Образовательная программа Мифодизайн социокультурной реальности



Скачать 212.18 Kb.
страница6/23
Дата07.03.2018
Размер212.18 Kb.
ТипОбразовательная программа
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23
1.3 Границы рефлексий о перестройке
1.3.1 Анализ перестройки в отечественной и зарубежной историографии: обзор мнений

Первые попытки теоретически осмыслить период перестройки в контексте исторических и политических наук начались еще во время периода, который необходимо было отрефлексировать. Историографические работы периода 1985 – 1991 гг. практически в полном объеме исходят из концепции демократического социализма, и, как правило, носят комментаторский характер, популяризируя, при этом, перестроечные идеи28. С середины 1990 года, когда повсеместный отход от коммунистических идей приводит к формированию многопартийности и провозглашению суверенитета России, появляются исторические исследования, предлагающие разнообразные оценки произошедших событий. Работы объединяет один фактор, - «обостренная политизированность и легковесность в суждениях, - в большинстве своем они верят, что пройдет небольшой промежуток времени и Россия превратится в полноценную демократическую страну»29.

Период с 1992 года по середину 2000-х характеризуется многообразием исследовательских позиций и точек зрения, и, соответственно, исторических работ, большинство из которых были написаны в русле теории модернизации и теории революции элит. Приверженцы последней утверждают, что партийная и советская номенклатура, закрепившая свое положение к 1980-м гг. и являвшаяся, де-факто, собственником всего того, что принадлежало государству де-юре, решила юридически оформить свое положение30. Именно поэтому социалистический путь СССР неизбежно сменился капитализмом, а «новые русские» и появившаяся олигархия – те же люди, которые занимали высокие партийные и хозяйственные посты до перестройки и в перестроечное время.

Яркий представитель теории модернизации в интерпретации перестройки – известный историк и профессор МГИМО В. Согрин31. С его точки зрения, модернизация в России как непрерывный процесс началась еще с реформ Петра I, так что реформы М. Горбачева и посткоммунистическая модернизация – один из этапов, в начале которого наблюдалась классическая советская модернизация «сверху» (1985-1987 гг.), а затем, с 1987 по 1991 гг., когда М. Горбачев понял, что необходима поддержка и «снизу». Таким образом, советский вариант модернизации расширился общей демократизацией и введением рыночной экономики, но система не выдержала подобных мер, так что распад СССР стал неизбежен.

Зарубежные историки также пытались проанализировать происходящие в СССР изменения. Монографии С. Уайта «Горбачев у власти», М. Урбана «Вся власть советам! Демократическая революция в СССР», вышедшие еще во время перестройки, в целом характеризуют происходящие в СССР события как положительные, для них характерно приветствие перестройки, «восторг от размаха преобразований».32 Однако уже в работе 1991 г. «Партия приносится в жертву мне»: Горбачев и место партии в советских реформах, 1985-1991 гг.» историка Н. Робинзона сделана попытка осмыслить произошедшее в СССР с точки зрения взаимоотношений КПСС и М. Горбачева в контексте происходящих в стране изменений. Исследователь выделяет собственную периодизацию перестройки, опираясь на роль партии, которую она играла на том или ином перестроечном этапе. Вывод работы вполне очевиден и вытекает из названия работы: КПСС была принесена М. Горбачевым в жертву в ходе политической борьбы с Б. Ельциным.

В целом и для отечественной, и для западной историографии перестройки характерен широкий диапазон анализируемой проблематики (причины и возможности реформирования СССР, причины неудавшейся перестройки, анализ взаимоотношений и соотношения сил политических элит конца 1980-х – начала 1990 гг., развитие многопартийности в России и т.д.). Общей позицией для большинства вышедших исследований остается признание перестройки как неудачной попытки реформирования государственной системы СССР «сверху», которое проводилось несистемно, быстро и на неподготовленной для масштабных преобразований почве.



Один из активных участников перестройки, социолог, политолог и публицист Б. Кагарлицкий в своей книге «Реставрация в России» (2000 г.) придерживается точки зрения, что перестройка в истории СССР была, своего рода, завершением исторического цикла, начатого в 1917 году (в контексте истории одного государства), который ознаменовал собой «гибель левого проекта и принятие (реставрацию) старой, либеральной модели общества».

Б. Кагарлицкий в беседе с А. Магуном33 высказал мнение о том, что «объективный смысл процесса перестройки намного важнее, чем субъективные переживания ее участников» (на чем настаивает, в частности, А. Магун), и в этом смысле расхожее представление о перестройке как о периоде с явным эмансипаторским потенциалом не вполне корректно34. По мнению автора, произошел переход от одной системы контроля (внешнего, основанного на принуждении) к другой (когда контроль – внутренний, основывается на манипуляции). В период перестройки внутренний контроль создавал видимость «внешней свободы» за счет эффективного подавления свободы внутренней.

Советское общество, по мнению Б. Кагарлицкого, находилось в историческом тупике, из которого не было прогрессивного выхода; единственный возможный выход из тупика – это всегда возвращение назад, регресс и реакционность. Практическое решение (вне контекста артикулировавшихся в перестройку утопических реформаторских идей) заключалось в «реставрации капитализма», включенной в «общую мировую тенденцию глобальной реакции – неолиберализма, ликвидации завоеваний рабочего движения Запада, крушения и перерождения национально-освободительных движений «Третьего мира», окончательной моральной капитуляции социал-демократии»35. Перестройка, по мнению Б. Кагарлицкого, была органичной частью этого процесса, и объективная историческая ситуация и политико-культурный контекст СССР конца 1980-х делали невозможным революционно-демократическое решение всех назревших проблем.

1.3.2 Перестройка как отрицательная революция.
Интерпретация А. Магуна

Философ и политолог Артемий Магун в книге «Отрицательная революция. К деконструкции политического субъекта» (2008 г.) и в других своих работах придерживается точки зрения, что события в российской истории конца 80-х – начала 90-х годов являлись, в первую очередь, революцией, а во-вторых, - революцией отрицательной, негативной, в том смысле, что, будучи еще одним событием в истории перманентной открытой и незавершенной европейской революции, перестройка оказалась скачком назад, главным образом, в символическом смысле.

Историческое событие смены государственной власти, формы правления и господствующей идеологии может быть определено как революционное, если оно соответствует некоторым критериям. Это и происходит во время перестройки, что попытался продемонстрировать А. Магун в своих работах. Во-первых, происходит «свержение сакрализованной власти и следующая за ним секуляризация», трансформировавшаяся в России начала 90-х годов в приватизацию и борьбу с привилегиями36. На втором этапе революционного события происходит легитимация нового режима, которая на самом деле является попыткой овладеть, как пишет Магун, новым социально-политическим строем, который уже начал формироваться. И поскольку внешних, объективных принципов легитимации, как правило, не существует, все революционные режимы в начале своего формирования тяготеют к демократии как к автономии, формально не требующей легитимации извне («воля народа»). То же самое, по мнению Магуна, происходит и в вопросе юридического обоснования нового государства: вместо подобного вводится фиктивный разрыв между революционным «настоящим» и застойным, требующим перемен «прошлым», так что общество (не государство и не власть) борется с самим собой как с «пережитком» такого «прошлого», что не может не вызвать внутренний кризис, ведущий к «взрыву, растворению и разложению социальных связей»37. Именно осознание этого внутреннего кризиса, который происходит после «борьбы с сувереном» и не может быть приписан внешней, отчужденной по отношению к обществу власти, и является ключевой стадией революции, за которой следуют такие «антропологические формы отрицания, как меланхолия, застой, дискурс страдания и лишения»38.

На последней стадии происходят важные, в контексте нашей работы, изменения, а именно - инверсия символических структур. Автор работы отмечает, что подобная инверсия скоротечна, быстро сменяется «чувством взаимной обратимости ценностей, релятивизмом, цинизмом и формированием идеологий, - формальных символических структур, безразличных к содержанию»39. В начале 1990-х годов происходит полная инверсия советской идеологии, где главной осью, по мнению А. Магуна, была оппозиция «наше - западное», и чем негативнее какой-либо западный феномен оценивался в СССР, тем выше его символическая значимость, равно как и рыночная стоимость, была в новой России.

Таким образом, как отмечает А. Магун, любая революция носит как практико-политический, так и эпистемологический характер, переворачивая представления революционного общества о прошлом и будущем, но, при этом, редко когда формулируются новые идеи и программные алгоритмы; чаще всего в качестве «новых» маркируются уже известные, вновь появляющиеся феномены, поскольку революция как «обвал» и «преграда» между прошлым и настоящим лишь опосредованно позволяет появляться «новым» вещам.

«Перестроечная» революция, по мнению автора, несмотря на запуск «сверху», тем не менее, вызвала серьезную демократическую мобилизацию «революционных субъектов». В результате прихода к власти оппозиции было разрушено существовавшее ранее государство, а главное, - изменена социально-экономическая структура: «социально-экономические отношения между людьми изменились, они стали друг другу конкурентами, государство прекратило выполнять роль патерналистского распределителя, резко возросло имущественное неравенство»40. В то же время, как отмечает А. Магун, произошли характерные для революционных времен изменения, но несколько иного плана: возросла социальная мобильность, отсутствие идеологического консенсуса ярко наблюдалось в массовых СМИ эпохи перестройки, «общество было гораздо более «открытым», чем в западных «демократиях»41.

Перестройка, изначально провозглашенная М. Горбачевым в левых политических терминах, к началу 1990-х годов была переориентирована ее идеологами на классический либерализм, при этом суть постсоветского либерализма заключалась, во-первых, в описанном выше культе Запада как нормативной общественно-политической системы, а также в сопутствующем подобному культу остром неприятии и критике «совка». Кроме того, как отмечает А. Магун, «либерализм того времени, сосредоточенный на критике и разоблачении «совка», заодно разоблачает и клеймит актуальную действительность, утрируя ужасы бытовой жизни, голод и нищету, наступившие в результате рыночных реформ. Наконец, индивидуализм и ценность индивидуального самоутверждения <…> сочетаются с печальной констатацией конца больших идеологий и поиском «национальной идеи», которая смогла бы заменить западную «протестантскую этику». Ощущение конца идеологий и утрирование «чернухи» совместно окрашивают российский либерализм того времени в меланхолические, пессимистические тона, что в целом характерно для либеральной идеологии и для буржуазного массового сознания»42.
1.3.3 Дискурсивный распад империи. Интерпретация перестройки от А. Юрчака

В работе «Это было навсегда, пока не кончилось»: последнее советское поколение» (на русском языке книга вышла в 2014 году) антрополог А. Юрчак делает попытку проанализировать условия, которые сделали возможным распад СССР, но не позволили его предвидеть. Для последнего советского поколения (данное понятие является ретроспективным и авторским, его представители сами себя так не называли) обвал системы был неожиданным, сопровождавшимся чувством удивления и нереальности происходящего, с одной стороны, а с другой – чувством эйфории и, в то же время, трагедии, - все это стало главными принципами формирования поколения.

Основной тезис работы состоит в том, что распад советской системы – это закономерное событие, обусловленное дискурсивными особенностями. Советский авторитетный властный дискурс являлся «социалистическим по форме, неопределенным по содержанию»43.

В контексте разрушения СССР А. Юрчак апеллирует к так называемому «парадоксу К. Лефора». В государствах современного типа, к которым относился и социализм советского типа, на уровне идеологии существует противоречие, то есть разрыв между идеологическими высказываниями и идеологической практикой. Чтобы легитимировать систему государственного правления происходит постоянное обращение к объективной истине, которая существует вне идеологического дискурса, а поскольку идеологический дискурс использует эту истину и в то же время не может поставить ее под вопрос, то, соответственно, не имеет достаточно средств, чтобы ее доказать44. Таким образом, в какой-то момент происходит кризис государственной идеологии, он же – кризис легитимности власти, что и произошло, по мнению А. Юрчака, в позднесоветской общественно-политической системе.



В качестве основных феноменов, присущих, главным образом, культуре повседневности последнего советского поколения, А. Юрчак выделяет так называемые «сообщества «своих», - маленькие неформальные группы, формировавшиеся по различным интересам и существовавшие, преимущественно, в среде приватных, частных интересов. Именно в таких сообществах реализовывался другой феномен, введенный А. Юрчаком, - «политика вненаходимости» - определенного рода образ жизни и формирования высказываний, модус существования людей позднесоветского поколения (значительной части, но не всех), который А. Юрчак описывает и маркирует как «нормальный» и распространенный. «Политика вненаходимости» представляла собой отрицание бинарных оппозиций и порождаемой таким бинарным подходом культуры (как культуры официальной и диссидентской) и языка. Большинство граждан СССР, как утверждает А. Юрчак, не сопротивлялось советскому авторитетному дискурсу, а просто участвовало в опустошении его семантического содержания, сознательно и несознательно. 45

Таким образом, в терминологии А. Юрчака, произошел «перформативный сдвиг» дискурса, когда высказывания, символы и ритуалы, маркированные как советские, продолжали воспроизводиться, но только на уровне формы, смысловая же составляющаяся смещалась. Этот внутренний сдвиг поздней советской системы стал возможен из-за определенных отношений авторитетного дискурса и форм социальной реальности, которые он не мог описать. Публичный язык и социалистическая идеология рассыпались под давлением импульсов, спровоцированных неудачными перестроечными реформами М. Горбачева и его команды, которые, по Юрчаку, заново «ввели в систему голос внешнего комментатора или редактора от идеологии, который может предоставить экспертный метадискурс, от лица «объективного научного знания», находящегося за пределами поля авторитетного дискурса»46. Таким образом, по мнению А. Юрчака, перестройка и реформы конца 1980-х – начала 1990-х гг. представляют собой только лишь формальную причину, последнее из недостающих звеньев в цепи событий, вызвавших «гибель Империи», но звено не самое очевидное и не самое важное.
Выводы к главе

Период перестройки в истории СССР и России является своего рода «смутным временем», не только в контексте исторических фактов, поскольку статус многих факторов до сих пор еще не определен и неизвестно – будет ли вообще когда-либо определен. Проблематика неоднозначности периода перестройки логичным образом обусловливает существование огромного количества научных исследований и публицистики, предлагающих совершенно разный взгляд на произошедшее в стране в конце 1980-х – начале 1990-х годов. Учитывая подобную сложность и неоднозначность в историческом смысле, в данной работе будет предпринята попытка рассмотреть срез актуальной рецепции и рефлексии перестроечного этапа, выразившийся в кинематографе эпохи перестройки.

В первом параграфе мы характеризовали события, главным образом, внутриполитической жизни страны сквозь призму властной риторики «предстоящих обновлений». Как видно, утопические проекты обновления, громкие лозунги о новом демократизме и возвращении к социалистическим «истокам», подаваемые в привычной идеологической форме оказались, большей частью, риторическими фигурами. Реформы и призывы к социалистической модели демократии, инициируемые «сверху», в конечном итоге превратились в неконтролируемые хаотичные процессы.

Обзор отечественной и зарубежной историографии, осмысляющей перестроечные процесс, количественно и качественно доказывает выдвинутый тезис о неоднозначности, и, как следствие, - большой популярности восприятий и оценок эпохи перестройки в качестве объекта исследования историков, политологов, экономистов и философов.

Выделенные нами отдельно интерпретации периода перестройки философом и политологом А. Магуном и антропологом А. Юрчаком представляют собой не только относительно недавний отклик на эпоху перестройки и околоперестроечные события, но и в дальнейшем будут неоднократно цитироваться в настоящей работе, играя роль теоретического фундамента, к которому мы будем апеллировать.


Каталог: bitstream -> 11701
11701 -> Программа «Теория и практика межкультурной коммуникации»
11701 -> Смысложизненные ориентации и профессиональное выгорание онлайн-консультантов по специальности
11701 -> Теоретико-методологические аспекты исследования проблем планирования жизни
11701 -> Основная образовательная программа бакалавриата по направлению подготовки 040100 «Социология» Профиль «Социальная антропология»
11701 -> Основная образовательная программа магистратуры вм. 5653 «Русская культура»
11701 -> Филологический факультет


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница