О феноменологии биологического сходства А. А. Оскольский



Скачать 318.67 Kb.
страница1/6
Дата14.04.2018
Размер318.67 Kb.
  1   2   3   4   5   6

О феноменологии биологического сходства

А.А. Оскольский


Ботанический институт им. В.Л. Комарова РАН. 193376 Санкт-Петербург, ул. Профессора Попова 2. E-mail: oskolski@ao1818.spb.edu
On phenomenology of biological similarity

A.A. Oskolski

V.L. Komarov Botanical Institute RAS. Prof. Popov str. 2, 197376 St. Petersburg, Russiа. E-mail: oskolski@ao1818.spb.edu

Несмотря на то, что проблематика сходства, сопряжённая с задачей исследования разнообразия живых существ, чрезвычайно значима для биологии, до сих пор не вполне понятно, что же такое сходство. Подобно практически всем важнейшим биологическим терминам (“гомология”, “вид”, “таксон”, “индивид” и мн. др.), слово “сходство” употребляется как метафора, то есть как средство выражения, которое сопрягает существенно различные планы содержания (Дюбуа и др., 1986). Такая метафоричность позволяет биологам находить общий язык между собой в конкретных случаях; она, однако, превращается в препятствие на пути формализации методов и обобщения результатов. При попытках строгого определения используемых терминов (или, иными словами, при строгой постановке вопроса “Что же я делаю, когда исследую свой объект ?”) метафоры становятся источником смысловых подмен, приводящих к дискуссиям на “вечные” темы вроде проблемы вида или критериев гомологии. Мне представляется, что выявление и различение смыслов, подразумеваемых при обсуждении проблематики сходства и гомологизации, поможет избежать таких подмен и малопродуктивных дискуссий, порождаемых ими.

Для решения этой задачи может быть использована мыслительная техника, разработанная в феноменологии – одном из наиболее значительных течений современной философии, берущим начало от работ Э. Гуссерля (1998). Феноменология ориентирована на работу не с реальными вещами или окружающим миром, а с их феноменамис данностями вещей и мира сознанию, совершившему так называемую “феноменологическую редукцию”, то есть отказ от суждений о реальности и существовании предметов. Такая установка позволяет выявить смыслы, которые необходимы для полагания и конституирования вещей и мира в различных практических ситуациях, и тем самым распознать их подмены. Иными словами, феноменология позволяет сделать явным тот опыт, который обычно не осознаётся исследователем, то есть относится к сфере его личностного (неявного) знания. При этом вопрос об онтологии вещей и мира вовсе не игнорируется: феноменолога интересуют предпосылки самой его постановки.

Цель настоящей работы – прояснить предпосылки представлений о сходстве в биологии. Меня будут интересовать явные и неявные смыслы, с необходимостью подразумеваемые в ситуациях, для которых значима проблематика сходства живых существ. Сходство здесь будет пониматься широко – как общность смысла, обнаруживаемая при сравнении двух или большего числа предметов, будь то различные организмы, фрагменты одного индивида (скажем, лист и лепесток), целое и его часть (например, соцветие и цветок) и т.д. Cтоль общее определение сходства приложимо к широкому кругу концептов, имеющих хождение в биологии, таких как гомология в самых разных её версиях, метамерия, аналогия, псевдоциклическое сходство, физиономическое сходство, синапоморфия и мн. др. Проблема же видится в том, чтобы выяснить, как смысл, открываемый в различных актах сравнения, может быть общим и как установить и подтвердить эту общность?

Действительно, общность смысла, открываемого в некоторой последовательности актов, подразумевает общность как минимум таких компонентов, как способ выделения предметов, основание для их сопоставления, гносеологическая позиция исследователя, его отношение к миру, онтологический статус выявляемых отношений между предметами и др. Эти компоненты не поддаются свободному комбинированию – они согласованы друг с другом, образуя когерентные комплексы. Я вижу свою задачу в том, чтобы выявить и различить эти комплексы смыслов, подразумеваемых в различных исследовательских ситуациях.

Занимаясь феноменологией сходства, важно удержаться от двух соблазнов. Один из них – соблазн натурализма: предметом нашего интереса будет не положение вещей (и, в частности, сходство) “на самом деле”, а лишь способы полагания этого “самого дела” (сходства в нашем случае) в различных исследовательских практиках. Иначе говоря, мы не будем заниматься природной реальностью, но попробуем выявить те рамки и те сети, которые мы накидываем на эту реальность, изучая её. Другой – соблазн психологизма: нас будут интересовать те смыслы, которые с необходимостью подразумеваются при установлении сходства, но не те люди, которые это сходство устанавливают, и не те психические процессы (будь то формирование гештальтов или сублимация вытесненных желаний), которые при этом происходят.

Как мне представляется, всё разнообразие коллизий, связанных со сходством живых существ, сводимо к комбинаторике трёх способов полагания, отсылающих к трём когерентным комплексам подразумеваемых смыслов (которые, используя феноменологическую терминологию, можно назвать горизонтами). Эти способы полагания задают три аспекта сходства, которые можно назвать “похожесть”, “одинаковость” и “равноценность”. На практике эти способы полагания крайне редко встречаются в чистом виде.


ПОХОЖЕСТЬ
Этот аспект сходства наиболее значим для описательной анатомии и морфологии, а также – для систематики: для тех областей, где исследователь часто оказывается в положении первопроходца, повстречавшего некую диковину. Он находит незнакомое растение или видит под микроскопом странную структуру, и опыт знакомства с этой диковиной ему надо сделать доступным для других. Первопроходец не претендует на то, чтобы досконально выяснить, что за “неведомую зверушку” он повстречал, почему она такая, какую пользу или вред она может принести – ему важно именно увидеть её и, тем самым, засвидетельствовать сам факт её присутствия в мире. По сути, в рассматриваемой ситуации найденная вещь интересна не сама по себе, а лишь как свидетельство (маркер) устройства персонального и/или коллективного (культурного) жизненного мира (“я живу в мире, в котором бывает и такое…”). Диковинность (в отличие от необычности или неизвестности) указывает не на незнание предмета, а на его неуместность в жизненном мире – отсутствие места в нём.

Если находка действительно новая и незнакомая, то она не поддаётся строгому определению – подведению под имеющиеся понятия – ибо таких понятий (и, соответственно, терминов) пока просто нет. И для того, чтобы сообщить о состоявшейся встрече с ней, первопроходец должен сопоставить диковину с образцом – предметом, который знаком как ему самому, так и другим людям. Диковина характеризуется как похожая на образец – то есть она узнаваема на основе знакомства с образцом. Воронковидный цветок василька похож на воронку: кто-то когда-то узнал в нём этот предмет домашнего обихода – хорошо знакомый образец, присутствующий и в персональном, и коллективном жизненном мире людей, занимающихся ботаникой. Но что значит “узнаваемый” и “знакомый”?

Чтобы разобраться в этом, пойдём от обратного: попробуем представить себе, что мы встретили нечто абсолютно незнакомое и неузнаваемое. Если мы будем последовательными в исключении всего знакомого, то вскоре убедимся, что подобная встреча пройдёт совершенно незаметно для нас. Действительно, незнакомый человек, привлекший к себе наше внимание, уже нам знаком – в нём мы узнаем как минимум человека такого-то пола и возраста; настоящий же незнакомец затерян где-то в окружающем нас мире. Воображая себя в другой стране или на чужой планете, мы неизбежно отталкиваемся от нашего знакомства с чем-то своим – будь то планета или страна. Лучше проясняет дело обращение к опыту человека, который впервые смотрит в микроскоп: даже будучи осведомлённым о клетках и тканях, он едва ли различит их в том узоре из цветных пятен и переходов между ними, который он увидит на гистологическом препарате. В нашем эксперименте незнакомое нечто тоже будет нераспознаваемо на неразличённом поле нашего “наивного” опыта, лежащем ещё до полагания границ между вещами, между регионами своего и чужого, внешнего и внутреннего. Различающее освоение этого поля и будет знакомством с ним.

Вот исследователь обратил внимание на диковину, которая до сих пор оставалась незамеченной; его взгляд (или, если брать шире, акт восприятия) отличил странный предмет от окружающего его неразличённого поля. В этом акте различение обходится без схватывания самого предмета: бросающиеся в глаза причудливые черты лишь выделяют диковину на фоне окружения, но они не обязаны быть её существенными характеристиками. Замечая диковину, исследователь имеет с ней дело не как с предметом как таковым; его взгляд отличет диковину от фона – но тем самым и соотносит их, устанавливая между ними отношения смежности (граничности, соотнесённости через различие). Тем самым взгляд исследователя разделяет поле на место и смежное ему окружение (“…необходимо, чтобы место было именно границей объемлющего тела, поскольку оно соприкасается с объемлемым” – “Физика” 212а 5-8 (Аристотель, 1981)). Место представляет собой сгусток отношений смежности окружения к предмету; сам же предмет, его сущность не имеют при этом определяющего значения. Не случайно место предмета даёт о себе знать лишь тогда, когда предмет его покидает.

С другой стороны, акт воспрятия, различающий место и окружение, исходит от исследователя и подразумевает его присутствие и проявление его воли. Диковина не просто отличается им от фона; она именно замечается (отмечается взглядом) – т.е. наделяется метками, маркирующими отношения смежности всей совокупности ранее различённых мест, составляющей жизненный мир исследователя. Повстречавшаяся ему диковина может быть остенсивно определена, помечена, поименована, изображена, нанесена на карту, взята с собой как свидетельство встречи или отмечена посредством каких-то иных жестов – смыслополагающих действий, конституирующих место в жизненном мире; взгляд первопроходца всегда сопряжён с подобным жестом. Следы, оставляемые жестами, и служат метками места в мире, позволяющими его зафиксировать и в дальнейшем иметь дело с ним.

Таким образом исследователь, заметивший диковину, не только различает, но и осваивает место, то есть привязывает к своему жизненному миру и тем самым полагает как своё. Вещь может находиться на своём месте – но может и не на своём; именно в последнем случае место вещи как таковое становится явным. В моём жизненном мире место ботинок – в прихожей, а зубной щётки – в ванной комнате, но я понимаю это лишь тогда, когда не застаю эти вещи на своих местах.

Теперь мы можем трактовать знакомство с диковиной как различающее освоение нового места в жизненном мире; отнесение же замеченной и различённой вещи к уже освоенному месту есть её узнавание. Похожесть можно характеризовать как отнесённость вещи-диковины к тому же самому месту, что и образец – знакомый предмет, маркирующий данное место. Общность места, к которому относятся диковинные предметы, устанавливается в узнавании одного и того же образца при встречах с ними.

Отношение похожести нерефлексивно (образец может измениться до неузнаваемости – то есть он не будет похож сам на себя, сохраняя при этом тождество себе), несимметрично (если цветок похож на воронку, то это не значит с необходимостью, что воронка похожа на цветок) и тем более нетранзитивно (если цветок василька похож на воронку, а платье балерины – на цветок василька, то это не значит, что платье похоже на воронку). Эти три “не-“ вытекают из необратимости временного ряда, в котором развёртываются отношения похожести (т.е. из их диахроничности): знакомство с образцом происходит заведомо раньше, чем встреча с диковиной, похожей на него.

Для того, чтобы замеченная исследователем похожесть диковины на образец могла быть доступна для других людей, образец и отсылы к нему должны быть зафиксированы культурой. В описательной биологии встречаются разнообразные способы такой фиксации:

– Название хорошо знакомого предмета, употребляемое как метафора, которая сопрягает план образца с планом диковины (корзинка: маленькая корзина vs соцветие одуванчика).

– Указание примет (диагностических признаков), по которым можно опознать и образец и диковину, то есть отличить их от окружения без предварительного знакомства с ними.

– Фиксация самого образца в качестве эталона. Примером могут служить коллекционные экземпляры, отсыл к которым возможен через указание места их хранения.

– Тиражирование узнаваемых копий образца (паратипы, изображения), которые могут использоваться и как эталоны для описательных терминов (атласы по анатомии и морфологии). В постмодернистской ситуации культурный статус копий резко повышается – симулякры (копии без оригинала) подменяют собой образцы. Подобная тенденция даёт о себе знать в систематике (предложения о замене типовых экземпляров описаниями и изображениями, создание виртуальных гербариев).

– Отсыл к авторитету эксперта ( “Magister dixit, что это – не тонкостенные волокна, а веретеновидные клетки аксиальной паренхимы”).

Может показаться, что установление похожести некоего предмета на образец – дело субъективного произвола исследователя. Действительно, относя диковину к тому же месту в жизненном мире, что и образец, исследователь совершает некий волевой акт. Этот акт, однако, нельзя считать проявлением произвола, поскольку исследователь принимает на себя ответственность за его последствия. Но перед кем же он отвечает?

Во-первых, перед самим собой: он обустраивает свой жизненный мир, и произвол в этом деле оборачивается недобротностью своего мироустройства (плохо жить в мире, к которому не испытываешь доверия). Стоит также отметить, что упрёк в субъективности в данной ситуации некорректен: исследователь не есть познающий субъект (по крайней мере в том смысле, с которым это слово обычно используется в естественнонаучном дискурсе со времён Канта), поскольку его осваивающий жест не предполагает отстранения (трансцендирования) от диковины и от образца, а, напротив, полагает их имманентность (в данном случае – освоенность). Соответственно, ни диковина, ни образец не могут полагаться как объекты; объект не может быть своим или чьим бы то ни было.

Во-вторых, исследователь сам освоен: он отвечает перед сообществом, которое ему доверяет, считает экспертом, признаёт своим – и тем самым его осваивает, обустраивая ему место в социуме. Но, осваивая исследователя, общество осваивает и его жизненный мир, который включается в коллективный жизненный мир – культуру. Исследователь-первопроходец выполняет имперский социальный заказ на расширение пределов своего пространства, в освоении чужих и чуждых регионов жизненного мира. Совершая произвол, он рискует потерять своё место, доверие и признание окружающих.

Остаётся разобрать, как отношение похожести может быть соотнесено с реальностью, а для этого нужно прояснить онтологический статус места. Место реально лишь постольку, поскольку оно смежно своему окружению. Онтология места (а также мира как совокупности мест) зависит, следовательно, от статуса различающего акта, который, утверждая отношения смежности, творит места и мир. Модус реальности места понимается поэтому через его этиологию – то есть как “сделанность”, “созданность”, происхождение. Так, диковиность предмета, маркирующего вновь установленное место, интригует непрояснённостью именно его происхождения (“откуда он такой взялся?”).

Онтологический статус той реальности, с которой имеет дело описательное естествознание, обычно осознаётся в рамках оппозиции искусственного vs. естественного. Исследователь может сам различать и осваивать новые места – но может встречать следы различающих актов, сделанных другими агентами в других жизненных мирах. Если эти следы оставлены рукотворными жестами, совершёнными по воле человека (будь то данный исследователь, социум или всё человечество), то они (как и маркируемые ими места) имеют искусственное происхождение. Различённость же мест, возникшая независимо от человеческой воли, рассматривается как естественная; смежность мест в мире при этом эксплицируется, в зависимости от принимаемой мифологии, как план Творения, филогенетическое родство и т.д.

С этой точки зрения задача естествоиспытателя состоит в искусственном полагании мест, отношения смежности между которыми будут изоморфны естественному порядку вещей, эксплицированному через отношения их этиологии, т.е. происхождения и родства. Подобие как раз указывает на смежность двух мест в жизненном мире; это отношение заведомо искусственно, однако оно может быть обосновано как отражение естественной смежности – происхождения диковины от образца (в филогенетике трактуемого как предок). При этом речь идёт не только (и не столько) о реконструкции филогенетических связей; обычное описание, рисование, фотографирование и просто разглядывание данного экземпляра растения требует постоянного внимания для различения особенностей строения, возникших естественным путём, от артефактов (например, листьев, поломавшихся при сушке гербария), обусловленных вмешательством человека, а также – от естественных загрязнений (например, галлов или грибковых повреждений), которые вполне естественны, но затрудняют освоение данного места в жизненном мире.



Каталог: russian -> symposium -> 2001 -> morpho
russian -> Содержание курса: 10 класс (105 ч.)
morpho -> Принцип адаптивности и "экстремальные" условия С. В. Чебанов
russian -> В конце прошлого века в нашей стране появилось несколько фундаментальных работ по проблемам немецкого романтизма: монографии А. В. Карельского «Драма немецкого романтизма» (Москва, 1992), Д. Л
russian -> Русская философия Периодизация
morpho -> Структура многообразия морфологических признаков и способы ее интерпретации А. Е. Пожидаев
morpho -> Концепция модульной организации и проблема организационного полиморфизма на разных уровнях структурной иерархии живых организмов


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница