские идеи Лакана, Леви-Стросса, Фуко. В целом ряде работ, среди которых «Идеология и идеологический госаппарат», «Ленин и философия и другие эссе», Альтуссер развивает идею существования множественности идеологий, взывающих к каждому индивидууму и бессознательно отвечающих его классовым представлениям. В полном соответствии со структуралистской концепцией «смерти автора» Альтуссер рассматривает литературное произведение не как творческое выражение мыслящего автора или отражение исторического контекста, а как продукт символической борьбы между классами и идеологического конфликта.

Любопытна концепция П.Машери об «умолчаниях» и «разрывах» как знаках идеологических противоречий в текстах – работа «Теория продуцирования художественных текстов». Весьма влиятельны работы Л.Гольдмана, посвященные идеологии групп. Ученик Лукача, Гольдман считает, что социальные группы – истинные центры в литературных текстах. Каждая из групп имеет собственное «видение мира», однако оно не достаточно осознанно. Только писатель вносит «Максимум возможного сознания» и позволяет читателю оценить глубинный конфликт. Весьма показательная следующая установка Гольдмана: «...Психологическая структура на деле слишком сложна, чтобы ее можно было изучить с помощью определенной совокупности свиде­тельств, касающихся либо лица, давно умершего, либо автора, с ко­торым мы непосредственно незнакомы, или же основываясь на интуи­тивном и эмпирическом знании человека, с которым нас связывают бо­лее или менее тесные узы дружбы.

Короче говоря, никакое психологическое исследование неспособ­но объяснить, почему Расин создал именно ту совокупность драм и трагедий, которые ему принадлежат, и почему он в принципе не мог написать пьес в духе Корнеля или, скажем Мольера....Социологичес­кий анализ ...позволяет с гораздо большей легкостью выявить необ­ходимые связи между этими произведениями и определенными коллекти­вами, структуру которых обнаружить намного проще».

Проблемой социологии и литературы во Франции занимались ученые школы Бордо, кружок эпистемологии при Эколь Нормаль, группа Tel Quel (объединяет материализм, диалектику, психо­анализ и лингвистику), Центр изучения массовых коммуникаций.

В последние десятилетия марксистская критика изменилась: на многих уровнях анализа она стала открыта другим совре­менным критическим идеям; марксизм демонстрирует гибкость в понимании собственной теории, указывая на необходимость ее эволюции вместе с историческими процессами; происходит расширение понятия идеология применительно к литературному содержанию текста; укрепляется роль неидеологических художественных критериев при анализе литературных текстов.

В Великобритании социальные и критические работы Р.Уильямса показывают адаптацию марксистских понятий к индивидуаль­ному "прожитому опыту". В работе «Долгая революция» автор признает, что литература - это часть социальной организации, но отрицает, что она может расцениваться лишь как иллюстрация к этой организации. Он дает новое определение культуре - "целостный способ жизни", который включает социальную, экономическую и политическую организации, а так же искусства. Это модель противоречит марксист­ской модели "фундамента и надстройки".

Главной фигурой марксизма 1980-х в Великобритании является Т.Иглтон, который расширил и разработал в подробностях многие идеи, предложенные Альтуссером и Машери. В Америке – не менее влиятельный Ф. Джеймисон, самый эклектичный из всех марксистских крити­ков, в своей работе «Политическое бессознательное» предпрнимает синтезирующий подход, который объединя­ет кажущиеся несовместимыми точки зрения: средневековую теорию об аллегорической интерпретации Библии; архетипическую критику Нортропа Фрая; структурализм; лакановскую интерпретацию Фрейда; семиотику и деконструктивизм. Эти режимы критики, как утверждает Джеймисон, могут применяться на различных стадиях критической интерпретации текста, но марксистская критика подытоживает все эти подходы и дает политическую интерпретацию текста. Это "абсолютный горизонт всего чтения и интерпретации". Этот "окончательный анализ" - политическая интерпретация ли­тературного текста включает демонстрацию скрытой роли политичес­кого бессознательного".


ПСИХОЛОГИЯ, ПСИХОАНАЛИЗ
Психологическое, и позже, психоаналитическое литературоведение генетически связано с теми направлениями литературоведения и критики, основным предметом внимания которых становится автор, представленный во всем комплексе фактов биографического, психологического, идейно-эстетического и творческого планов. Психологическая и биографические школы (Ш.О. де Сент-Бев, Г.Лансон [58]) к началу XX века приобретают статус ведущих университетских дисциплин с прекрасно разработанной методикой исследования и огромным опытом критического анализа.

В России психологическая критика особенно плодотворно развивалось в Харьковской школе. А.А.Потебня [90] и его ученики (Д.Н.Овсянико-Куликовский, А.Г.Горнфельд, М.О.Гершензон и др.) обращались и к теоретической проблеме «мысль и язык», к вопросу об образности языкового мышления, и рассмотрению связей психологического типа художника с закономерностями его творчества. Выдающимся психологом, оказавшим огромное влияние на концепцию психологизма в литературоведении, был Л.С.Выготский, написавших классическую работу «Психология искусства» [34].

Уже с начала 20-х годов XX века под влиянием психоанализа австрийского ученого Зигмунда Фрейда (1856-1939) широкий круг исследователей биографической и психологической критики оказывается в плену революционных взглядов на человеческую психику. Как известно, Фрейд разработал динамическую психологию как метод терапии неврозов. Однако позже Фрейд применил собственную концепцию при изучении множества вопросов истории цивилизации, включая мифологию, литературу и искусство. Не считая себя литературоведом, Фрейд, тем не менее, оставил любопытные иллюстрации собственного метода, обратившись к творчеству Леонардо да Винчи, Шекспира, Гете, Достоевкого. Разборы «Гамлета», «Макбета», «Сна в летнюю ночь», «Короля Лира», романа «Братья Карамазовы» стали классическими образцами психоаналитического литературоведения.

Но громадное значение Фрейда все же следует искать в теоретических психоаналитических работах. «Толкование сновидений» (1900) стало прорывом в гуманитарных науках XX века, а краткий комментарий Фрейда о воображении в конце 23 лекции «Введения в психоанализ» (1920) [117], заложил фундамент классической психоаналитической концепции в литературоведении. Понятие бессознательного – центральное для психоаналитической теории.

Вытесненные желания могут проникать в сознание и оказываться «явленными» в сновидениях, фантазиях, грезах, описках и оговорках, а также, по первоначальной мысли Фрейда, в неврозах и психозах. Совокупность нереализованных и неосознаваемых переживаний и мотивов, вытесненных в бессознательное «цензором» также формируется в комплексы и фиксации, связанные со стадиями психосексуального развития и другими психологическими процессами (Эдипов комплекс, комплекс Электры, комплекс Нарцисса, комплекс неполноценности и др.) Однако особым образам реализуются бессознательные импульсы в творческой деятельности, в искусстве, науке, религии, во все феномены культуры. Процесс сложных трансформаций бессознательного в сферу сознания, когда либидо преобразуется («возвышается»), называется сублимацией. Искусство становится наиболее эффективной и полной формой реализации бессознательного художника.

Фрейд подчеркивает, что именно сублиматорный механизм отличает художника от невротика. Таким образом, сублимация бессознательных влечений (либидо) и комплексов лежит в основании психоаналитической концепции искусства. Основная задача критика-психоаналитика подобна задаче терапевта-психоаналитика: раскрыть подлинное содержание литературного текста и его воздействие на читателя, переводя элементы художественного мира произведения на язык бессознательных вытесненных желаний.

Работа Фрейда «Толкование сновидений» также стала важным прорывом в понимании процесса возникновения художественных образов в сознании художника. Творческий процесс видится сходным с механизмами сновидений. Подчеркнем, что Фрейд неоднократно признавал исключительность феномена творчества и необъяснимость возникновения творческих потенций лишь у ограниченного числа людей. Однако, как психолог-аналитик, ученый стремился раскрыть феномен творчества, связывая его с природой сновидений. С точки зрения Фрейда, снови­дение является результатом психологического процесса, харак­теризующегося архаическими способами мышления, в частности смещением, сгущени­ем и замещением, способствующими пере­воду бессознательного, вытесненного желания в явное снови­дение.

Два других элемента работы снови­дения — наглядная и символическая репре­зентация представляют собой процесс трансформации мыслей в чувственные символы и образы. Пансексуальное толкование символических форм выглядит достаточно упрощенно: продолговатые предметы, включенные в художественный мир, соотносятся с мужским либидо, вогнутые и полые – с женским. Кроме того, Фрейд выявляет и особое соединение раз­розненных образов и элементов сновиде­ния и создание единого связного содержа­ния (фабулы, действия). Все вышесказанное характеризует процессы, приводящие к созданию художественного мира.

Искусство, дарующее нам наслаждение, в своей особо символической и условной форме позволяет реализовать наши вытесненные в бессознательное влечения. Таким образом, катарсис (и в своей интеллектуальной форме, и в форме эстетической) становится наиполнейшей и, возможно, самой безопасной реализацией бессознательных влечений зрителя. Искусство дает «эрзац удовлетворения», благодаря которому изживаются комплексы, бессознательные влечения, удовлетворение которых невозможно в реальной жизни. С этим связана, по мнению многих исследователей, особая популярность жанров массовой литературы и массового кинематографа.

Более того, современный рынок «культурной продукции» и рекламы сознательно эксплуатирует фрейдистские находки, активно продвигая товар, благодаря воздействию на сферу бессознательных мотиваций потребителя.

Модели, которые использовали современники и последователи Фрейда, предполагали связь между художественным продуктом и самим творцом. Психоаналитическое чтение предполагало распознавание в литературных произведениях бессознательные фантазии автора. Целью критики становится выявление механизмов сублимации (например, смещение, замещение, символизация и пр.) при аналитическом чтении [116].

Одной из популярных форм психоаналитической критики становится психобиография. Психобиография исследует жизнь писателя с позиций психологического развития его личности, однако с опорой на внешние источники. Психобиография акцентирует внимание на роли бессознательного в формировании личности и использует теорию Фрейда о стадиях психосексуального развития.

Яркими примерами психобиографий могут стать работы известного философа и литературоведа Ж.П.Сартра, посвященные Ш.Бодлеру [96] и Г.Флоберу.

Психоаналитическое литературоведение обращается и к психоаналитической трактовке психологии персонажей того или иного произведения. Классическим примером могут стать как работы самого Фрейда, посвященные шекспировским драмам и, в частности «Гамлету», на примере которого он иллюстрирует знаменитый Эдипов комплекс, так и монографии его многочисленных последователей. Так, знаменитый английский актер Лоренс Оливье внимательно изучал работу Э.Джонса «Гамлет и Эдип» (1949), прежде чем приступить к роли.

Устойчивый интерес литературоведов-психоаналитиков последних лет – проблема восприятия текста читателем и феминистский психологический контекст. Кроме того, постфрейдистское литературоведение, отдавая должное великим открытиям Фрейда, обращается к проблемам теоретико-лингвистического характера (Ж.Лакан).

Фрейдизм и марксизм – две революционные теории, перевернувшие культурное самосознание XX века. Обратившись к научному анализу мотиваций человеческой деятельности, обе теории предложили эффективные методики выявления до той поры скрытых от анализа фундаментальных значений. По словам философа-герменевтика П.Рикера, Фрейд и Маркс предложили «герменевтику подозрения», призывая искать за фасадом видимого скрытые подлинные механизмы, управляющие человеком и обществом. И в этом отношении значение концепции Фрейда трудно переоценить.

Вместе с тем, фрейдистское литературоведение обращаясь к генезису и структуре художественных текстов не затрагивает сущностного вопроса - вопроса об эстетической и художественной значимости произведения искусства. Более того, шедевры литературы, взывающие к высотам духа, оказываются лишь побочными продуктами либидо. Нет сомнений, что фрейдизм per se предлагает весьма эффектную и научно обоснованную теорию художественной образности, но все же он не способен исчерпать всего потенциала эстетических прозрений художника, объяснить бесконечно изменчивый духовный опыт соприкосновения с литературой читателя.

В настоящее время фрейдизм продолжает оставаться объектом поклонения, и, одновременно, объектом достаточно жесткой критики. (См. работы Ж.Делеза и Ф.Гваттари, М.Бахтина, Л.С.Выготского и др.).

Другим направлением в психоаналитической критике стал подход, связанный с аналитической психологией швейцарского психолога и философа К. Г. Юнга (1875-1961). Концептуальное решение ключевых психаналитических вопросов у Юнга иное [140].

Юнг не принял фрейдистскую трактовку всех проявлений бессознательного как вытесненных сексуальных желаний. Индивидуальное и субъективное бессознательное в концепции Фрейда замещается на витальную психическую энергию, присущую всем людям. Коллективное бессознательное – безличное психическое содержание, связывающее его носителя с древнейшими психическими формами, названными Юнгом архетипами. Таким образом, бессознательное выходит за рамки медицинско-невротического плана, становясь подлинным основанием человеческого духа. Архетипы инвариантны для представителей всех народов, рас, времен, людей здоровых и психически больных. Одновременно, архетипы, будучи образами-символами не поддаются дешифровке, противостоят сознанию и оказываются невыразимыми в языке. И все же Юнг предлагает описание, толкование и типизацию ряда архетипов. Среди них: самость, мать, младенец, старик, тень, анима и др.

Индивидуальное сексуально-эротическое начало и инфантильные комплексы и фиксации, которые, согласно концепции Фрейда, трансформируются в творчество, виделись Юнгу недостаточным основанием для создания подлинных шедевров искусства. Именно коллективное бессознательное, обнаруживаемая в ярких образах-символах искусства - «память расы» - становятся в концепции Юнга проводником подлинного творческого духа, скрытого в глубинах бессознательного. Так, истинный творец способен не только выразить в своем искусстве «память расы», но и проложить путь к глубинным слоям коллективной памяти читателя. Именно эта витальная энергия творчества способна преобразить личностный строй человека и стать залогом духовного спасения человечества.

Юнг различал разные виды творчества, особо выделяя визионерский. Представляя искусство сферой сакральной, недоступной познанию, Юнг трепетно относился к художественному творчеству, считая его предметом рассмотрения эстетики, а не психологии. Концепция Юнга оказалась исключительно влиятельна как среди художников (Д.Г.Лоуренс, Дж.Джойс, Г.Гессе), так и среди литературоведов, которые творчески развивают весьма смелые и часто далекие от эмпирической реальности «фантазии об архетипах» Юнга.

Среди проводников идей юнгианства - французский ученый Г.Башляр, который создал на основе концепции Юнга свою теорию воображения и художественных образов. Работы Башляра «Психоанализ огня», «Грезы о воздухе» и др. доступны русскоязычному читателю [15-18].

Юнгианская концепция, аналитически осмысленная, системно изложенная и весьма видоизмененная звучит отголосками также в классической работе Е.М.Мелетинского «Литературные архетипы» [76].

Вместе с тем, гипотетическое начало в яркой и образной концепции Юнга привело к появлению бума «юнгианских» работ, научная ценность которых прямо пропорциональна исполнительскому мастерству критика, способного или неспособного убедить в существовании «архетипа игрушки» или «архетипа моря» (?).

Весьма любопытны в этом отношении и психоаналитические исследования французских критиков (Bachelard G., Mauron Ch., Weber J.). К примеру, Ш.Морон выявляет во всем корпусе произведений того или иного автора продуктивные лексические блоки, которые помогают сформулировать представления о тематическом единстве и специфических художественных коллизиях, формирующих «личный миф» автора. А психоаналитик Вебер, наблюдая за навязчивыми лексическими повторами, делает вывод о бессознательных психологических травмах, каждый раз отражающихся в произведениях автора. Совершенно очевидно, что при создании словаря писательских мотивов и обращении к мотивике конкретного автора, редкий исследователь уйдет от обозначенной выше необходимости вычитывать объемный биографический, психологический, психоаналитический потенциал частотного мотива. См. по этому поводу: Яблоков Е.А. Мотивы прозы Михаила Булгакова (1997); ряд статей из книги Гаспарова Б.М. Литературные лейтмотивы (1994)[39].

Зарубежное литературоведение второй половины XX века развивается в русле лингвистических, структуралистских и постструктуралистских концепций, так или иначе связанных с концепцией знака. Работы выдающегося психолога Жака Лакана [56], которого часто называют «французским Фрейдом», развивают «семиотическую версию» психоаналитического подхода, то есть предлагают своего рода наложение идей Фрейда на лингвистическую теорию Соссюра.

Так, вместо обращения к психофизиологии и неврологии (Фрейд) и архетипам (Юнг) Лакан полагает, что речь и язык являются центральным звеном в психоаналитическом исследовании. Известное высказывание Лакана гласит: «Бессознательное структурировано как язык». Стадии психосексуального развития, выделенные Фрейдом, согласно Лакану, связаны с доязыковой фазой (стадия воображения) и фазой приобретения языковых навыков (стадия символов). Именно на последней происходит бессознательное усвоение человеком систем бинарных оппозиций, различений: мужское/женское, отец/сын, мать/дочь и т.д. Заложенные в языке культурные приоритеты являются теми формирующими сознание силами, которые управляют человеческим Я. Таким образом, бессознательное по Лакану являет себя в неких знаковых структурах, значение которых уже не зависит от конкретной ситуации, а является предустановленным.

В этом смысле интересно то, что Лакан отрицает концепцию стиля. В знаменитом высказывании Бюффона – «Стиль – это человек», Лакан видит ложную связь между сознательной рабой над словом и стилем. Напротив, «нет ни одной более или менее изощренной формы стиля, в которую не устремлялось бы бессознательное…».

Кроме того, огромное значение имела переформулировка Лаканом фрейдистского положения о трансформации бессознательных желаний писателя в текст. Бессознательное желание оказывается тем означаемым у которого появляется целый ряд означающих (разнообразные знаки в тексте).

Лакан имеет множество последователей как в рядах постструктуралистов, так и среди марксистских и феминистски настроенных критиков.

СТРУКТУРАЛИЗМ, СЕМИОТИКА

Принципиально важно то, что структурализм в гуманитаристике 1950-60-х развивается на основе лингвистической теории и семиотики. Структурализм как направление достигает своего наибольшего влияния в 60-е годы во Франции. Однако методология структуралистов в ее основных принципах оказывается востребованной в западноевропейском, американском и русском гуманитарном знании. Среди ярчайших представителей структурализма – видные философы, теоретики литературы, культурологи, лингвисты, антропологи. Междисциплинарность структурализма, вовлечение в орбиту исследований специалистов с самыми разнообразными интересами (от мифов до моды) объясняется единой лингвистической (семиотической) методологией как негласной грамматикой всех структуралистских исследований.

Упомянем «хрестоматийные» работы структуралистов: Р.Барт «Мифологии» [10], «Структурализм как деятельность» [9], «S/Z» и др.; К.Леви-Строс «Печальные тропики», «Структурная антропология» [60]; А.Греймас «Структуральная семантика», Ж.Женетт «Фигуры» [43]; Р. Якобсон «Работы по поэтике» [133]; Цв.Тодоров «Поэтика прозы», «Введение в фантастическую литературу» [106]; Ю. Кристева «Семиотика»; Ю. Лотман «Лекции по структуральной поэтике», «Структура художественного текста», «Культура и взрыв» [67-70].

Структурализм базируется на концепции выдающегося швейцарского лингвиста Ф. де Соссюра, изложенной в «Курсе общей лингвистики». Однако само название и разработка общих принципов структурализма связаны с рядом серьезных лингвистических, семиотических и литературоведческих работ Р.Якобсона, среди которых «Поэзия грамматики и грамматика поэзии».

В своих лекциях Соссюр призывал к «научному» исследованию языка, противопоставляя его исторической лингвистике XIX века. В отличие от многочисленных языковых фактов, которыми оперировала историческая лингвистика, новая концепция сводила многообразие лингвистических явлений к системе отношений, в которой элементы языка и их смысл определяется только во взаимодействии друг с другом

Структурная лингвистика исследует систему, «структурное целое», код, а не феномены речи. Работа Р.Якобсона развивает идеи, связанные с пониманием того, что элементы языка могут быть изучены только сквозь призму их функций.

Перенеся многие положения русской формальной школы (в особенности работы раннего Р.Якобсона, В.Шкловского, Б.Эйхенбаума), структурной лингвистики и Пражского лингвистического кружка, на анализ литературы, культуры, философии и пр. структуралисты стремились найти универсальные принципы и законы, по которым создается и воспринимается весь комплекс явлений культуры, научно представить его «морфологию». При этом в течение нескольких десятков лет в методологию исследования литературных и нелитературных текстов активно включались принципы лингвистические (теория оппозиций Пражского лингвистического кружка; теория морфологических оппозиций Якобсона; теория актуального членения Матезиуса; учение о функциях языка и стилях; дешифровочный подход; дистрибутивный подход; трансформационный анализ; семантический анализ; языковая теория Н.Хомского и др.)

В 1950-60е годы структурализм стал ведущим научным направлением во Франции. Интерес к структурным исследованиям в гуманитарных областях подогревался также рядом открытий в естественных науках (теория элементарных частиц, структурный анализ и пр.). Понятие структуры стало общенаучным.

Начало французскому структурализму положил видный антрополог и культуролог К. Леви-Стросс в своих работах «Печальные тропики», «Структурная антропология» [60] использовал лингвистическую модель Соссюра при исследовании таких феноменов культуры как мифология, системы родства и способы приготовления пищи. Результаты работы Леви-Стросса подтвердили возможность применения лингвистической теории в самых разных областях знания (семиотика). Леви-Стросс еще раз указал на структуралистское кредо: системы знаков, к какой бы культуре они не принадлежали, подчиняются единым принципам.

Фундаментальный принцип, лежащий в основе структурализма и семиотического анализа состоит в том, что не существует «реальности», которая не была бы осмыслена без языка. Безусловно, и абстрактные понятия, и конкретные предметы существуют как эмоциональные и физические феномены. Но свое значение они приобретают, в первую очередь, благодаря своему языковому выражению. Данное утверждение полностью переставляет акценты в традиционном понимании языка, согласно которому язык – это прозрачное средство отражения «реальности». Напротив, с точки зрения структурализма, язык абсолютно непрозрачен. Мы можем наивно полагать, что это мы контролируем язык, но в действительности, язык контролирует нас. Одним из центральных понятий становится структура. Важна как функциональная природа структуры, так и ее бессознательный характер.

Бессознательная структура – это формообразующий механизм, порождающий все продукты социально-символической деятельности человека (речевые факты, отношения родства, ритуалы, формы экономической жизни, феномены искусства и пр.), это категориальная сетка, упорядочивающая любое фактическое содержание. Таким образом, языковые структуры отождествляются со структурами мышления, принципами организации мира в сознании человека.

Так, к примеру К. Леви-Стросс в своих работах выявляет бессознательно усвоенные примитивными обществами оппозиции жизнь:: смерть; труд в поле :: война; сырое :: приготовленное и пр. А Р.Барт в работе «Мифологии» [10] обращается к многочисленным примерам повседневного бытия, чтобы продемонстрировать значимые оппозиции. К примеру, Барт «выводит формулу успеха» рекламы пеномоющих средств, в которой неизменно противопоставляется глубина :: поверхность - порошки и кремы неизменно проникают в самую глубь. Согласно логике Барта, потенциальный потребитель бессознательно «выберет» глубину.

И литература, и другие виды коммуникации – это знаковые системы. Значения и смыслы возникают как результат реляций, отношений между знаками этой системы.

Тот факт, что метод исследования является структурным, означает, что в исследуемом объекте смысл зависит от расположения частей. Важно учесть установку структуралистов на инвариант – модель – образец - «репрезентацию».«… Основная задача состоит в выявлении внутренних … законов системы» - пишет Р.Якобсон. «В отношении данного культурного содержания, будь то Бог, стол или таз, анализ является структурным, когда он выявляет это содержание как образец» - утверждает М.Серр.

Обнаружение научными методами системности и целостности структуры предполагает и ее относительную однозначность.

Весьма показательной в этом отношении представляется доступная русскоязычному читателю работа Ж.Бодрийара «Система вещей» [25], во введении к которой автор задается вопросом: « Поддается ли классификации буйная поросль вещей – наподобие флоры и фауны, где бывают виды тропические и полярные, резкие мутации, исчезающие виды?» Сама структура книги с однозначностью выстраивает искомую модель и одновременно разрушает ее, прокладывая путь постструктуралистским концепциям.

Так как структуралисты рассматривают текст как «замкнутую систему», в которой главным становится не отражение внешнего мира, а взаимные реляции внутренних структур, исследователи обращаются к «бинарным оппозициям» (принцип разделяемый всеми лингвистами и семиотиками), или парам-противоположностям – В/вне, присутствие/отсутствие, герой/антигерой, мужское/женское, верх/низ, простоянный/непостоянный, жизнь/смерть и пр.



Текст видится как некий внеличный конструкт, продукт работы лингвистической системы. Вместо авторской воли, творческого замысла и прочих гуманистических интенций в пространстве текста «работает» языковое бессознательное. За автора говорит язык, но не авторский язык, а язык кодов. С этой точки зрения, «как институт автор мертв» провозглашает Р.Барт в работе «Смерть автора» [9]: сознательное «Я» оказывается вторичным, производным от безличной «всегда готовой» лингвистической системы.

Применительно к литературоведению структурализм рассматривает литературный текст как систему второго порядка, которая использует язык, т.е. систему первого порядка. Следовательно, литературный текст можно представить как модель, доступную лингвистическому исследованию.

Одним из важных терминов становится код – совокупность правил, обеспечивающих коммуникацию в определенной знаковой системе. Отсюда и принцип структурного объяснения. К примеру, «уникальные» литературные образы (пока бессознательный литературный язык), пройдя аналитическую процедуру структурализма будет переведен в научный код структуралистского объяснения.

Вышесказанное позволяет назвать структуралистский метод моделирующим и синхроническим. Критика структурализма как научного метода в целом касается следующих вопросов. В 70-е годы, в связи с развитием постмодернистских идей, основанных на критике философско-лингвистических оснований структурализма (в работах Ж.Деррида, позднего Р.Барта, Ж.Делеза, Ж.-Ф.Лиотара и др.), подчеркнутая строгость аналитического аппарата структуралистов, претензия на однозначность научных выкладок и категоричность бинарных или/или были расценены как «интеллектуальный терроризм». Кроме того, несмотря на весомый ряд блестящих теоретических работ, с точки зрения конкретных результатов структурного анализа на материале того или иного художественного текста, обозначилась тенденция к избыточной формализации и математизации, «начертательному литературоведению», сведению уникальных авторских миров к формульности, «матрице», «последней структуре».

В настоящее время использование структуралистской методологии продолжается в основном в двух областях: в семиотическом анализе феноменов культуры, а также анализе ограниченного числа формальных структур, комбинации и вариации которых составляют сюжеты в жанрах. Неоценимое значение структурализм имеет для развития концепций структурной и порождающей поэтики, исследований в области нарратологии.

Генетически связаны структурализм и постструктурализм. Многие виднейшие представители структурализма в 1970-е годы закладывают основы современных семиотических исследований в области литературы (Р.Барт), постструктурализма (Ю.Кристева) или нового историзма (М.Фуко).

Среди блестящих реализаций семиотического метода труды Ю.М.Лотмана по семиотике культуры, помещенные в том «Семиосфера» [71]. Публикуемые в томе монографии («Культура и взрыв» и «Внутри мыслящих миров») направлены на широкие круги гуманитариев, размышляющих над общими механизмами в разных сферах культуры. Лотман обращается к литературным текстам, истории, прогрессу в культуре, символике, языку, типологии русской культуры, ассиметрии мозга, памяти, архитектуре, понятиям «стыда» и «страха» с единых методологических позиций, в очередной раз демонстрируя универсальный методологический ресурс семиотического научного дискурса.

Среди ведущих семиотиков – представители московско-тартуской школы и исследователи, методологически близкие идеям школы – Б.А.Успенский, З.Г. Минц, И.А.Чернов, А.К.Жолковский, Ю.И.Левин, А.М. Пятигорский, Б.Ф.Егоров, Д.М. Сегал, Вяч. Вс. Иванов, Е.М. Мелетинский, В.Н. Топоров., И.И.Ревзин, Б.М. Гаспаров, Р.Д. Тименчик., Ю.Г. Цивьян.

Блестящим примером структурно-семиотического метода в теории литературы стала масштабная работа польского литературоведа и семиотика Е.Фарино «Введение в литературоведение» [113], доступная русскоязычному исследователю.

У.Эко - имя, ставшее «культовым» в самых широких кругах, благодаря высокопрофессиональному семиотическому анализу собственно научных работ итальянского ученого «Семиотика и философия языка», «Теория семиотики», «Открытая структура» и романа, иллюстрирующего семиотический метод как концептуально, так и с точки зрения композиционной организации «Имя Розы».

Все литературоведы-cемиотики едины в том, что именно контекст чтения определяет его значение. Однако какие первичные факторы формирую читательский отклик? Трактовки контекста разные:

Стенли Фиш, к примеру, полагает, что как такового подлинного вербального значения, имманентного тексту не существует, все привнесено в текст извне. Так, согласно этой крайней точке зрения, контекст – это все, что находится вне текста, в тех установках, которые диктуют «интерпретирующие сообщества» (interpretive communities) Необходимо учитывать культурный контекст, в котором находится читатель. Согласно Джонатану Каллеру, бессознательные правила, негласные семиотические коды чтения, уже заложенные в тексте, «диктуют» читателю ту или иную модель интерпретации, а Фиш видит процесс иначе: напротив, читатель, обладая опытом дешифровки текстов, принятом в том или ином «интерпретирующем сообществе», накладывает ту или иную модель на «пустой» текст. Норман Холланд видит контекст в анализе читательского прочтения по правилам фрейдистского психоанализа. Так, читатель «вычитает» в «Гамлете» или «Братьях Карамазовых» свой комплекс Эдипа. Ханс Роберт Яусс полагает культурно-исторический контекст определяющим. «Горизонт ожиданий» (комплекс условностей, разделяемых одним поколением читателей, таких как жанровые нормы, литературный опыт, исторически обусловленный личный опыт и пр.) читателя меняется от века к веку, что и дает принципиально иные интерпретации одного и того же текста. Яусс подчеркивает исторически конкретный и нормативный характер восприятия, свойственный публике, определенным ее категориям в тот или иной период.

Самые оживленные дискуссии среди критиков направления, однако, разворачиваются вокруг целей и значения самой интерпретации текста с позиции читателя, а именно насколько свободен может быть читатель в трактовках литературного текста. Первоначальное опровержение тезиса о том, что текст обладает полнотой значения, которую только и нужно обнаружить, во многом предопределило весьма неоднозначную позицию критиков читательского отклика. Определенного значения текста, определенной методологической базы и «окончательной интерпретации» быть не может – вот общий вывод всех. Однако позиции по другим вопросам разнятся. Для Стенли Фиша, к примеру, цель литературной критики вообще заключается не в разъяснении текстовых значений, а в размышлении о влиянии литературы на читателя, принадлежащего тому или иному «интерпретационному сообществу». Критики, мыслящие читателя, уже вписанным в текст, а также те, кто видят в тексте уже существующий репертуар литературных условностей, так или иначе сближаются с формалистами и семиотиками: да, читатель и только он способен выявить смысл, но выявить его он способен лишь применив аналитический аппарат к тексту, который дает повод для аналитических процедур. В данном случае свобода и субъективность читателя-интерпретатора ограничивается текстом и его формой, его семиотической кодировкой.



Другие, напротив, заставляют расширить научные сферы для того, чтобы увидеть и текст, и читателя во всем объеме связей с культурой, психологией, историей, социологией, политикой, вплоть до модных вопросов гендерной политики. Необходимо напомнить, что критика читательского отклика, появившись в 70-е, является одним из культурных проявлений постмодернизма, одной из реализаций его философских и эстетических категорий, нацеленных на плюрализм, ниспровержение методов и канонов чтения. Кто читает? В какой системе ценностей возможно такое чтение? Каково значение текста в определенных социальных, исторических и культурных условиях? Подчеркнем, речь идет не об истине текста, а об истине его для читателя и в определенной системе координат.
ГЕРМЕНЕВТИКА
Вопрос понимания и интерпретации текста – один из самых древних в истории культуры. Философские и металитературные подходы к решению этого «вечного» вопроса на протяжении тысячелетий предпринимает герменевтика. Герменевтика – искусство и теория толкования текстов изначально предназначалась для формулировки принципов толкования библейских текстов. В настоящее время, герменевтика – теория интерпретации, теория понимания, осмысляющая основные методологические принципы, на которых базируется гуманитарное знание, в том числе и литературоведения. В фокусе внимания герменевтики текст и его понимание читателем. Что делает смысл текста туманным? Что является условием для толкования текста? Возможно ли верное толкование? Какова роль воспринимающего сознания в интерпретации? Влияет ли культурно-исторический контекст интерпретатора на толкование текста? Возможно ли говорить о принципах и методах интерпретации? Как проходит сам процесс понимания? - Все это ключевые вопросы герменевтики, науки синтетической природы. Практически все из этих вопросов стали предметом развернутых философско-эстетических размышлений уже в трудах выдающихся мыслителей XIX века (Ф.Шлейермахера, В.Дильтея, Г.Гегеля). Однако именно 1950-60х годах XX века герменевтика заняла ведущее положение, благодаря трудам Э.Д.Хирша, М.М.Бахтина [11], М.Хайдеггера [125], Г.Г.Гадамера [36], П.Рикера [94], Ю.Хабермас. Этот интерес к теории интерпретации был связан с обращением философии к проблемам функционирования, использования и значения языковых единиц, а так же в связи с тенденцией литературной критики понимать текст как лингвистический объект (структурализм, семиотика, стилистика), видеть цель критики в интерпретации вербальных значений.


Каталог: files -> Documents -> UchebnoMetodResourses -> obzorPublicacii
Documents -> Рекомендации по совершенствованию деятельности образовательных учреждений для детей, нуждающихся в психолого-педагогической и медико-социальной помощи
Documents -> Программа «Социальная философия»
Documents -> №01/11198-0-23 от 28 июля 2010г. Руководителям Управлений
Documents -> Письмо от 1 марта 2011 г. N 06-369
Documents -> Программа социального воспитания и образования детей сирот, оставшихся без попечения родителей «Путь к успеху»
Documents -> А. Г. Свинаренко
Documents -> М. В. Егорова Повседневная жизнь учащихся Урала в дореволюционный период
UchebnoMetodResourses -> Пакет эмпирических кейсов: «Картина мира и социальные практики» для слушателей программы


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница