Николай Михайлович коршунов «Новая объяснительная модель» традиционной конструкции гражданского правонарушения



Скачать 147.13 Kb.
Дата14.05.2018
Размер147.13 Kb.

Николай Михайлович

КОРШУНОВ
«Новая объяснительная модель» традиционной конструкции гражданского правонарушения1
Одной из традиционных и неразрешенных до настоящего времени проблем отечественной цивилистики есть все основания признать преимущественную ориентацию на изучение вопросов догмы гражданского права и слабую разработанность собственной теоретико-методологической, социологической базы и категориально-понятийного аппарата, включающего понятие гражданского правонарушения. На данный пробел в науке гражданского права и необходимость его преодоления справедливо обращали внимание еще классики российской цивилистической науки, указывая на чрезвычайную трудность, значимость этой задачи и призывая к сосредоточению усилий на ее скорейшем и адекватном решении2. Несмотря на это, и сегодня обоснованно признается, что для большей части исследователей характерным является стремление к решению отдельных, частных практических проблем, установка на отыскание и освещение решений конкретных, казуистических ситуаций либо раскрытие смысла и содержания норм действующего позитивного гражданского права3.

В контексте высказанных соображений о состоянии разработанности теоретико-методологических основ цивилистической науки появление докторской диссертации С.А. Параскеловой «Понятие и социальная сущность гражданского правоотношения (теоретические проблемы)» (2007 г.) и нацеленность автора рецензируемого автореферата диссертации на «раз-решение теоретических проблем исследования гражданского правонарушения, являющихся необходимыми предпосылками к построению цивилистического учения о нем, выявление социальной сущности гражданского правонарушения» (с. 11) можно только приветствовать. Ощущение значимости выполненной автором работы в преодолении образовавшегося в ци-вилистической науке пробела еще более укрепляет сделанная им оценка результатов своего исследования, в соответствии с которой «изложенные в диссертации положения решают ряд научных проблем гражданского права и являются основой создания новой, логически не-противоречивой концепции гражданского правонарушения, построенной на базе новой теоретической объяснительной модели» (с. 19). Такой оптимистичный и много обещающий вывод способен возбудить любого правоведа, хотя бы на интуитивном уровне осознающего теоретическую и практическую значимость появления «новой объяснительной модели гражданского правонарушения», вызвав неукротимое желание как можно быстрее ознакомиться с основными положениями концепции предлагаемой «модели».

В соответствии с одним из основных положений, определяющих «научную новизну» данной концепции, категория общественной опасности признается принципиально чуждой для цивилистической науки и поэтому непригодной для раскрытия социальной сущности гражданского правонарушения (с. 5). Вместо нее предполагается использовать категорию социального конфликта, которая, по мнению автора, и позволяет создать «новую объяснительную модель» гражданского правонарушения, рассматриваемого через призму теории конфликтов (с. 15, 42).

Однако анализ весьма пространной аргументации этого выносимого на защиту положения позволяет с сожалением констатировать, что его автор элементарно путается в соотношении социального и правового, а в конечном счете, и сам того не осознавая, фактически подтверждает, что социальная сущность гражданского правонарушения обусловливается появлением в рамках социального конфликта нежелательных (вредных) для регулируемой сферы общественных отношений видов поведения их участников, опровергая тем самым одно из главных концептуальных положений диссертации, вынесенных на защиту.

Так, автор, в частности, пишет, что «гражданское правонарушение как социальное явление возникло до его нормативного закрепления» и в этом своем качестве «представляет собой элемент социального конфликта» (с. 15). С этих позиций далее «исследуется роль правонарушения в формировании позитивного права» (с. 21). Таким образом, получается, что правонарушения, т.е. нарушения права, существовали и до формирования системы последнего. С такой позицией можно было бы в известной мере согласиться, но лишь в случае, если бы речь шла о нарушении так называемых естественных прав. Однако автор не только ничего не говорит о них, но и демонстрирует явно позитивистский подход к рассмотрению соотношения социального и правового. А в соответствии с этим подходом, как известно, правонарушение представляет собой неотъемлемый атрибут формирования позитивного права, предусматривающего запрет на совершение таких вариантов социального поведения, которые объективно (или по мнению законодателя) являются вредными для нормального функционирования и развития соответствующей сферы общественных отношений. Фактически это признает и сам автор, «обосновывая» вывод о том, что «гражданское право-нарушение вписывается в социальный конфликт, поскольку представляет собой такие действия, результатом которых может явиться и блокирование нормального функционирования других лиц, нанесение физического и материального ущерба, причинение морального вреда» (с. 49).

В связи с этим возникает закономерный вопрос, чем же деяния, наносящие ущерб (вред) участникам общественных отношений, отличаются от деяний, образующих общественную опасность, т.е. категорию, которая, по мнению автора диссертации, является чуждой для цивилистики и непригодной для раскрытия социальной сущности гражданских правонарушений? К сожалению, ответ на этот вопрос в автореферате диссертации не дается. Вместо это-го в нем пространно излагаются различные характеристики понятия социального конфликта, которые имеют весьма отдаленное отношение к обоснованию «новой объяснительной модели» социальной сущности гражданского правонарушения (с. 45–48).

В то же время трудно объяснимым является тот факт, что, исследуя «социальную» сущность гражданских правонарушений, автор не указывает среди трудов, составляющих теоретическую базу диссертации, ни одного автора работ, посвященных юридической социологии ( с. 10), например, работы Ж. Карбонье « Юридическая социология» (М., 1985); В.Н. Казимирчука и В.Н. Кудрявцева «Современная социология права» (М., 1995); В.В. Лапаевой «Конкретно-социологические исследования в праве». (М., 1987); Ю.И. Гревцова «Социология права». (СПб., 2001); Д.А. Керимова «Проблемы общей теории права и государства» Т. 1. «Социология права» (М., 2001) и др. Кроме того, автор утверждает, что все исследования, в той или иной мере касающиеся гражданского правонарушения, проводились с позиций догмы гражданского права» (с. 9).

Между тем данное утверждение не соответствует действительности. Во-первых, в указанных работах по юридической социологии содержится немало теоретико-методологических положений и выводов, имеющих существенное значение для исследования социальной природы правонарушений, в том числе в сфере гражданско-правового регулирования. Во-вторых, в диссертации О.Ю. Автаевой «Гражданские правонарушения (сущность и состав)» (2004 г.) социальной сущности гражданских правонарушений посвящен специальный и, пожалуй, лучший параграф. Положения и выводы, содержащиеся в данном параграфе, основываются на глубоком и всестороннем анализе исследований в области юридической социологии, позволившем автору обосновать и сформулировать собственное представление о социальной сущности гражданских правонарушений. Однако вместо того чтобы критически проанализировать его, автор рецензируемой диссертации безапелляционно утверждает, что работа О.Ю. Автаевой « выполнена в рамках существующей (т.е. догматической) теоретической объяснительной модели правонарушения… и поэтому не может рассматриваться как попытка предложить новую теоретическую модель гражданского правонарушения» (с. 9).

О фетишизации автором значения категории социального конфликта для создания «новой объяснительной модели гражданского правонарушения» свидетельствует также аргументируемое им со ссылкой на труды Е.Б. Пашуканиса положение о том, что изначальным социальным источником права является социальная среда (с. 21). Но, ссылаясь при обосновании данного положения на Е.Б. Пашуканиса, автор почему-то не упоминает сформулированное им же и разделяемое современными авторами положение о том, что сам феномен права целиком связан с обменной стороной экономических отношений. В этом своем качестве право выступает мерой эквивалента, получая применение и распространение прежде всего в рамках товарно-денежных отношений и придавая им гражданско-правовой характер. Поэтому право по своей природе предполагает общий масштаб, меру, выражающуюся в юридическом равенстве участников правового общения и эквивалентности в их отношениях. Функция же «насилия» права не является основной характеристикой его социальной природы. Эта функция возникает спорадически в экстремальных внешних и внутренних условиях жизни общества. Ее проявление и появление – результат ненормального взаимоотношения субъектов правовой системы, действия объективных и субъективных факторов4.

Не более убедительной и профессиональной выглядит и аргументация авторской концепции юридической сущности гражданского правонарушения. Указанная модель так же, как и его социальная модель, строится автором на отрицании возможности использования сложившихся в юриспруденции подходов, в частности категории состава правонарушения (с. 18). Отмечается, что, используя эту категорию, пришедшую из уголовного права, цивилисты «исследовали субъективную сторону правонарушения, противоправность, вину». Но категория «состав правонарушения» не идентична гражданскому правонарушению (с. 23–24). Вместо этой «непригодной» конструкции предлагается использовать выносимое на защиту авторское доктринальное положение, в соответствии с которым «гражданское правонарушение по своей сущности представляет собой вид социальной активности в конфликтных отношениях субъектов гражданского права, получивший правовую оценку, отраженную в понятии «противоправность». Смысл противоправности заключается в том, что законодатель нормативно фиксирует деструктивный конфликт, закрепляя в правовой норме такой его элемент, как гражданское правонарушение. Являясь элементом гражданско-правового конфликта, гражданское правонарушение, в свою очередь, имеет в своей структуре два элемента: субъективный, представленный волей (виной), и представленный собственно активностью-действием (бездействием) (с. 18).

Однако даже поверхностный анализ предлагаемой «концепции» раскрытия юридической сущности гражданского правонарушения показывает, что она не только не вносит ничего нового в существующий подход к исследованию данной категории, но и демонстрирует низкий профессиональный уровень ее изложения. Так, делая вывод о существовании в структуре гражданского правонарушения субъективного и объективного элементов, автор фактически признает обоснованность использования категории состава правонарушения, которая конструируется, как известно, по тому же принципу. Характеристика гражданского правонарушения как «вида социальной активности» является ошибочной, поскольку многие правонарушения в сфере гражданско-правового регулирования с точки зрения их «объективного элемента» характеризуются бездействием обязанного лица, выражающимся, например, в невыполнении обязательств, предусмотренных законом или договором.

Весьма своеобразной, мягко говоря, выглядит и трактовка противоправности, которой придерживается автор в процессе рассмотрения различных аспектов юридической сущности гражданского правонарушения. Доктору юридических наук следовало бы знать, что, «нормативно фиксируя деструктивный социальный конфликт», законодатель закрепляет в правовой норме не «гражданское правонарушение», а запрет на совершение вредных с его точки зрения для регулируемой сферы общественных отношений поступков, а также ответственность за нарушение этого запрета. Иначе не может и быть, поскольку в нормах права всегда закрепляются только модели возможного или должного поведения, а не их антиподы, к которым относятся и правонарушения. Конечно, в гипотезе правовой нормы формулируется содержание запрещаемого вида поведения. Однако оно трансформируется в правонарушение лишь в случае нарушения запрета на его совершение, закрепленного в правовой норме.

Элементарное пренебрежение к формальной логике, плавно переходящее в словесную эквилибристику, автор демонстрирует, «показывая» смысл понятия « нарушение правовой нормы» (с. 24). По мнению автора, «ни правовую норму (закрепленное в законе правило поведения), ни субъективное право (меру возможного поведения управомоченного лица) нарушить невозможно». В действительности можно нарушить «либо объем возможностей управомоченного лица, закрепленный в субъективном праве, либо правовой запрет, закрепленный в норме объективного права». В результате подобного умозаключения получается, что «закрепленное в законе правило поведения» нарушить нельзя, а « правовой запрет, закрепленный в норме права», который также является закрепленным в законе правилом поведения, – можно. Кроме того, в предполагаемой автором конструкции ничего не говорится о возможности нарушения обязывающего нормативно-правового предписания, которое, как и другие виды предписаний, является закрепленным в законе правилом поведения.

Развивая свою концепцию об объекте гражданского правонарушения, автор прямо опровергает ее, отмечая, что «нарушение гражданско-правовой нормы может быть основанием для признания действий нарушителя противоправными» (с. 25). При этом наряду с «запретом» и «объемом возможностей управомоченного лица» пишет и о нарушении частного и публичного интересов, даже не касаясь проблемы соотношения социальных и юридических объектов гражданских правонарушений, которая глубоко и всесторонне исследуется в монографии В.Л. Слесарева «Объект и результаты гражданского правонарушения» (Томск, 1980), даже неупомянутого, кстати говоря, в списке авторов, «в той или иной мере обращавшихся к исследуемой категории» (с. 7).

Не выдерживает критики и положение о том, что в качестве базы для характеристики гражданского правонарушения следует использовать не выработанные общей теорией права конструкции, а концепцию деления права на частное и публичное, поскольку основные начала и категории гражданского права и отраслей публичного права не являются тождественными (с. 29). В подтверждение плодотворности такого подхода показывается, что именно благодаря ему становится возможным разграничить гражданские правонарушения на правонарушения, посягающие на частные и публичные интересы (с. 32–33). Автор этого «концептуального» положения, по-видимому, не осведомлен о том, что, во-первых, проводимое древнеримскими юристами деление частного и публичного права на основе противоположности частных и публичных интересов в более поздние периоды развития юридической науки было признано недостаточно состоятельным, поскольку для государства как явления публично-правового не могут быть безразличны, например, вопросы частной собственности, семьи, наследования, т.е. вопросы, находящиеся в сфере частного права5. Во-вторых, существование правонарушений, посягающих на публичные и частные интересы, характерно для других, в том числе публичных, отраслей права, и поэтому не может рассматриваться в качестве специфической особенности гражданских правонарушений.

Малоубедительными выглядят и некоторые другие положения диссертации, при помощи которых автор предпринимает попытку полностью отказаться от использования конструкции состава правонарушения для исследования понятия гражданского правонарушения. В частности, отмечается, что состав правонарушения непригоден в гражданском праве «по той причине, что с субъективной стороны он связывается только с правонарушителем, в то время как в гражданском праве в определенных случаях имеет значение и характеристика потерпевшего. Однако вряд ли можно утверждать, что эти характеристики включаются в состав правонарушения» (с. 35–36). Несостоятельность приведенного аргумента обусловлена, вероятно, слабой осведомленностью автора о проблемах теории права и об особенностях отраслевого законотворчества, нормы которого также предусматривают необходимость учета «в определенных случаях» характеристики потерпевшего, например в случаях умышленного убийства при превышении необходимой обороны, убийства беременной женщины, изнасилования малолетней и во многих других. Подобные характеристики потерпевшего не являются самостоятельными элементами состава правонарушения, что не препятствует использованию категории его состава в процессе юридической квалификации соответствующего деяния и вынесению решения по делу.

Анализ других «концептуальных» положений, выносимых автором диссертации на защиту, показывает, что они не содержат даже почвы для критических замечаний, поскольку отсутствие в них каких-либо элементов научной новизны абсолютно очевидно. Все они лишь констатируют существование известных фактов, правда оформленных наукообразной фразеологией, но не меняющей, на беду автора, их хрестоматийного характера. Например, автор «устанавливает», «обосновывает», «показывает», что в изучении гражданского правонарушения сложилась «проблемная ситуация» (п. 1), «в гражданском праве имеются правонарушения, связанные с общественными (публичными) интересами» (п. 2), гражданское правонарушение, «отражающее «патологию» гражданского оборота, – антипод сделки, отражающей «здоровый» гражданский оборот», и поэтому «должно занять самостоятельное место в системе цивилистической науки» (п. 3), «гражданский правопорядок представляет собой нормативную систему, имеющую целью обеспечение осуществления и защиты частных интересов... реализуемых посредством принадлежащих лицу субъективных прав» (п. 9) и т.д.

Вызывает удивление и сожаление весьма смутное представление автора докторской диссертации о понятии и соотношении таких категорий, как объект и предмет научного исследования. Объектом своего исследования он считает «общественные отношения, возникающие в связи с нарушением интересов», охраняемых гражданским правом, а к предмету относит «сведения правовой литературы», «научные взгляды», «методологические приемы изучения гражданского правонарушения», «гражданское законодательство», «основные понятия и категории юридической конфликтологии» (с. 11). Между тем объектом юридических наук, как известно, выступают правовые явления, что, конечно же, не исключает, а предполагает и обращение к анализу порождающих эти явления общественных отношений, различные аспекты (стороны) которых непосредственно исследуются представителями философии, социологии и ряда других наук. Большинство перечисленных автором элементов предмета диссертационного исследования в своей совокупности представляет собой не что иное, как теоретико-методологическую базу исследования, необходимый инструментарий его проведения. В связи с этим можно лишь посочувствовать автору в том, что, написав и защитив докторскую диссертацию, он так и не понял, что объектом проведенного им исследования, говоря упрощенно, является гражданское правонарушение, а предметом – его понятие и социальная сущность.

Существуют недопустимые для докторской диссертации структурные погрешности рецензируемого исследования, выражающиеся в непродуманности плана работы и в непоследовательности распределения материала. Только в четвертой главе диссертации автор начинает «выбор методологического подхода к выявлению сущности гражданского правонарушения» (с. 40), что принято делать в самом начале любого исследования в целях формирования теоретико-методологической основы рассмотрения составляющих его содержание вопросов. Однако автор, вероятно, полагает, что, и не определившись в выборе таких основ, можно с успехом создавать «новую, логически непротиворечивую концепцию гражданского правонарушения, построенную на базе новой теоретической объяснительной модели», подтверждающую, по его мнению, научную и практическую значимость диссертации (с. 19).

Название второй главы («Проблемы исследования гражданского правонарушения») является более широким, нежели название самой диссертации, поскольку «Понятие и социальная сущность гражданского правонарушения» представляет собой не что иное, как одну из проблем исследования гражданского правонарушения. Первый и второй параграфы этой главы посвящены соответственно «науковедческим представлениям о проблеме гражданского правонарушения» и «проблеме учения о гражданском правонарушении», т.е. имеют, по существу, идентичные названия, которые, кроме того, охватываются названием третьего параграфа указанной главы, посвященного «теоретическим основам исследования гражданского правонарушения». На протяжении практически всего исследования в его различных структурных частях автор периодически обращается к рассмотрению одних и тех же вопросов, допуская непростительные для профессионала повторы в изложении материала, касающиеся, в частности, соотношения частного и публичного права, обзора цивилистической литературы, посвященной различным аспектам гражданских правонарушений.



Настораживает результат анализа хронологии опубликованных автором докторской диссертации работ, который свидетельствует о том, что научными исследованиями в области гражданского права он занимается не более трех лет. Причем за этот период ему удалось не только подготовить и защитить докторскую диссертацию, но и выпустить в свет 43 научные работы, т.е. около 15 работ в год. Только за год до защиты диссертации им было опубликовано 27 работ, в том числе 2 монографии. Специалистов, профессионально занимающихся научной деятельностью в области юриспруденции, вряд ли нужно убеждать в том, что подобные темпы освоения цивилистической научной проблематики, беспрецедентная писательская «плодовитость» – явления несовместимые с получением серьезных исследовательских результатов, выражающихся в создании нового научного направления в сфере гражданского права.

1 Рецензия на диссертацию и автореферат диссертации С.А. Параскелевой «Понятие и социальная сущность гражданского правоотношения (теоретические проблемы)» на соискание ученой степени доктора юридических наук по специальности 12.00.03.

2 См.: Синайский В.И. Русское гражданское право. М., 2002. С. 29, 45; Покровский И.А. Основные проблемы гражданского права. М., 2000. С. 34–35; Гамбаров Ю.С. Гражданское право. Общая часть. М., 2003. С. 10–11.

3 См.: Степанов Д.И. Вопросы методологии цивилистической доктрины. Актуальные проблемы гражданского права: Сб. ст. / Под ред. О.Ю. Шилохвоста. Вып. 6. М.,2003.
С. 1; Гонгало Б.М. Мысли и речи о науке гражданского права. Цивилистические записки: Межвуз. сб. науч. тр. Вып. 2. М., 2002. С. 8–9, 14.

4 См.: Пашуканис Е.Б. Общая теория права и марксизм. М., 1927; Братусь С.Н. Предмет и система гражданского права. М., 1963. С. 56; Зорькин В.Д. Правовой характер взаимоотношений личности, общества и государства // Социалистическое правовое государство: концепция и пути реализации. М., 1990. С. 85–86; Теория государства и права / Под ред. А.Б. Венгерова. М., 1995. С. 67.

5 См.: Покровский И.А. Основные проблемы гражданского права. М., 2001. С. 37; Щенникова Л.В. Принципы гражданского права: достижения цивилистики и зако-нодательный эффект. Цивилистические записки: Меж-вуз. сб. науч. тр. Вып. 2. М., 2002. С. 56 и др.




Каталог: userfiles -> ufiles -> ob%20akademii -> vestnik
ufiles -> Теория государства и права
ufiles -> Истории и философии науки
ufiles -> Роберт Брюс Астральная динамика
ufiles -> Сборник материалов научно-практического семинара (17 октября 2014 г., г. Москва) Москва ● 2015
ufiles -> И обоснованности приостановления предварительного расследования
ufiles -> Сборник статей Москва · 2013 ббк 67 а 43 а 43
vestnik -> Саркытбек Сарсембаевич Молдабаев
vestnik -> Современная система противодействия криминальному экстремизму: проблемы реализации и направления развития


Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница