Нерсесянц В. С. Право математика свободы. Опыт прошлого и перспекти­вы



Дата28.07.2018
Размер0.76 Mb.
ТипКнига

ББК67 Н54

Ответственный редактор Заслуженный юрист Российской Федерации М.М. Славин

Рецензент

доктор юридических наук, профессор Н.М. Золотухина

Нерсесянц В. С.

Право — математика свободы. Опыт прошлого и перспекти­вы. — М.: Юристь, 1996. — 160 с. ISBN 5-7357-0082-0

Необходимость правового регулирования общественных отношений особен­но остро осознается в посттоталитарном государстве. Но прежде, чем определить направление развития этого процесса, следует разобраться: в условиях каких свобод и о каком праве может идти речь? Автор книги — член-корреспондент Российской Академии наук, доктор юридических наук, профессор, руководитель Центра теории и истории права и государства Института государства и права РАН — выдвигает в связи с этим свою концепцию цивилитарного права как новую ступень развития свободы и равенства.

Книга рассчитана на юристов, философов, политологов, экономистов, исто­риков и широкий круг читателей, интересующихся проблемами свободы, равен­ства, права, справедливости, собственности, гражданского общества и правового государства.

Предисловие

Основной общецивилизационной закономерностью развития общественных отношений является прогрессивное движение ко все большей свободе и равенству все большего числа людей, вовлечение в этот процесс представителей всех слоев и групп общества. Свобода индивида (ее мера, характер, содержание и т. д.) выступает в качестве главного критерия и основного итога дости­жений человеческой цивилизации на соответствующей ступени ее развития.

Всем этим обусловлены значение и ценность права как формы выражения и бытия свободы людей. Отсюда и фундаментальная значимость правовых проблем нашего посттоталитарного развития.

Реально-исторически до сих пор наиболее высокая ступень свободы (в виде всеобщего формально-правового равенства людей, свободы индивида в качестве субъекта права и собственности, члена гражданского общества и правового государства) достигнута в условиях капитализма. Ключевой (также и в плане выбора ори­ентиров для нашего последующего пути) остается проблема: явля­ется ли капитализм (достигнутая при капитализме ступень в прогрессе свободы индивидов и соответственно — в отношениях и формах собственности, права, государства и т. д.) последней и окончательной во всемирной истории ступенью прогресса свободы или этот прогресс продолжается и объективно возможна более высокая ступень?

Определяющее значение в этой связи имеют вопросы о смысле, месте и роли социализма во всемирной истории, о сущности и характере постсоциализма и постсоциалистического права.

Всемирно-исторический кризис социализма со всей остротой по­ставил вопрос о будущности социализма, о характере того будущего строя, к которому можно и необходимо идти от того социализма, который реально сложился в нашей стране и в ряде других стран (в меру социализированности в них средств производства).

Жизненные потребности общества настоятельно требуют пол­ного и окончательного преодоления всех антиправовых структур и норм прошлого, перехода к началам права и свободы, к правовой государственности и гражданскому обществу, к нормам, институтам и процедурам правовой демократии, к признанию права индиви­дуальной, групповой и иных видов собственности на средства производства, к правовой экономике и т. д. Обобщенно говоря, речь идет о необходимости перехода к правовому строю, к господству

3

права и правовой законности во всех сферах общественной и политической жизни.



Прежде чем перейти к вопросу о путях разрешения этих за­дач, необходимо предварительно уяснить себе смысл тех ценно­стей, к которым нам предстоит двигаться. О какой свободе, каком праве и какой собственности вообще идет речь?

Только предварительное рассмотрение этих вопросов позволит уяснить правовой смысл и правовой профиль предстоящих нам преобразований в общем контексте всемирно-исторического прогресса свободы и права.

4

Глава 1


СВОБОДА, ПРАВО, ГОСУДАРСТВО

1. Право как необходимая форма свободы

Право представляет собой определенную форму общественных отношений людей. Специфика правового подхода (и права, в целом) состоит в том, что фактически различные люди рассматриваются при правовом типе регуляции (в рамках данной правовой формы отношений, в соответствующем правовом отно­шении) в качестве равных, независимых друг от друга, свобод­ных индивидов — субъектов права (абстрактных правовых лич­ностей), чьи взаимоотношения регулируются, «взвешиваются», «измеряются» и оцениваются на единых «весах правосудия» — посредством всеобщего масштаба, одинаковой для всех, равной меры.

Право — форма человеческих взаимоотношений, и в этом смысле выраженные и представленные в праве равенство, всеобщность, независимость, свобода индивидов носят формальный характер. Такая формальность — внутренне необходимое, а не случайное свойство всякого права. Форма здесь не внешняя оболочка. Она содержательна и единственно возможным способом, математически точно и адекватно выражает суть опосредуемых данной формой (т. е. регулируемых правом) отношений — меру свободы индиви­дов по всеобщей норме и единому масштабу. Своим всеобщим мас­штабом и равной мерой право измеряет, «отмеряет» и оформляет именно свободу в человеческих взаимоотношениях, свободу инди­вида. Дозволения и запреты права как раз и представляют собой нормативную структуру и оформленность свободы в общественном бытии людей, пределы достигнутой свободы, границы между сво­бодой и несвободой на соответствующей ступени исторического прогресса.

Какой-либо другой формы бытия и выражения свободы в об­щественной жизни людей, кроме правовой, человечество до сих пор не изобрело. Да это и невозможно ни логически, ни практиче­ски. Так же невозможно, как невозможна и другая арифметика, где бы дважды два равнялось не четырем, а пяти или чему-то другому.

Люди свободны в меру их равенства и равны в меру их сво­боды. Неправовая свобода, свобода без всеобщего масштаба и единой меры, словом, так называемая «свобода» без равенства —

5

это идеология элитарных привилегий, а так называемое «равен­ство» без свободы — идеология рабов и угнетенных масс (с тре­бованиями иллюзорного «фактического равенства», подменой равенства уравниловкой и т. д.). Или свобода (в правовой форме), или произвол (в тех или иных проявлениях). Третьего здесь не дано: неправо (и несвобода) — всегда произвол.



Отсюда и многоликость произвола (от «мягких» до самых жестких, тиранических и тоталитарных проявлений). Дело в том, что у права (и правовой формы свободы) есть свой, только ему внутренне присущий, специфический принцип —принцип формального равенства. У произвола же нет своего принципа; его принципом, если можно так выразиться, является как раз отсут­ствие правового принципа, отступления от этого принципа, его нарушение и игнорирование. Бесправная свобода — это произвол, тирания, насилие.

Фундаментальное значение свободы для человеческого бытия в целом выражает вместе с тем место и роль права в общественной жизни людей. Наблюдаемый в истории прогрессирующий процесс освобождения людей от различных форм личной зависимости, угнетения и подавления — это одновременно и правовой про­гресс, прогресс в правовых (и государственно-правовых) формах выражения, существования и защиты этой развивающейся сво­боды. В этом смысле можно сказать, что всемирная история представляет собой прогрессирующее движение ко все большей свободе все большего числа людей. С правовой же точки зрения этот процесс означает, что все большее число людей (предста­вители все новых слоев и классов общества) признаются формально равными субъектами права.

Историческое развитие свободы и права в человеческих отно­шениях представляет собой, таким образом, прогресс равенства людей в качестве формально (юридически) свободных личностей, Через механизм права — формального (правового) равенства — первоначально несвободная масса людей постепенно, в ходе исторического развития преобразуется в свободных индивидов.

Об этом убедительно свидетельствует исторический процесс развития свободы, права и равенства в человеческих отношениях.

Так, уже в принципе талиона (око за око, зуб за зуб) и в мифологическом образе «весов правосудия» зафиксирована идея (и модель) равного (эквивалентного, справедливого) возмездия за содеянное; здесь право — по преимуществу уголовное право, а правовое равенство — это прежде всего равенство в ответствен­ности, равенство между преступлением и наказанием, соответствие возмездия ущербу.

6

Жребий — другая форма выражения м реализации равенства, которая охватывала более широкий круг человеческих отношений (распределение трудов, благ, почестей, должностей, принятие решений, разрешение споров и т. д.). Участники жребия в одинаковой мере равны перед судьбой. Жребий первоначально означал явление самой судьбы, выбор ею соответствующей доли (участи) для того или иного участника данного события. Позже жребий трансформируется уже в собственный выбор участником своей доли (судьбы). В русле этой эволюции постепенно формируется институт выборов (представителей, должностей и т. д.) — новая и перспективная форма приложения и реализации правового прин­ципа равенства, новое поле для права, новая сфера для призна­ния и утверждения прав человека.



С появлением суда как специального органа важное значение приобретает судебная правосубъектность, т. е. равенство тех, кто подсуден одному и тому же суду. Начинается долгий и извилистый путь к равному для всех суду.

Заметный вклад в рационализацию представлений о равенстве как характеристике и свойстве справедливости внесли пифагорейцы (VI—V вв. до н. э.). Это имело прямое отношение к рацио­нализации представлений о принципе формального (правового) равенства, поскольку справедливость — это абстракция права, его абстрактное выражение и определение. Согласно пифагорей­цам, сущность мира есть число и все в мире имеет цифровую характеристику и выражение. Отметив связь равенства и меры, они стали трактовать равенство как надлежащую меру, т. е. как определенную пропорцию (числовую по своей природе). В содер­жательном плане их определение справедливости как воздания равным за равное представляло собой определенную теорети­ческую абстракцию и формализацию принципа талиона. В духе. же своей социальной математики они выражали справедливость (следовательно, и принцип правового равенства) числом «четыре». Хотя и математика, и справедливость (т. е. и право), по верному наблюдению пифагорейцев, оперируют принципом равенства, од­нако его содержание и смысл в этих разных сферах различны. Экстраполяция математических представлений о равенстве на все общественные явления игнорировала своеобразие и особен­ности равенства в социальной сфере как определенной меры сво­боды индивидов. Поэтому за горизонтами социальной математики пифагорейцев осталось понимание права как всеобщей и необхо­димой формы свободы людей.

Представления о равенстве в его связи со свободой, спра­ведливостью и правом были углублены и развиты дальше Сократом,

7

Платоном, Аристотелем. Трактуя равенство как принцип спра­ведливости и права, они при этом различают два вида равенства: равенство арифметическое (равенство меры, числа, веса и т. д.) и геометрическое (равенство по достоинству). Право (и естественное, и волеустановленное) — это, по Аристотелю, политическое права Оно возможно и имеет место только в государстве, т. е., согласно Аристотелю, в условиях политической (полисной) организации свободных и равных людей. При господском (т. е. неполитическом) типе власти и отношений, где нет свободы и равенства (в варвар­ских деспотиях, в отношениях между господином и рабом и т. д.), право, согласно Аристотелю, невозможно. В этих неполитических условиях и отношениях о праве можно говорить лишь условно, по аналогии, метафорично. В известном положении Аристотеля о том, что человек по своей природе существо (животное) политическое, под природой человека понимается не актуальная исходная дан­ность, а лишь возможная конечная потенция, реализованная лишь у эллинов (в полисной организации), но не осуществленная пока у варваров, живущих в условиях деспотии и рабства.



Одна из ранних страниц распространения идеи прав человека на женщину связана с платоновской концепцией равноправия женщин с мужчинами (правда, с недопущением женщин в число высших правителей). В формировании представлений о правах человека следует упомянуть и аристотелевскую защиту прав индивида (особенно в вопросах частной собственности и незави­симой от государства индивидуальной семьи).

Ряд древнегреческих софистов (Антифонт, Ликофрон, Алкидам) выступили с идеей естественного равенства всех людей — ра­венства по природе, по естественному праву. Неравенство людей, включая и их деление на свободных и рабов, трактовалось при этом как следствие искусственных человеческих установлений, полисных законов. Идею равенства людей и их личных прав, об­условленных природой и гарантируемых полисным законом, обосновывал Ликфрон. Эта плодотворная концепция, существенная для истории учений о правах человека, опиралась у Ликофрона на представления о договорном происхождении полиса и его законов.

Усилиями греческих и римских стоиков (от Зенона до Сенеки) идея равенства людей как сограждан единого космополитического государства (в сочетании с критикой рабства) была выведена за узкополисные и этнические рамки и распространена на всех представителей человеческого рода.

На новой основе идею всеобщего равенства и свободы людей (независимо от их имущественного положения, социального статуса,

8

этнической и государственной принадлежности и т. д.) пропове­довали представители раннего христианства. Для развития пред­ставлений о правовом равенстве важное значение имели, напри­мер, такие их требования и положения, как «Каждый получает свою награду по своему труду», «Какою мерою мерите, такою отме­рено будет вам», «В равное возмездие распространитесь и вы» и т. д.



Ключевую роль в развитии представлений о праве и правовом равенстве сыграло понятие субъекта права, разработанное в рим­ской юриспруденции. Это понятие было выражено в конструкции юридического лица. Считая, что по естественному праву все рож­даются свободными, а рабство наступило по праву народов, рим­ские юристы вместе с тем субъектом права, юридическим лицом признавали лишь свободных, оставляя рабов в принципе объек­том права. Важным моментом было распространение принципа правосубъектности на сферу не только частного, но и публичного права. Римскими авторами был обоснован и такой существенный аспект правового равенства, как всеобщность и единство требова­ний закона.

В средние века вместо прежней поляризации между правосубъектностью свободного и бесправием раба складывается более разветвленная и детализированная структура права и правового общения в соответствии с сословно-иерархическим принципом строения и функционирования феодального строя в целом. Прин­цип правового равенства (и, следовательно, право как таковое) стал распространяться на более широкий (чем ранее) круг людей и отношений, правда, в их сословной дифференциации и ограни­ченности. Права человека на этой исторической ступени остаются различными по содержанию и объему правами-привилегиями членов разных сословий, сословными правами человека, правами сословного человека.

Возникшая в древности идея всеобщего равенства людей не была реализована и в средние века; но она не была забыта и продолжала развиваться с различных позиций, в разных формах и направлениях (например, в творчестве религиозных авторов, идеологов средневековых ересей, в работах средневековых юрис­тов и т. д.).

Практическое выражение этой идеи в правовых актах того времени неизбежно носило сословно-ограниченный характер и представляло собой закрепление сословных прав и свобод (вольностей). Вместе с тем это было исторически перспективное направление, оказавшее влияние на формирование буржуазных концепций и юридических конструкций прав и свобод человека,

9

с которыми, в свою очередь, связаны современные представления о правовом равенстве, о правах человека и т. д.



В целом историческая эволюция содержания, объема, сферы действия принципа формального равенства не опровергает, а, наоборот, подкрепляет значение данного принципа (и конкрети­зирующей его системы норм) в качестве отличительной особен­ности права в его соотношении и расхождении с иными видами социальной регуляции (моральной, религиозной и т. д.). С учетом этого можно сказать, что право — это нормативная форма выра­жения принципа формального равенства свободных людей в общественных отношениях.

Признание формального равенства фактически различных людей подразумевает их свободу и независимость друг от друга. Только свободные люди могут быть субъектами права, и там, где нет свободы, не может быть и права. Поскольку принцип фор­мального равенства включает в себя и момент формальной сво­боды, правовые нормы (и право как система норм) — это равные меры (нормы и формы) свободы по единому (общему для всех субъектов и отношений, подпадающих под действие соответ­ствующей нормы) масштабу.

На тех ступенях социально-исторической эволюции, где со­храняется еще полная или частичная несвобода (рабство, кре­постничество, другие формы личной несвободы), само пользование правовой формой (и возможность быть субъектом права) пред­ставляет собой привилегию немногих (право-привилегия). Но как бы ни был узок круг субъектов того или иного правового отношения, регулирующая его правовая норма (и право в целом) носит абстрактно-всеобщий (равный для всех) характер и тем самым в сфере своего действия отвергает произвол и привилегию по какому-либо индивидуальному и частному основанию.

С этой всеобщностью права связана и присущая ему справед­ливость, которая потому, собственно, и справедлива, что, будучи абстракцией (абстрактным проявлением и определением) самого права, выражает и олицетворяет правовое начало — принцип абстрактно-всеобщего формального равенства и свободы. Справед­ливость (justitia) происходит от права (jus).

Справедливо то, что соответствует праву, и действовать по справедливости — это значит действовать по праву, в соответ­ствии с его всеобщим масштабом и равными для всех мерами (нормами) свободы. Будучи абстракцией права, справедливость воплощает в себе и выражает требование соблюдения правового равенства в соответствующих общественных отношениях. Ка­кого-либо другого регулятивного принципа, кроме правового,

10

справедливость не имеет. Отрицание же правового характера и смысла справедливости приводит к тому, что в принцип справед­ливости начинают возводить какое-нибудь неправовое начало — требования уравниловки или привилегий, те или иные моральные, религиозные, мировоззренческие, эстетические, политические, социальные, национальные, экономические и тому подобные пред­ставления, интересы, требования. Тем самым правовое (т. е. все­общее и равное для всех) значение справедливости подменяется неким отдельным, частичным интересом и произвольным содер­жанием, партикулярными притязаниями.



Правовой закон, конечно, не может игнорировать все эти ре­альные интересы и притязания, и они должны найти в нем свое надлежащее (т. е. именно справедливое) признание, удовлетворе­ние и защиту. А это возможно только потому, что справедливость (и в целом право, правовой подход и принцип правовой регуляции) не сливается с самими этими притязаниями и не является нор­мативным выражением какого-либо одного из таких частных интересов; напротив, справедливость, представляя всеобщее правовое начало возвышается над всем этим партикуляризмом, «взвешивает» (на единых весах правовой регуляции и правосу­дия, посредством общего масштаба права) и оценивает их фор­мально-равным, а потому и одинаково справедливым для всех правовым мерилом.

Отсюда ясно, что, например, социальная справедливость — это та же правовая справедливость (т. е. правовой подход, соблю­дение требований правового принципа равенства) в соответ­ствующих сферах и отношениях социальной жизни, а не некая особая, неправовая справедливость. Справедливость — везде и всегда по сути правовая справедливость. Поэтому справедливость может прийти в столкновение лишь с правонарушающим, но не с правовым законом, не с всеобщим принципом правового равенства, который является ее собственным принципом.

Идея всеобщего равенства людей возникла уже в древности. Но для ее осуществления потребовалось более двух тысячелетий. И осуществлена она была, как известно, после буржуазных рево­люций в рамках капиталистического строя в виде признания формального (правового) равенства и свободы всех членов об­щества независимо от их имущественного положения и иных различий между людьми.

Реальная жизнь и в природе и в обществе состоит из разли­чий. Давно подмечено, что нет двух одинаковых людей. В этом смысле равенство — это определенная абстракция, т. е. результат сознательного (мыслительного) абстрагирования от тех различий,

11

которые присущи уравниваемым явлениям. Уравнивание там, где оно имеет место (как в праве, так и в математике, где составле­ние и решение уравнений играют ключевую роль), предполагает, следовательно, различие уравниваемых объектов и вместе с тем несущественность этих различий (т. е. возможность и необходи­мость абстрагироваться от таких различий) с точки зрения соот­ветствующей (правовой или математической) формы определения и характеристики этих объектов.



В математике равенство доведено до абсолютной абстракции количественных определений, полностью «очищено» от качест­венных и содержательных различий. Равенство в праве не столь абстрактно, в нем содержится и всегда актуально присутствует существенный для социальной сферы качественный, содержа­тельный момент — свобода индивида в общественных отношениях. Правовое равенство — это равенство субъектов, равенство людей именно в качестве свободных индивидов. Равными в правовом смысле могут быть только свободные люди, и это равенство озна­чает признание их субъектами права по всеобщей и равной для них норме, регулирующей соответствующее отношение. Там же, где люди делятся на свободных и несвободных, последние отно­сятся не к субъектам, а к объектам права и на них принцип пра­вового равенства не распространяется.

Правовое равенство — это равенство свободных и равенство и свободе, общий масштаб и равная мера свободы индивидов. Право говорит и действует языком и средствами такого равенства. В этом , смысле право — математика свободы.

История права — это история прогрессирующей эволюции содержания, объема, масштаба и меры формального (правового) равенства при сохранении самого этого принципа как принципа любой системы права, права вообще. Разным этапам исторического развития свободы и права в человеческих отношениях присущи свой масштаб и своя мера свободы, свой круг субъектов и отно­шений свободы и права, — словом, свое содержание принципа формального (правового) равенства. Так что принцип формально­го равенства представляет собой постоянно присущий праву принцип с исторически изменяющимся содержанием.

В целом историческая эволюция содержания, объема, сферы действия принципа формального равенства не опровергает, а, на­оборот, подкрепляет значение данного принципа (и конкретизи­рующей его системы норм) в качестве отличительной особенности & права в его соотношении и расхождении с иными видами соци­альной регуляции (моральной, религиозной и т. д.). С учетом этого можно сказать, что право — это нормативная форма выражения

12

свободы посредством принципа формального равенства людей в общественных отношениях.,



Исходные фактические различия между людьми, рассмотренные (и урегулированные) с точки зрения абстрактно-всеобщего правово­го принципа равенства (равной меры), предстают в итоге в виде неравенства в уже приобретенных правах (неравных по их структуре, содержанию и объему прав различных индивидов — субъектов права). Право как форма отношений по принципу ра­венства, конечно, не уничтожает (и не может уничтожить) исход­ных различий между разными индивидами, но лишь формализует и упорядочивает эти различия по единому основанию, трансфор­мирует неопределенные фактические различия в формально-опре­деленные неравные права свободных, независимых друг от друга, равных личностей. В этом, по существу, состоят специфика и смысл, границы (и ограниченность) и ценность правовой формы опосредования, регуляции и упорядочения общественных отношений.

Признание различных индивидов формально равными — это признание их равной правоспособности, возможности приобрести те или иные права на соответствующие блага, конкретные объек­ты и т. д., но это не означает равенства уже приобретенных кон­кретных прав на индивидуально-конкретные вещи, блага и т. д. Формальное право — это лишь правоспособность, абстрактная свободная возможность приобрести — в согласии с общим масштабом и равной мерой правовой регуляции — свое, индивиду­ально-определенное право на данный объект. При формальном равенстве и равной правоспособности различных людей их ре­ально приобретенные права неизбежно (в силу различий между самими людьми, их реальными возможностями, условиями и об­стоятельствами их жизни и т. д.) будут разными, неравными: жизненные различия, измеряемые и оцениваемые одинаковым масштабом и равной мерой права, дают в итоге различия в приобре­тенных, лично принадлежащих конкретному субъекту (в этом смысле — субъективных) правах. Такое различие в приобретен­ных правах у разных лиц является необходимым результатом как раз соблюдения, а не нарушения принципа формального (правового) равенства этих лиц, их равной правоспособности. Различие в приобретенных правах не нарушает и не отменяет принципа формального (правового) равенства.

Сравним для иллюстрации три разные ситуации. Допустим, в первой ситуации право приобрести в индивидуальную собственность землю или мастерскую имеют лишь некоторые (докапиталисти­ческая ситуация), во второй ситуации — все (капиталистическая ситуация), в третьей ситуации — никто в отдельности

13

(социалистическая ситуация). В первой и второй ситуациях все, кто наделены соответствующим правом, являются формально (юридически) равными, обладают равной правоспособностью не­зависимо от того, приобрели ли они в действительности право собственности на соответствующие объекты, стали ли они реаль­но собственниками какого-то определенного участка земли, кон­кретной мастерской или нет. Одно дело, конечно, иметь право (правоспособность) что-то приобрести, сделать и т. д., другое дело — реализовать такую формальную, абстрактно-правовую возможность и приобрести реальное право на определенное благо. Но право — это лишь равный для различных людей формализованный путь к приобретению прав на различные вещи, предметы, блага, а не раздача всех этих вещей и благ поровну каждому. Но в правовом упорядочении различий по единому основанию и общему мас­штабу как раз и присутствует признание формального (правового) равенства и свободы всех тех, на кого распространяется данная правовая форма отношений. Так, во второй ситуации все фор­мально равны и свободны, хотя реально приобретенные права на соответствующие объекты (средства производства) у разных лиц различны. В первой (докапиталистической) ситуации в соответ­ствующую сферу правового равенства и свободы допущены лишь некоторые; отсутствие же у остальных соответствующего права (правоспособности) означает непризнание за ними формального (правового) равенства и свободы. Здесь, в первой ситуации, само право (формальное равенство, правоспособность, пользование право­вой формой и т. д.), а вместе с ней и свобода представляют собой привилегию для некоторых индивидов против остальной части общества.



В третьей (социалистической) ситуации нет ни правовых при­вилегий (право-привилегии) первой ситуации, ни различий в правах на соответствующие объекты, поскольку в отношении к этим объектам как средствам производства никто вообще не имеет права (ни правоспособности, ни тем более реально приоб­ретенного права) на индивидуальную собственность. Отсутствие у индивида определенного права — это вместе с тем отсутствие и соответствующей индивидуальной свободы. Здесь, следовательно, в рассматриваемом отношении вообще отсутствует правовой принцип формального равенства и свободы индивидов, и общество в данной третьей ситуации не конкретизируется на индивидов — субъектов права. Общественные (в том числе и хозяйственные) отношения регулируются здесь иными (неправовыми) средствами и нормами.

14

Подобно всякому принципу, равенство как специфический принцип правовой регуляции носит социально-исторический ха­рактер. Этим обусловлено разнообразие конкретно-исторических форм проявления принципа правового равенства в различных социально-экономических формациях, на разных этапах истори­ческого развития права, изменения его объема и содержания, места и роли в жизни общества.



Вместе с тем данный принцип — при всем историческом мно­гообразии и различии его проявлений — имеет универсальное значение для всех исторических типов и форм права и выражает специфику и отличительную особенность правового способа регу­лирования общественных отношений свободных индивидов. Везде, где действует принцип формального равенства, есть правовое начало и правовой способ регуляции; где действует право, там есть данный принцип равенства. Где нет этого принципа ра­венства, там нет и права как такового, формальное равенство свободных индивидов тем самым является наиболее абстрактным определением права, общим для всякого права и специфичным для права вообще. Между тем повсеместно довольно широко рас­пространены представления о противоположности права и сво­боды, права и справедливости, права и равенства. Они обуслов­лены во многом тем, что под правом имеют в виду любые веления власти, законодательство, которое зачастую носит антиправовой, произвольный, насильственный характер, а под равенством — уравниловку.

Нередко свобода противопоставляется равенству. При этом искажается смысл как свободы, так и равенства. Видимо, под «равенством» в этих случаях имеются в виду пресловутая потре­бительская уравниловка, «фактическое равенство», которое пред­ставляет собой нонсенс, противоречие в понятии.

Свобода не только не противоположна равенству (а именно правовому равенству), но, напротив, воплощена в этом равенстве. Свобода и равенство неотделимы друг от друга и взаимно пред­полагают друг друга. С одной стороны, исходной и определяющей фигурой свободы в ее человеческом измерении является свободный индивид; именно он является необходимой основой правоспособности и правосубъектности вообще; с другой стороны, эту свободу инди­видов можно выразить лишь через всеобщий принцип и нормы равенства этих индивидов в определенной сфере и форме их взаимоотношений. Право не просто всеобщий масштаб и равная ( мера, а всеобщий масштаб и равная мера именно и прежде всего свободы индивидов. Свободные индивиды — «материя», носители, суть и смысл права. Там, где отрицается свободная индивидуальность,

15

личность, правовое значение физического лица, там нет и не мо­жет быть права (и правового принципа формального равенства), не может быть и каких-то действительно правовых индивидуальных и иных (групповых, коллективных, институциональных и т. д.) субъектов права, действительно правовых законов и правовых отношений и в обществе в целом, и в различных конкретных сферах общественной и политической жизни.



Эти положения в полной мере относятся и к такой существен­ной сфере жизнедеятельности общества, как экономика и произ­водство, как отношения собственности в целом. Сама возможность наличия начал свободы, права, равенства людей в сфере эконо­мической жизни общества с необходимостью связана с признанием Правоспособности (а следовательно, и свободы, независимости, самостоятельности) индивида в отношениях собственности, т. е. признание за ним способности быть субъектом права собствен­ности на средства производства.

Здесь особо следует подчеркнуть то обстоятельство, что именно отношения по поводу средств производства образуют содержа­ние, смысл и суть экономических отношений. Там, где сложились и действуют правовые формы экономических отношений, где, следовательно, признано и функционирует право собственности индивида на средства производства, там и другие (непроизвод­ственные) объекты, включая предметы личного потребления, вовлекаются в сферу правовых отношений собственности, станов­ятся объектами права собственности. Но собственность на пред­меты потребления носит вторичный, производный характер, зави­сящий от наличия или отсутствия, признанности или непризнанности в соответствующем обществе права собственности индивидов на средства производства.

Индивид как субъект права собственности (и прежде всего на средства производства) — исходная база и непременное предва­рительное условие для возможности также и других, неиндиви­дуальных (групповых и т. д.) субъектов права собственности («юридических лиц»).

В целом право собственности — это свобода индивида и других субъектов социальной жизни, причем свобода в ее адекватной правовой форме и, что особо важно подчеркнуть, свобода в такой существенной сфере общественной жизни, как отношение к средствам производства, экономика в целом.

Исторический прогресс свободы и права свидетельствует о том, что формирование и развитие свободной, независимой, правовой личности необходимым образом связаны с признанием человека субъектом отношений собственности, собственником средств

16

производства. Собственность является не просто одной из форм и направлений выражения свободы и права человека, но она образует собой вообще цивилизованную почву для свободы и права. Где нет собственности, там не только нет, но и в принципе невозможны свобода и право.



Все это позволяет лучше понять как глубинные причины не­совместимости социализма с правом, собственностью и свободой, так и возможности постсоциалистического движения к этим цен­ностям, смысл развиваемой нами концепции постсоциализма и постсоциалистического права.

2. Право и закон

Право, о котором идет речь в нашем изложении, не следует, конечно, смешивать с различными нормативными актами: зако­нами, указами, декретами, постановлениями, прецедентами, офи­циально санкционированными обычаями и т. д., — словом, с офици­ально установленным (так называемым позитивным) правом'.

Законы и другие официальные общеобязательные акты, — и об этом свидетельствуют история и теория проблемы соотноше­ния права и закона, — могут быть формой официально-властного признания, нормативной конкретизации и защиты как права, так и иных (неправовых) требований, дозволений и запретов. Только как форма выражения права закон (и иные обязательные акты) представляет собой правовое явление. Благодаря такому закону принцип правового равенства (и вместе с тем всеобщность равной меры свободы) получает государственно-властное признание и защиту, приобретает законную силу. Лишь будучи конкретизацией (т. е. формой конкретного выражения) объективно обусловленных свойств права, закон становится правовым законом. Правовой за­кон — это и есть право (со всеми его объективно необходимыми свойствами), получившее официальную форму признания, выра­жения и защиты, — словом, законную силу.

Таким образом, нормы действующего законодательства («пози­тивного права») являются собственно правовыми (по своей сути и понятию) лишь в той мере и постольку, поскольку в них присут­ствует, нормативно выражен и действует принцип формального равенства и формальной свободы индивидов.

' По данной проблеме, в частности, см.: Нерсесянц B.C. Различение и соотношение права и закона как междисциплинарная проблема // Вопросы философии права. М,, 1973. С. 39-44; Он же. Право и закон. М., 1983; Он же. Право: многообразие опре­делений и единство понятия // Советское государство и право. 1983. № 10: Он же. Право и закон: их различение и соотношение //Вопросы философии. 1988. № 5.

17

В условиях государственно организованного общества без много­образных видов официального признания, выражения и защиты правовой формы, без четкого, ясного и общедоступного формули­рования требования принципа правового равенства и формальной свободы в виде конкретизированных и определенных норм обще­обязательного закона и санкций за их нарушение невозможно нормальное и эффективное функционирование права как регулятора и формы общественных отношений. Но объективный процесс форми­рования права (с присущими ему специфическими свойствами, не зависимыми от законодателя) не следует смешивать с субъектив­ной, сознательно-волевой процедурой его формулирования в виде тех или иных общеобязательных актов и норм. Не официальная принудительность создает принцип формального равенства .инди­видов и другие объективные свойства права, а, напротив, они (в силу своей объективной общезначимости) — при наличии соответст­вующих общественных условий — порождают необходимость их признания, реализации и защиты в общеобязательных формах.



Однако на практике (прошлой и современной) в официальном порядке общеобязательными нередко фактически признаются и наделяются законной силой также и неправовые нормы. Поэтому закон (и вообще все официально признанные нормы и источники действующего права) может как соответствовать праву (таков пра­вовой закон), так и расходиться с ним (возможные ошибки законо­дателя, а также различные случаи злоупотребления формой закона, правонарушающего, противоправного законодательства).

У нас довольно быстро освоили термины «правовое государство», «правовое (гражданское) общество», «господство права», «правление права» и т. д. Хуже обстоит дело с представлениями о соотношении (различении, взаимосвязях и т. д.) права и закона, с пониманием правовой природы, правового содержания и правового качества закона, с пониманием смысла правового закона и правовой закон­ности. А между тем ясно, что первое (всякого рода правовые ха­рактеристики государства, общества, режима и т. д.) без второго (без верного правопонимания) остается простой словесной конст­рукцией или модным словоупотреблением со старым (неправовым) содержанием.

Определяющее значение во всем этом поле проблем имеет со­ответствующее правопонимание как основа и ориентир для адек­ватных представлений о правовой свободе, правовой справедли­вости, правовом законе и правовом государстве.

История и теория данной проблематики позволяют сделать вывод о том, что в основе всякого теоретического подхода к пра­вовым явлениям лежит (явно и осознанно или неявно, фактически)

18

та или иная концепция права, то или иное понимание того, что есть право и закон, каковы их взаимосвязи и т. п., — словом, определенный тип правопонимания. Очевидно, что тот или иной ис­ходный тип правопонимания существенным образом сказывается на всем последующем правовом исследовании в целом (его целях, направлениях, смысле, содержании, приемах, методике и т. п.).



Если придерживаться существа дела, а не условных названий тех или иных течений правовой мысли и принятых в них слово­употреблений, то исходный смысл проблемы соотношения права и закона можно сформулировать в самом общем виде так: разли­чаются или не различаются право и закон (законодательство) как разные феномены или понятия? Положительный или отрица­тельный ответ (при всем имевшем место и возможном многообра­зии конструкций), по сути дела, и проводит принципиальную грань между концепциями двух противоположных типов право-понимания. Поскольку концепции первого типа развивают ту или иную версию приоритета права перед законом, а концепции второго типа в качестве права признают лишь закон (законодательство), эти противоположные концепции можно соответственно обозна­чить условно как «юридические» (от jus — право) и «легистские» (от lex — закон)1.

Анализ показывает, что в учениях, в которых право и закон не отождествляются, под правом (все равно, обозначается ли оно как «естественная справедливость», «справедливое право», «естественное право», «естественный закон», «естественный разум», «природа вещей», «разумный закон», «идея права», «понятие права» и т. п. или просто как «право»), по сути дела, имеется в виду нечто по времени или по смыслу предшествующее и определяющее (первичное, безусловное, необходимое, обусловливающее, имеющее приоритет и т. п.) по отношению к закону (официальным уста­новлениям, законодательству, «позитивному праву»).

На наш взгляд, то или иное различие права и закона — необходимый момент любого теоретического подхода к правовым яв­лениям, предполагающего различение сущности (что есть право в его сущности и необходимости) и явления (что в данных условиях дано, положено как право, т. е. считается законом, «положитель­ным правом») и выяснение их соотношения (представляет ли данное явление именно эту сущность, или оно есть явление другой сущности, лишь маскирующееся соответствующим престижным наименованием).

1 Подробнее см.: Нерсесянц B.C. Из истории правовых учений: два типа правопони­мания // В сб.: Политические и правовые учения: проблемы исследования и препо­давания. М.,1978.

19

Многолико и разнообразно и содержание понятие «естественное» применительно к праву у разных авторов (это и физическая при­рода, и космос, и природа человека, и общество, и пир социаль­но-политических отношений, словом, — все «неискусственное», «подлинное», «необходимое», «первичное»), причем правообразующая «природа» (физическая и социальная) не для всех авторов является «вечной и неизменной», раз навсегда данной; имеются, как известно, и концепции естественного права с исторически изме­няющимся содержанием и т. п.



Что же касается закона в его отношении к праву, то он трак­туется как нечто вторичное и обусловленное, зависящее от чело­веческого усмотрения, решения и выбора, как хорошо или плохо, верно или неверно, справедливо или несправедливо изготовленный,

сконструированный (т. е. искусственный) продукт человеческого творчества.

Понятие права в подобных концепциях включает в себя — с той или иной мерой определенности, явно или скрыто, осознанно или фактически — ту совокупность объективных свойств права как специфического социального феномена, которая не зависит от воли законодателя, тот дозаконотворческий и надзаконотворческий ком­плекс объективных закономерностей, необходимостей, свойств, требований и правил социальной, общественно-политической жизни, который первичен и определяет (или должен определять) смысл, содержание, характер и цели официального законода­тельства.

Различение права и закона как теоретическая конструкция выполняет две основные функции: оценочную и объяснительную. Существо оценки при этом состоит в характеристике закона в качестве правового или неправового (антиправового) установле­ния. При этом право выступает в качестве основания и критерия для суждения о ценности закона, его соответствии своему назна­чению и т. п. Значимость и сила подобной оценки состоят в ее концептуальном характере: ведь оценка закона дается здесь не с какой-то случайной, необязательной или безразличной для него позиции, а с точки зрения права, т. е. чего-то необходимого и без­условного. Иначе говоря, в своем оценочном отношении к закону право предстает как концентрированное выражение всех тех тре­бований, без соответствия которым закон дисквалифицируется. Закон, не соответствующий праву, — это произвол.

Оценочная функция данной конструкции тесно связана с ее объяснительной функцией и опирается на нее. Требования к за­кону («каким должен быть закон?») представляют собой лишь следствие соответствующей трактовки права («что есть право?»).

20

В теоретико-познавательном плане существенный интерес представляет прежде всего объяснительная функция концепций различения права и закона. Ведь анализ того, что есть право в его соотношении с законом, по сути дела, представляет собой ис­следование как объективной природы и специфических качеств самого права, так и той совокупности факторов (природного, со­циально-политического, общественно-исторического, этического, духовного, психологического характера и т. д.), которые опреде­ляют и обусловливают правовые свойства закона, его место и значение в человеческой жизни.



Отсюда ясно, что прежде всего именно большая содержатель­ность (в социально-политическом и теоретико-методологическом плане), подразумеваемая и охватываемая проблемой различения и соотношения права и закона, постоянно привлекала внимание многочисленных исследователей. Освещение этой проблематики сыграло значительную теоретико-познавательную роль, по-своему отражая и фиксируя в различных своих модификациях резуль­таты прогресса в познании закономерностей общественных и по­литико-правовых явлений, в уяснении механизма объективной обусловленности законодательства реальными факторами обще­ственной жизни.

К данной теме обращались, если ограничиться лишь самым кратким перечнем, в античности — Демокрит, софисты, Сократ, Платон, Аристотель, Эпикур, Цицерон, римские юристы; в средневековье, новое и новейшее время — Фома Аквинский, Гроций, Гоббс, Спиноза, Локк, Монтескье, Кант, Фихте, Гегель, Фейербах, представители исторической школы права, приверженцы раз­личных социологических, психологических, феноменологических, экзистенциалистских и ряда иных концепций права1. Примени­тельно к западноевропейской правовой мысли последнего столе­тия можно сказать, что почти все ее разноликие направления, за исключением разве что юридического позитивизма, развивали и продолжают развивать в той или иной вариации и модификации тему различения права и закона.

Предложенная типология (и противоположность юридического и легистского типов правопонимания) не означает, конечно, отри­цания существенных различий между разными концепциями внутри самих этих типов правопонимания. Это обстоятельство необходимо особо отметить в связи с распространенным предрас­судком, будто любая концепция различения права и закона носит естественно-правовой характер и исходит из признания той или

' Подробнее см.: Нерсесянц B.C. Право и закон. М., 1983.

21

иной версии естественного права. На самом деле право в его различении с законом — это не обязательно именно «естественное право», так что естественно-правовая концепция — лишь част­ный случай (исторически распространенный, но далеко не един­ственный) юридического типа правопонимания. подобно тому как различение естественного права и позитивного права — тоже лишь одна из многих возможных версий соотношения права и закона,



Только с точки зрения легистского правопонимания (внутри которого тоже имеются различные направления), сводящего право к закону и считающего правом лишь позитивное право (отсюда и «юридический позитивизм» как одно из исторических наименова­ний этого типа трактовки права), право в его различении с пози­тивным правом — это естественное право. При этом под пози­тивным правом имеется в виду все то, что позитивировано публичной властью в качестве права, т. е. наделено силой закона. С учетом данного обстоятельства при различении права и закона под «законом» имеется в виду все позитивное право (все его ис­точники: законодательство, обычное право, прецеденты и т. д.), а не закон в специальном смысле (как акт верховной власти и источник высшей юридической силы).

С легистских позиций, сводящих с самого начала право к за­кону и отождествляющих их, по сути дела, невозможно сказать что-либо содержательное о законе (позитивном праве), поскольку с этой точки зрения в принципе безразлично (да и невозможно выявить), формой выражения какого именно содержания (правового или произвольно-противоправного) является закон. Тут суще­ствование закона (публично-властная его данность) в роли права предшествует той правовой сущности (и того правового содержания), выражением чего этот закон как носитель права должен быть.

Из сказанного ясно, что так называемый «юридический пози­тивизм», сводящий право лишь к «позитивному праву» (т. е. за­конодательству, официально-властным нормам, установлениям и санкциям), «по сути дела, именно легистский позитивизм, а не юридический.

Для легизма и «юридического позитивизма» весьма характерны пренебрежение людьми, апология власти и гипертрофия ее нормотворческих возможностей. В этом смысле легизм представляет собой нормативное выражение этатизма и этатистского правопо­нимания Пафос и устремления легизма, этатизма, «юридического позитивизма» и т. д. — в отрицании как «естественного права» вообще, так и в особенности всякого рода «естественных» (т. е. не зависящих от усмотрения и произвола властей) прав и свобод индивидов, в подчинении всех властно-приказным правилам

22

и установлениям- Здесь повсюду господствует взгляд на человека как на подчиненный объект власти, а не на свободное существо.



У истоков такого подхода к праву в Новое время стоит Гоббс с его концепцией всемогущего государства и трактовкой права как приказа верховной власти. «Правовая сила закона, — под­черкивал он, — состоит только в том, что он является приказанием суверена»'. Под «законом» здесь имеется в виду все действующее (так называемое «позитивное») право. В дальнейшем такое пони­мание права было взято на вооружение представителями различ­ных направлений легистского («юридического») позитивизма.

В конкретно-историческом плане становление и развитие «юридического позитивизма» было связано с победой и укрепле­нием буржуазного строя, с возвышением роли государства и уве­личением в этих условиях удельного веса и значения государ­ственных нормативных актов в системе источников права2 и т. д.

В идейном отношении «юридический позитивизм» отразил из­менившееся юридическое мировоззрение победившего класса буржуазии, уже добившегося официального признания в законе («позитивации») своих правовых притязаний, идеологию защиты официального, наличного законопорядка против всякого рода критически и оппозиционно («непозитивно») звучащих требова­ний и представлений о «естественном», «должном», «идеальном», «разумном», «справедливом» и т. п. праве.

Основные идеи «юридического позитивизма» (трактовка права как творения власти, властная принудительность как, в конечном счете, единственная отличительная особенность права, формаль­но-логический и юридико-догматический методы анализа права, отрыв и «очищение» права от общественных отношений, а юрис­пруденции — от «метафизических» положений о природе, при­чинах, ценностях, сущности права и т. д.) с той или иной модифи­кацией разделяются представителями его различных вариантов в XIX в. (Д. Остин, Ш. Амос и др. в Англии; Б. Виндшайд, К. Гер-бер, К. Бергбом, П. Лабанд, А. Цительманн и др. в Германии;



1 Гоббс Т. Левиафан. М., 1936. С. 214.

2 В юриспруденции принято различать источник права в формальном смысле (формальный источник права) и источник права в материальном смысле (мате­риальный источник права): под первым имеется в виду та или иная форма выражения (формулирования) права (соответствующий нормативно-правовой акт, прецедент, обычное право и т. д.); под вторым — то, что, согласно соответствующей точке зре­ния, порождает (формирует) право (природа человека, общество и т. д.) В этой связи следует отметить, что для юридического позитивизма (и вообще для легизма) закон (все источники позитивного права) является, по существу, источником права в материальном смысле, поскольку с этой точки зрения закон не выражает и фор­мулирует право, а порождает и формирует его. Отсюда и характерные для такого подхода «юридические иллюзии» о всемогуществе закона и свободе («свободной воле») законодателя творить любое право.

23

Кабанту и др. во Франции; Е.В. Васьковский, А.Х. Гольмстея, Д.Д. Гримм, C.В. Пахман, Г.Ф. Шершеневич в России и т. д.), а в целом ряде отношений — также и приверженцами «юридического» (точнее говоря, легистского) неопозитивизма в XX в. («реформи­рованная общим языковедением юриспруденция» В.Д. Каткова, «чистая теория права» Г. Кельзена, лингвистическая юриспру­денция Х.Л. Харта и др.).



Так, Дж.Остин характеризовал право как «агрегат правил, установленных политическим руководителем или сувереном», и подчеркивал: «Всякое право есть команда, приказ»'. Так же и согласно Ш. Амосу «право есть приказ верховной политической власти государства с целью контроля действий лиц в данном со­обществе»2. Г.Ф. Шершеневич придерживался аналогичных воз­зрений. «Всякая норма права, — писал он. — приказ»3. Право, по его оценке, — это «произведение государств», а государственная власть характеризуется им как «тот начальный факт, из которого исходят, цепляясь друг за друга, нормы права»4.

Своим приказом государственная власть порождает право — таково кредо данного типа правопонимания. С этой точки зрения все, что приказывает власть, есть право. Отличие права от про­извола тем самым в принципе лишается объективного и содержа­тельного смысла и имеет для приверженцев такого подхода лишь субъективный и формальный характер: явный произвол, санк­ционируемый определенным субъектом (органом государства) в определенной форме (в форме того или иного акта: закона, указа, рескрипта, постановления, циркуляра и т. д.), признается правом. В легистско-позитивистской трактовке за приказом государст­венной власти признаются магические возможности. Получается, что подобным приказом решаются задачи не только субъективного характера (формулирование норм законодательства), но и объек­тивного плана (формирование, создание самого права), а также собственно научного профиля (выявление специфики права, его отличия от иных социальных норм и т. д.).

Прошлые и современные приверженцы легистского подхода, отождествляя право и закон, сводят проблему социального смысла и роли права к вопросу о регулятивном значении норм законода­тельства. Праву при этом придается узкое технико-инстру­ментальное значение: оно выступает лишь как официальное

1 Austin J. Lectures on Jurisprudens or the Philosophy of Positive Law. London, 1873.

vol.1, p. 89. 98.



2 Amos Sh. A systematic View of the Science of Jurisprudence. London. 1872, p. 73.

3 Шершеневич Г.Ф. Общая теория права. Вып.1. М., 1810. С. 281.

4 Там же. С. 314.

24

наказательное орудие и подходящее средство для осуществления социального управления, регламентации и контроля. Причем выбор тех или иных форм и направлений правовой регуляции оказывается, согласно такому подходу, субъективным результатом правотворческого решения законодателя, а соотношение и взаимодействие различных социальных норм — волюнтаристски манипулируемой технологией, приноровленной к целям той или иной концепции социальной инженерии.



Такой односторонний инструментально-технический взгляд на право, игнорируя его объективную социальную природу, сущ­ность и функции, закрывает путь к выяснению его действитель­ного места и роли в соционормативной системе, его подлинной специфики и социальной ценности, его объективно обусловлен­ных и общественно необходимых связей с другими социальными нормами и т. д. Однако ясно, что субъективистская манипуляция арсеналом социальных норм, сопровождаемая искусственной под­держкой и активизацией одних регуляторов и произвольным подавлением или вытеснением других, может в лучшем случае привести лишь к кратковременному удовлетворению тех или иных социорегулятивных потребностей и целей. Но, по существу, и в более или менее долгосрочной перспективе подобное субъек­тивно-волевое оперирование социальными нормами (ставка на регулятивно «сильные», силовые нормы закона, игнорирование как правовой природы норм законодательства, так и социальной ценности, объективных границ и специфики действия других видов норм, подмена регуляторов и перекладывание регулятив­ных функций одних норм на другие и т. д.) неизбежно приводит к их деградации и атрофии, к девальвации выражаемых в них ценностей и регулятивных возможностей, к нарушению и бездей­ствию системных связей и разрушению целостности различных видов социальных норм общества, к развалу единого механизма социальной регуляции и постепенному распаду всего соционормативного порядка.

Эти и другие недостатки легистско-позитивистского подхода — следствие его основного порока, заключающегося в отрицании специфики и ценности права как всеобщей равной меры и необ­ходимой формы существования, признания и защиты свободы людей, в игнорировании независимости, свободы и прав индиви­дов. Здесь рвется исходная внутренняя связь права со свободой и справедливостью, и все отдается на усмотрение и решение вла­стей, вознесенных над правом и продуцирующих его. В таком контексте сама постановка вопроса о правовом законе, правовом обществе и правовом государстве лишается всякого смысла.

25

В общем виде можно отметить, что цель м устремления юри­дического подхода заключаются в преодолении разрыва между правом и законом, в господстве правового закона. Ведь закон как правовое явление — это форма конкретизации права, конкретная форма его выражения и действия. Отсюда вытекает двуединое требование: право (и только право) должно стать законом, а закон должен быть правовым (не только по наименованию, процедуре принятия и т. д., но и по своей сути и содержанию).



Для легистско-позитивистского подхода право — это приказ официальной власти, а отличительный признак права — его при­нудительность, благодаря которой нечто неправовое впервые ста­новится правом. Тут стирается всякое различие между правом и произволом, а сам закон из правового явления (формы выражения права, правового равенства свободных индивидов) превращается в средство противоправного нормогворчества и инструмент насилия. Также и восхваляемая сторонниками легистского позитивизма законность, опирающаяся на подобные законы, становится орудием произвольной политики. Странно выглядит и легистская версия «правового государства».

3. Правовое государство

Правовое государство — как определенная теория и соответ­ствующая практика организации публичной власти, обеспечения прав и свобод человека и в целом господства права — является одним из существенных достижений человеческой цивилизации. Его общечеловеческая ценность определяет и наши современные установки, устремления и усилия по формированию и развитию начал правовой государственности в посттоталитарной России, в других бывших социалистических странах.

Для нас здесь идеи и концепции правовой государственности представляют интерес прежде всего как адекватная форма при­знания и практической реализации требований свободы, права, правового закона. Последовательная юридическая теория госу­дарства возможна лишь с позиций различения права и закона и распространения требований права как всеобщей формы и равной меры свободы индивидов на область государственной жизни, на сферу публично-властных отношений.

В противовес легистско-этатистской трактовке права юриди­ческий подход исходит из правовой трактовки закона (правовой закон) и правовой трактовки государства (правовое государство).

26

Представления о правовом государстве имеют долгую и поучительную историю.



Сам термин «правовое государство» (Rechtsstaat) возник и утвердился в немецкой юридической литературе в первой трети XIX в. (в трудах К.-Т. Велькера, Р. фон Моля и др.)', а в даль­нейшем получил широкое распространение.

Но различные теоретические концепции, выражавшие идею, смысл и понятие правовой государственности, сформировались гораздо раньше — в общем русле возникновения исторически прогрессивных направлений буржуазной политической и правовой мысли, становления и развития нового (антифеодального, светского, антитеологического и антиклерикального) юридического мировоз­зрения, критики феодального произвола и беззаконий, абсолю­тистских и полицейских режимов. Для них характерны утверж­дение идей гуманизма, принципов свободы и равенства всех людей, неотчуждаемых прав человека, поиски различных госу­дарственно-правовых средств, конструкций и форм (разделение государственных властей, конституционализм и т. д.), направленных против узурпации публичной политической власти и ее безответст­венности перед индивидами и обществом и т. д.

При всей своей новизне эти идеи и концепции правовой госу­дарственности опирались на опыт прошлого, на достижения предшествующей социальной, политической и правовой теории и практики, на исторически сложившиеся и апробированные обще­человеческие ценности и гуманистические традиции. Значительное влияние в этом плане на формирование теоретических представ­лений, а затем и практики правовой государственности оказали политико-правовые идеи и институты Древней Греции и Рима, античный опыт демократии, республиканизма и правопорядка.

Уже в древности начинаются поиски принципов, форм и кон­струкций для установления надлежащих взаимосвязей, взаимо­зависимостей и согласованного взаимодействия права и власти. В процессе углублявшихся представлений о праве и государстве довольно рано сформировалась идея о разумности и справедли­вости такой политической формы общественной жизни людей, при которой право благодаря признанию и поддержке публичной власти становится властной силой (т. е. общеобязательным законом), а публично-властная сила (с ее возможностями насилия и т. д.), признающая право, упорядоченная и, следовательно, ограниченная

' См.: Welcker К.Т. Die letzten Grunde von Recht, Staat und Strafe. Giesen, 1813, s. 25.71 u.a.: Mohl R. Die PoHzeiwtesenschaft nach den Grundsatzen des Rechtsstaates. Bd. 1-2, Tubingen, 1832-1833. В англоязычной литературе этот термин не использу­ется; в известной мере его эквивалентом является «правление права» (rule of law).

27

и оправданная им одновременно, — справедливой (т. е. соответ­ствующей праву) государственной властью.



Символическим выражением подобных представлений стал образ богини правосудия (с повязкой на глазах, с мечом и весами правосудия), олицетворяющий единение силы и права; охраняе­мый богиней правопорядок в равной мере обязателен для всех. По представлениям древних, этот образ правосудия (остающийся, кстати говоря, и сегодня наиболее подходящим символом для правовой государственности) выражает смысл и идею не только справедливого суда как специального органа, но и идею справед­ливой государственности вообще (справедливой организации власти в человеческом обществе)'. Правосудие (юстиция) — это суждение по праву (т. е. осуществление справедливости) не только по особым спорам в суде (при судоговорении), но и по всем делам государственно организованной жизни.

Суд здесь выступает не как одна из многих частей государства, а как выражение и подтверждение правосудности всей государ­ственности как справедливой организации общественной жизни. Также и исторический суд — с присущим ему сочетанием права и силы, с его правозащитной функцией, с его правовой организацией и процедурами, независимым статусом, нейтральностью, объектив­ностью и т. д. — выступает как первичный атом, прообраз, образец модель правовой государственности, правовой формы организации и функционирования политической жизни. Поэтому и сегодня место и роль суда в политической системе общества, степень правосуд­ности в организации и деятельности всех несудебных звеньев этой системы (при всей специфике их функций и обусловленных этим особенностей их организационных форм) являются сущест­венными показателями меры развитости начал правовой государ­ственности в том или ином обществе.

Идею единения силы и права в организации Афинского госу­дарства на демократических началах сознательно проводил в своих реформах уже в VI до н.э. Солон, один из знаменитых семи греческих мудрецов. Суть своих реформ он выразил так: «Всех я освободил. А этого достиг властью закона, силу с правом сочетав»2. С Солона, подчеркивал Аристотель, в Афинах началась демократия.

Для нашей темы важно отметить, что эта государственно-правовая идея древних о единении силы и права была однозначно направлена против вульгарных, а затем и распространившихся

' См.: Нерсесянц B.C. Право в системе социальной регуляции. М., 1986.

2 См.: Аристотель. Афинская полития. М., 1937. С. 19-21.

28

софистических представлений о том, будто сила рождает право, сильный всегда прав и т. д'.



Правда, справедливость, право, закон традиционно считались божественными установлениями, необходимыми атрибутами кос­мических и земных порядков, антиподами насилия, произвола, хаоса. Так, у Гомера богиня Эвномия (благозаконие), дочь Зевса и Фемиды, олицетворяет божественные истоки установления спра­ведливой законности в полисных делах. И. Гесиод («Труды и дни», 174-193), критикуя несправедливость грядущего «железного века», замечает: «Правду заменит кулак... Где сила, там будет и право». И, говоря сегодня о законопослушности древних, их вы­соком почтении к закону и законности, не надо забывать, что имелись в виду освященные традицией, надлежаще устанавли­ваемые разумные и справедливые (мы бы сказали — правовые) законы, а не произвольный диктат силы. Такое отношение к законам присутствует, например, и в той гражданской присяге, которую приносили молодые жители Афин при достижении совершеннолетия (18 лет). В этой присяге были, в частности, сле­дующие слова: «И я буду слушаться властей, постоянно сущест­вующих, и повиноваться установленным законам, а также и тем новым, которые установит согласно народ. И если кто-нибудь будет отменять законы или не повиноваться им, я не допущу этого, но буду защищать их и один, и вместе со всеми»2.

Почтением именно, к божественно справедливому и разумному закону продиктован и бессмертный афоризм Гераклита: «Народ должен сражаться за закон, как за свои стены»3. Речь здесь идет о войне за право и правовые устои государственной жизни, а не о защите велений властвующих.

Мысль о том, что государственность вообще возможна лишь там, где господствуют справедливые законы, эти, по его словам, «определения разума», последовательно отстаивал и развивал Платон в сочинении «Законы», где он, в частности, замечает: «Мы признаем, что там, где законы установлены в интересах несколь­ких человек, речь идет не о государственном устройстве, а только о внутренних распрях, и то, что считается там справедливостью, носит вотще это имя»4. Это проницательное суждение античного философа мог бы повторить и современный сторонник правового

' Подробнее см.: Нерсесянц B.C. Политическое учение Древней Греции М., 1979; Он же. Сократ. М., 1977; Он же. Платон. М., 1984.



2 См.: Аристотель. Афинская полития. С. 217.

3 См.: Материалисты Древней Греции. М., 1955. С. 45.

4 Платон. Соч. Т. 3.4. 2. М„ 1972. С. 188.

29

государства и правового закона. Не меньшей проницательностью в понимании государственно-правовой проблематики отличаются и многие другие положения Платона, в том числе и следующее:



«Я вижу близкую гибель того государства, где закон не имеет силы и находится под чьей-либо властью. Там же, где закон — владыка над правителями, а они — его рабы, я усматриваю спа­сение государства и все блага, какие только могут даровать госу­дарствам боги»'.

Концепцию правления разумных законов обосновывал Аристо­тель, «отец» античной политической науки. «Итак, — писал он, — кто требует, чтобы закон властвовал, требует, кажется, того, что­бы властвовали только божество и разум, а кто требует, чтобы властвовал человек, привносит в это свое требование своего рода животный элемент, ибо страстность есть нечто животное, да и гнев совращает с истинного пути правителей, хотя бы они и были наилучшими людьми; напротив, закон — это уравновешенный разум»2. Там, где отсутствует власть закона, там, подчеркивает он, нет места и какой-либо форме государственного строя. По­скольку под законом Аристотель имеет в виду правовой закон («всякий закон в основе предполагает своего рода право»3), то речь у него, по существу, идет о господстве права в надлежаще организованном государстве. «Не может быть делом закона, — отмечает он, — властвование не только по праву, но и вопреки праву; стремление же к насильственному подчинению, конечно, противоречит идее права»4.

Необходимую внутреннюю взаимосвязь права и государства» столь существенную для правового государства, Аристотель форму­лирует так: «Понятие справедливости связано с представлением о государстве, так. как право, служащее критерием справедли­вости, является регулирующей нормой политического общения»5.

Из последующего теоретического и практического опыта ясно, что для правового государства необходимы не только господство права и правовых законов (нормативно-правовой аспект), но и надлежащая организация самой системы государственной власти, учреждение различных государственных органов, четкое опреде­ление их компетенции, места в системе, характера соотношения между собой, способов формирования, форм деятельности и т. д. (организационный, властно-институциональный аспект). Причем



1 Платон. Соч. Т. 3. Ч. 2. М., 1972. С.188-189.

2 Аристотель. Политика. М., 1911С.145.

3 Там же. С. 16.

4 Там же. С. 302.

5 Там же. С. 9.

30

оба аспекта тесно взаимосвязаны и один без другого невозможен. Так, без надлежащей организации государственной власти, должного разграничения задач, функций и полномочий различ­ных органов власти, определенного порядка их взаимоотношений и т. д. не может быть ни господства права, ни правовых законов, ни тем более их верховенства. С другой стороны, без соответ­ствия праву и соблюдения требований правового закона невоз­можна сама организация системы власти правового государства.



Для правового государства, конечно, необходимо, но далеко не достаточно, чтобы все, в том числе и само государство, соблюдали законы. Необходимо, чтобы эти законы были правовыми, для чего нужно такое государство, которое исходило бы из принципов права при формулировании своих законов, проведении их в жизнь, да и вообще в процессе осуществления всех иных своих функций. Но все это возможно лишь в том случае, если организация всей системы политической власти осуществлена на правовых началах и соответствует требованиям права. Таким образом, правовое го­сударство предполагает взаимообусловливающее и взаимодопол­няющее единство господства права и правовой формы организа­ции политической власти.

Возвращаясь к античной политико-правовой мысли, следует от­метить ее успехи не только в плане обоснования идей господства права и правовой законности в политической жизни, но и в плос­кости исследования системы, структуры и механизма государст­венной власти, сравнительного анализа различных форм и прин­ципов правления и т. д. Важным шагом в этом направлении была типологизация органов власти в соответствии со спецификой осу­ществляемых ими функций.

Так, Аристотель отмечал, что во всяком государственном строе имеются «три элемента: первый — законосовещательный орган о делах государства, второй — магистратуры (именно: какие маги­стратуры должны быть вообще, какие из них главные, каков дол­жен быть способ их замещения), третий — судебные органы»'. Эти три элемента, по его оценке, составляют основу каждого го­сударства, и «само различие государственного строя обусловлено различной организацией каждого из этих элементов»2.

При всей своей значимости эти мысли Аристотеля, однако, еще не содержат концепции разделения властей в духе теории правового государства, в плане которой было бы принципиально важно показать, что различие отдельных форм государственного



1Аристотель. Политика. 1911. С.188.

2 Там же.

31

строя обусловлено не только различной организацией каждого из названных им элементов, но и (что весьма существенно именно для теории и практики правового государства) характером отно­шений между этими элементами, формой их взаимосвязей, спо­собом разграничения их полномочий, мерой их соучастия в реа­лизации всей совокупности властных полномочий государства в целом.



Для последующей теории разделения властей (в плане теорети­ческих истоков, преемственности в истории политической мысли и т. д.), скорее, значимы те положения древнегреческих мыслителей (Аристотеля, а затем и Полибия), где речь идет о различении «пра­вильных» (с господством законов) и «неправильных» (произвольных) форм правления и о «смешанной» форме правления, преимуще­ство которой видится им в сочетании достоинств различных про­стых «правильных» форм правления. Причем простые формы правления объединяются в рамках одной («смешанной») формы, по сути дела, в качестве различных начал властвования, верная комбинация и надлежащее соотношение которых обеспечивают, по мысли античных авторов, не только стабильность политическо­го строя, но и его соответствие требованиям права — справедли­вую меру и разумную форму участия всех основных слоев сво­бодного населения (демоса, богатых, знатных) в государственной жизни и отправлении общегосударственных функций.

Таким образом, нечто аналогичное тому, что по теории разде­ления властей достигается посредством надлежащего распреде­ления единой власти среди различных слоев, классов и органов, в рамках античной концепции смешанного правления осущест­вляется путем сочетания в некое единство принципов разных форм правления.

Значительной развитостью с точки зрения теории разделения властей отличается концепция смешанного правления в разра­ботке Полибия. Отмечая наличие смешанного правления в Спарте, Карфагене я Риме, он выделяет такое преимущество этой формы, как взаимное сдерживание .и противодействие друг другу ее раз­личных составных элементов, что в целом позволяет достичь надлежащей стабильной организации политического строя. Это одна из важных идей также и теории разделения властей. Так, спартанский законодатель Ликург, по оценке Полибия, «уста­новил форму правления не простую и не единообразную, но сое­динил в ней вместе все преимущества наилучших форм правления, дабы ни одна из них не развивалась сверх меры и через то не извращалась в родственную ей обратную форму, дабы все они сдерживались в проявлении свойства взаимным противодействием

32

и ни одна не тянула бы в свою сторону, не перевешивала бы прочих, дабы таким образом государство неизменно пребывало бы в состо­янии равномерного колебания и равновесия, наподобие идущего против ветра корабля» (Полибий, Всеобщая история, VI, 10, 6-7).



Достигнутое Ликургом сочетание трех начал правления (т. е. трех властей: царской власти, власти народа и власти старейшин), по словам Полибия, обеспечило спартанцам свободу на долгое время. Анализирует Полибий и полномочия «трех властей» в Римском государстве: власти консулов, сената и народа, выра­жающих соответственно царское, аристократическое и демокра­тическое начала. Он показывает, каким образом правление госу­дарством распределяется между этими тремя властями, и осве­щает те правовые основания, процедуры и средства, с помощью которых отдельные власти могут при необходимости мешать друг другу или, наоборот, оказывать взаимную поддержку и воздей­ствие. Возможные претензии одной власти на неправомерное и несоответствующее ей большее значение встречают надлежащее противодействие других властей; в итоге достигается справедли­вый порядок их соотношений, и государство в целом сохраняет свою прочность и стабильность.

Легко заметить, что при всех исторических и социально-поли­тических различиях между античной концепцией смешанного правления и последующей теорией разделения властей у них есть и существенно важные общие моменты. Так, в смешанной форме правления (особенно четко у Полибия) полномочия пред­ставителей различных форм правления, как и полномочия раз­личных властей в теории разделения властей, не сливаются в одно единое начало и не теряют своей специфики и особенностей, а остаются разделенными и относительно самостоятельными, взаи­модействуют, сочетаются и сосуществуют, взаимно сдерживая и уравновешивая друг друга в рамках стабильного целого — госу­дарственного строя. Цель в обоих случаях одна — формирование такой конструкции государственной власти, при которой полно­мочия правления не сосредоточены в одном центре (начале), не сконцентрированы у одного органа (одной из властей), а справед­ливо распределены (в виде сфер ведения и правомочий разных властей) между различными взаимно сдерживающими, противо­действующими и уравновешивающими началами — составными частями общегосударственной власти.

Заметный шаг в направлении к теории правового государства был сделан в политико-правовых учениях древнеримских мысли­телей, особенно в творчестве Цицерона. Представления древне­греческих авторов о взаимосвязи государства и права, политики

33

и закона получают развитие и новое выражение в его трактовке государства как публично-правовой общности. Государство (respublica) — это, по определению Цицерона, дело, достояние народа (res populi). Он поясняет, что «народ — не любое соединение людей, собранных вместе каким бы то ни было образом, а соединение многих людей, связанных между собою согласием в вопросах права и общностью интересов»'. Государство, по Цицерону, пред­стает не только как выражение общего интереса его свободных членов, что было характерно и для многих древнегреческих кон­цепций, но одновременно также и как согласованное правовое общение этих членов, как определенное организационно-правовое образование, как правовая форма организации «общего дела».



Право, таким образом, является, согласно Цицерону, необхо­димым конституирующим источником государственности вообще. Под правом при этом имеется в виду естественное право — право, вытекающее из разумной природы человека и всего окружаю­щего его мира как творения высшего (божественного) разума. Именно потому, что людям, как божьим творениям, по природе присущи разум, право, справедливость, стала возможной их пра­вовая общность в виде государства. Источник и основание госу­дарства — естественное право народа, формирующего в виде го­сударства правовой порядок своей жизни. Таким образом, в цицероновской трактовке государства (республики) как правовой организации дела народа присутствуют идеи как республиканизма, так и народного суверенитета (по естественному праву). Это очень существенное достижение на пути к уяснению правового источ­ника и правового смысла государственности.

Государство, согласно цицероновской концепции, является правовым не в силу соблюдения им своих же законов и внешних обстоятельств, а потому, что государство по своему источнику, по своей «материии» и сути — это право, естественное право народа, согласованное и упорядоченное.

Из концепции Цицерона вытекает необходимость соответствия законов государства требованиям естественного права. Только такие законы справедливы. Что же касается несправедливых законов, то они «заслуживают названия закона не больше, чем решения, с общего согласия принятые разбойниками»2.

Имея в виду справедливые законы, Цицерон видит важную их роль в регламентировании властно-политических отношений, в регулировании отношений между гражданами и государством.



1 Цицерон. Диалоги. М , 1966. С. 20.

2 Там же. С. 113.

34

Законами следует установить «не только для магистратов меру их власти, но и для граждан меру их повиновения»'. Он форму­лирует важный правовой принцип: «Под действие закона должны подпадать все»2.



Равенство граждан перед законом государства вытекает уже из того, что само государство — это общее право всех граждан. Они, таким образом, являются равными субъектами права, правовых свя­зей, правовых отношений, правового общения, общего правопорядка. Отстаивая такое правовое (формальное) равенство людей, Цицерон отвергает их фактическое (имущественное, умственное и т. д.) равен­ство. «Поэтому, — замечает он, — если закон есть связующее звено гражданского общества, а право, установленное законом, одина­ково для всех, то на каком праве может держаться общество граждан, когда их положение неодинаково? И в самом деле, если люди не согласны уравнять имущество, если умы всех людей не могут быть одинаковы, то, во всяком случае, права граждан одно­го и того же государства должны быть одинаковы. Да и что такое государство, как не общий правопорядок?»3.

Правовое равенство граждан, по мысли Цицерона, достижимо лишь при смешанной форме государства, образуемой из элемен­тов царского правления, аристократии и демократии. «Ибо, — заме­чает он, — желательно, чтобы в государстве было нечто выдаю­щееся и царственное, чтобы. одна часть власти была уделена и вручена авторитету первенствующих людей, а некоторые дела были предоставлены суждению и воле народа»4.

Цицерон отмечает опасность крена в сторону того или иного начала смешанной формы государства и выступает за их взаимное равновесие путем «равномерного распределения прав, обязанно­стей и полномочий»5 между ними.

Реальность и действенность государства как дела народа и общего правопорядка, по мысли Цицерона, во многом зависят от политической и правовой активности всего населения. В этой связи он подчеркивал, что «при защите свободы граждан нет частных лиц»6. Ведь свобода гражданина — это его права, т. е. составная часть общего правопорядка, всей государственности.

Для развития правовых форм регуляции политических отно­шений существенное значение имели разработанные римскими юристами положения о делении права на частное и публичное,

' Цицерон. Диалоги. М., 1966. С.134.



2 Там же. С. 139.

3 Там же. С. 24.

4 Там же. С. 32.

5 Там же. С. 49.

6 Там же. С. 46.

35

о свободном индивиде как субъекте права, распространении данной конструкции на сферу публично-правовых отношений и т. д.



Идеи и конструкции античных классиков и античной практики по широкому кругу проблем правовой организации политической власти были в центре внимания мыслителей средневековья и Но­вого времени и оказали заметное влияние на становление и раз­витие исторически прогрессивных учений о разделении властей, конституционализме, правовом государстве.

* * *


В историческом и теоретическом развитии новых представлений о правовой государственности в эпоху перехода от феодализма к капитализму решающее значение приобретают проблемы полити­ческой власти и ее формально равной для всех правовой органи­зации в виде упорядоченной системы раздельных государственных властей, соответствующей новому соотношению социально-классо­вых и политических сил и вместе с тем исключающей монополи­зацию власти в руках одного лица, органа или союза. Юридическое мировоззрение нового, восходящего строя требовало утверждения новых представлений о свободе человека посредством господства режима права и в частных, и в публично-политических отношениях.

Новая рационалистическая теория права и государства была разработана в трудах Г. Греция, Б. Спинозы, Д. Локка, Ш. Монтескье, Т. Джефферсона, И. Канта и других мыслителей. Своей критикой феодального строя и обоснованием новых представлений о правах и свободах личности, о необходимости господства права и отно­шениях между индивидом и государством эта теория внесла большой вклад в формирование нового юридического мировоз­зрения, в идеологическую подготовку буржуазных революций и юридическое закрепление их результатов.

Важным составным моментом новых представлений о есте­ственных правах человека и их соблюдении в государственном состоянии была концепция общественного договора как источника происхождения и правовой основы деятельности государства. «Государство, — писал Гроций, — есть совершенный союз сво­бодных людей, заключенный ради соблюдения права и общей пользы»'. С таким пониманием государства, содержавшим идею правовой государственности, связано (у Греция и целого ряда последующих мыслителей) и положение о естественном праве

1 Гроций Г. О праве войны и мира. М., 1956. С. 74.

36

людей оказывать сопротивление насилию властей, нарушающих условия общественного договора.



Развивая естественно-правовые воззрения и договорную кон­цепцию государства, Б. Спиноза отмечал, что «цель государства в действительности есть свобода»'. Он подчеркивал, что «естественное право каждого в гражданском состоянии не прекращается»2, по­скольку и в естественном, и в гражданском состоянии человек действует по законам своей природы, сообразуется со своей поль­зой, побуждается страхом или надеждой. Полное лишение людей их естественных прав привело бы к тираническому правлению.

В этой связи Спиноза выделяет и исследует факторы, опреде­ляющие пределы государственной власти в ее отношениях с ин­дивидами. Во-первых, замечает он, такой предел обусловлен соб­ственной природой государства, тем, что оно «зиждется на разуме и направляется им»3. Во-вторых, к праву государства не относится «все то, к выполнению чего никто не может быть побужден ни наградами, ни угрозами»4. Так, согласно Спинозе, вне государ­ственного вмешательства в жизнь и дела гражданина, т. е. в сфере его естественного права, находятся способность суждения, свобода совести, вопросы взаимной любви и ненависти людей, право че­ловека не свидетельствовать против самого себя, его право на по­пытку избежать смерти и т. д. «В-третьих, наконец, — пишет он, — нельзя упускать из виду, что к праву государства менее относится то, на что негодует большинство»5. Это означало, что право госу­дарства должно соответствовать мнению большинства и что госу­дарственная власть должна считаться с общественным мнением.

Последовательная либеральная доктрина господства права, пра­вовой организации государственной жизни на основе принципа разделения властей, верховенства закона и соблюдения неотчуж­даемых прав и свобод индивида была разработана Д. Локком. Такую правовую форму государства он противопоставляет деспо­тизму (всем остальным видам правления).

Закон природы, согласно Локку, является выражением разум­ности человеческого существа и «требует мира и безопасности для всего человечества»6. В духе естественно-правового принципа — воздавать каждому свое, его собственное, ему принадлежащее — Локк обозначает совокупность основных прав человека как право



1Спиноза Б. Избранные произведения. Т.2. М., 1957. С. 261.

2 Там же. С. 300.

3 Там же. С. 302.

4 Там же.

5 Там же. С. 303.

6 Локк Д. Избранные философские произведения. Т.2. М., 1960. С. 8.

37

собственности, т. е. как право на свое, собственное, не отчуждае­мое без воли самого индивида.



Каждый человек по закону природы имеет право отстаивать «свою собственность, т. е. свою жизнь, свободу и имущество»'. Обеспечение этих неотчуждаемых прав человека и является главной целью договорного объединения людей в государство и передачи себя под его власть. Причем данный закон природы продолжает действовать и в государственном состоянии, определяя как права человека, так и характер и пределы полномочий политической власти.

Обеспечение неотчуждаемых прав человека в условиях госу­дарственности Локк связывает с двумя существенными моментами. Первый из них заключается в необходимости разделения властей (на законодательную, исполнительную и федеративную), без чего политическая власть неизбежно превратится в абсолютную и деспотическую силу в руках одного органа или лица. Разделение властей — необходимое условие соблюдения требований обще­ственного договора и его сути — признания и защиты неотчуж­даемых прав человека.

Второй существенный момент состоит в «доктрине законности сопротивления всяким незаконным проявлениям власти»2. Закон­ность такого сопротивления как формы борьбы за право человека (вплоть до восстания против деспотической власти) коренится, согласно Локку, в суверенных правомочиях народа — учредителя государства. И после заключения общественного договора народ остается сувереном- и судьей, решающим, правильно ли учреж­денные и уполномоченные им власти выполняют возложенные на них договорные обязательства или эти власти стали отклоняться от условий договора и нарушать их. Общественный договор, та­ким образом, — это, по Локку, постоянно действующий фактор политической жизни, и договорные отношения населения с поли­тической властью — непрерывный процесс, протекающий в соот­ветствии с принципом согласия индивидов и народа в целом с действиями властей. Данный принцип, опирающийся на идею народного суверенитета и положение о неотчуждаемых правах человека, Локк противопоставляет феодальным представлениям о прирожденном подданстве людей, о естественном праве власти на людей как на свою собственность, о безусловной, не зависящей от человека и как бы самой природой предопределенной его связан­ности с данной властью.

' Локк Д. Избранные философские произведения. Т.2. М.. 1960. С. 50.



2 Там же. С. 116.

38

Индивид не безвольный подданный государства, а его добро­вольный член. «Только согласие свободных людей, родившихся под властью какого-либо правительства, — подчеркивает Локк, — делает их членами этого государства, и это согласие дается по­рознь, поочередно, по мере того, как каждый достигает совер­шеннолетия, а не одновременно множеством людей, поэтому люди не замечают этого и считают, что этого вообще не происходит или что это не обязательно, и заключают, что они по природе являют­ся подданными точно так же, как они являются людьми»'.



Договорная концепция государства (договорный характер его происхождения, сущности, целей, функций и пределов деятель­ности, договорная форма установления гражданства — доброволь­ность членства людей в государстве и т. д.) в трактовке Локка предполагает взаимные права и обязанности договаривающихся сторон, а не абсолютное право государства и безусловную обя­занность у подданных, как это, например, имеет место в гоббсовской интерпретации идеи договорного возникновения государства. Абсолютную власть, которая всегда означает изначальное бес­правие подданных и октроированный характер предоставляемых им по усмотрению самих властей ограниченных прав и свобод, Локк вообще не признает в качестве формы государственного устройства и гражданского правления. Такая деспотическая власть ввергает людей в рабство; она хуже естественного состоя­ния с его хотя и недостаточно гарантированными, но все же рав­ными правами и свободами всех.

Большим достоинством локковского учения о правах человека является и подчеркивание в нем необходимой внутренней связи между свободой и законом. «Несмотря на всевозможные лжетол­кования, — писал Локк, — целью закона является не уничтоже­ние и не ограничение, а сохранение и расширение свободы. Ведь во всех состояниях живых существ, способных иметь законы, там, где нет законов, там нет и свободы»2.

С позиций такого понимания законности как общеобязательного выражения (в соответствии с целями и требованиями обществен­ного договора) в гражданском состоянии неотчуждаемых прав и свобод человека Локк отвергает вульгарные представления о сво­боде как произвольном усмотрении и несвязанности никаким за­коном. «Свобода людей, находящихся под властью правительства, — писал Локк, — заключается в том, чтобы иметь постоянное правило для жизни, общее для каждого в этом обществе и установленное

' Локк А Избранные философские произведения. Т.2. М., 1960. С.68.



2 Там же. С. 34.

39

законодательной властью, созданной в нем; это свобода следовать моему собственному желанию во всех случаях, когда этого не за­прещает закон, и не быть зависимым от постоянной, неопреде­ленной, неизвестной самовластной воли другого человека»1.



Выраженный здесь Локком правовой принцип индивидуаль­ной свободы лишь словесно несколько отличается от последую­щей, дошедшей до нас формулы: «разрешено все, что не запре­щено законом». Кстати говоря, Локк более точен, поскольку этот принцип правомерен лишь применительно к индивиду, но не к носителям власти (государственным органам, должностным лицам), в отношении которых должен действовать другой правовой принцип: «запрещено все, что не разрешено законом».

Признание, защита и реализация неотчуждаемых прав и сво­бод человека в гражданском состоянии, по Локку, возможны, таким образом, лишь при определенных условиях и гарантиях. В числе таких условий — как правовое качество закона (выражение и защита в законе прав и свобод индивидов), так и надлежащее устройство самой государственности (путем разделения властей).

Дифференциация целостной государственной жизни на раз­личные сферы, институты, полномочия и направления деятель­ности имела место уже в Древнем мире, и античная политико-правовая мысль отразила это обстоятельство. Однако ввиду от­сутствия в древности и в средние века абстракции политического государства (в его соотношении с гражданским обществом) отсут­ствовала и абстракция власти политического государства, о раз­делении и соответствующей организации которой, по существу, и идет речь в Новое и Новейшее время.

Собственно теоретическая разработка и обоснование основных положений доктрины разделения властей связаны прежде всего с именем Д. Локка.

Осуществление принципа разделения властей выступает у Локка в качестве основания и гарантии обеспечения справедливости и законности политического строя, средства защиты неотчуж­даемых прав личности, ее свободы и собственности. С этой точки зрения существенное значение имеет именно соотношение двух первых выделяемых им властей (законодательной и исполни­тельной), поскольку третья власть (федеративная) относится к сфере внешней деятельности государства и, как правило, сосре­доточена также в руках внутренней исполнительной власти.

Судебные учреждения, наделенные властью разрешать споры и наказывать преступников, в локковской концепции находятся



1 Локк Д. Избранные философские произведения. Т.2. М., 1960. С.16.

40

в промежуточной (между двумя основными властями) области реализации властных полномочий, так что в качестве самостоя­тельной власти судебная власть им не выделяется. Судя по рас­суждениям Локка, объясняется это тем, что судебная деятель­ность находится в двоякой зависимости от двух основных властей (законодательной и исполнительной): с одной стороны, решения и приговоры суда целиком зависят от законов, т. е. актов законода­тельной власти, а с другой стороны, эти решения и приговоры получают подкрепление, поддержку и реализацию именно благо­даря силе исполнительной власти.



Общеобязательность гражданского закона, в том числе и для всех государственных властей, проистекает из того, что закон, согласно Локку, выражает «волю общества»'. Должностные лица (вплоть до короля), действуя в качестве официальных представите­лей общества, обладают лишь той волей и властью, которая пред­ставлена в законе. Когда же деятельность короля определяется его личной волей, она перестает быть представительством обще­ственной воли, превращается в действия частного лица и теряет свой обязательный характер, поскольку «члены общества обязаны повиноваться только воле общества»2. Ни для одного человека, подчеркивает Локк, не может быть сделано исключение из зако­нов данного общества. Локк отмечает, что подобное исключение поставило бы то или иное частное лицо, а тем более носителя го­сударственной власти, в естественное состояние, в состояние вой­ны против народа, тогда как все остальные продолжают руковод­ствоваться правилами гражданского состояния.

Законодательная власть является верховной среди других го­сударственных властей, по отношению же к обществу в целом она «представляет собой лишь доверенную власть, которая долж­на действовать ради определенной цели»3. Когда же законода­тельная власть действует вопреки оказанному ей доверию, народ вправе использовать остающуюся у него «верховную власть от­странять или изменять состав законодательного органа»4. Здесь, как и в праве народа на восстание, отчетливо проявляется при­сущая локковскому политико-правовому учению идея неотчуж­даемого (в пользу государства) народного суверенитета, полу­чившая у Руссо свою дальнейшую разработку и развитие.

Во всех формах правления, подчеркивает Локк, полномочия, данные обществом, а также законы бога и природы установили

' ЛоккД. Избранные философские произведения. Т.2. М., 1960. С. 87.



2 Там же.

3 Там же. С. 85.

4 Там же. С. 86.

41

для законодательной власти определенные пределы. Так, в силу неотчуждаемости естественных прав человека законодатель не может лишать человека без его согласия его собственности. По смыслу общественного договора, предусматривающего, в част­ности, такую гарантию против деспотизма, как разделение вла­стей, законодательная власть «не может передавать право изда­вать законы в чьи-либо другие руки», «не может брать на себя право повелевать посредством произвольных деспотических указов, наоборот, она обязана отправлять правосудие и определять права подданного посредством провозглашенных постоянных законов и известных, уполномоченных на то судей»'.



Концепция разделения властей получила дальнейшее разви­тие в творчестве французского юриста ХVШ в. Ш.-Л. Монтескье.

Как и у Локка, трактовка принципа разделения властей у Монтескье тесно связана с проблематикой политической свободы. Причем Монтескье рассматривает эту свободу в двух аспектах: в ее отношениях как к государственному строю, так и к отдельной личности, гражданину2. Первый аспект этих отношений полити­ческой свободы, находящий свое выражение в правовом (и кон­ституционно-правовом) оформлении распределения различных властей, выступает в качестве необходимого средства обеспече­ния гражданских прав и свобод, безопасности личности.

Без сочетания этих двух аспектов политическая свобода оста­ется неполной, нереальной и необеспеченной. «Может случиться, — замечает Монтескье, — что и при свободном государственном строе гражданин не будет свободен или при свободе гражданина строй все-таки нельзя будет назвать свободным. В этих случаях свобода строя бывает правовая, но не фактическая, а свобода гражданина фактическая, но не правовая»3.

Монтескье подчеркивает, что политическая свобода возможна, вообще, лишь при умеренных правлениях, но не в демократии или аристократии, а тем более в деспотии. Да и при умеренных правлениях политическая свобода имеет место лишь там, где ис­ключена возможность злоупотребления властью, для чего необхо­димо достичь в государстве взаимного сдерживания друг друга со стороны различных властей: законодательной, исполнительной и судебной. Такое умеренное правление характеризуется как «государственный строй, при котором никого не будут понуждать делать то, к чему его не обязывает закон, и не делать того, что



1 Локк Д. Избранные философские произведения. Т.2. М., 1960. С. 81-82.

2 См.: Монтескье Ш.-Л. Избранные произведения. М., 1955. С. 316.

3 Там же. С. 317.

42

закон ему дозволяет»'. Под искомой формой правления подразу­мевается конституционная монархия английского образца.



Основная цель разделения властей — избежать злоупотребле­ния властью. Чтобы пресечь такую возможность, подчеркивает Монтескье, «необходим такой порядок вещей, при котором раз­личные власти могли бы взаимно сдерживать друг друга»2. По­добное взаимное сдерживание властей — необходимое условие их правомерного и согласованного функционирования в законно очерченных границах «Казалось бы, — пишет он, — эти три власти должны прийти в состояние покоя и бездействия. Но так как необходимое течение вещей заставит их действовать, то они будут вынуждены действовать согласованно»3.

Разделение и взаимное сдерживание властей являются, со­гласно Монтескье, главным условием для обеспечения полити­ческой свободы в ее отношениях к государственному устройству. «Если, — замечает он, — власть законодательная и исполнитель­ная будут соединены в одном лице или учреждении, то свободы не будет, так как можно опасаться, что этот монарх или сенат станет создавать тиранические законы для того, чтобы также ти­ранически применять их. Не будет свободы и в том случае, если судебная власть не отделена от власти законодательной и испол­нительной. Если она соединена с законодательной властью, то жизнь и свобода граждан окажутся во власти произвола, ибо судья будет законодателем. Если судебная власть соединена с исполни­тельной, то судья получает возможность стать угнетателем. Все погибло бы, если бы в одном и том же лице или учреждении, со­ставленном из сановников, из дворян или простых людей, были соединены эти три власти: власть создавать законы, власть при­водить в исполнение постановления общегосударственного харак­тера и власть судить преступления или тяжбы частных лиц»4.

Монтескье при этом подчеркивает, что политическая свобода состоит не в том, чтобы делать то, что хочется. «В государстве, т. е. в обществе, где есть законы, свобода может заключаться лишь в том, чтобы иметь возможность делать то, чего должно хотеть, и не быть принуждаемым делать то, чего не должно хо­теть... Свобода есть право делать все, что дозволено законами. Если бы гражданин мог делать то, что этими законами запрещается, то у него не было бы свободы, так как то же самое могли бы делать и прочие граждане»5.

1 См : Монтескье Ш.-Л. Избранные произведения. М., 1955. С. 289.

2 Там же.

3 Там же. С. 298.

4 Там же. С. 290-291.

5Там же. С. 289.

43

Другой аспект свободы, на который обращает внимание Мон­тескье, — это политическая свобода в ее отношении уже не к го­сударственному устройству, а к отдельному гражданину, В этом втором аспекте политическая свобода заключается в безопасности гражданина. Рассматривая средства обеспечения такой безопас­ности, Монтескье придает особое значение доброкачественности уголовных законов и судопроизводства. «Если не ограждена не­виновность граждан, то не ограждена и свобода. Сведения о наи­лучших правилах, которыми следует руководствоваться при уго­ловном судопроизводстве, важнее для человечества всего прочего в мире. Эти сведения уже приобретены в некоторых странах и должны быть усвоены прочими»'.



Заметный вклад в разработку доктрины и конституционно-пра­вовой практики разделения властей внесли такие американские мыслители, как Т. Джефферсон, А. Гамильтон, Д. Мэдисон и др. С республиканских и демократических позиций отстаивал идею разделения властей Т. Джефферсон, концепция которого опира­лась на положение о том, что именно народ является подлинным и единственным источником власти. С этих позиций он подверг критике воззрения А. Гамильтона, выступавшего за конституци­онную монархию (или, в крайнем случае, — за республику с сильной и пожизненной президентской властью), за широкие полномочия сената, способного быть тормозом против нежела­тельной активности палаты представителей и т. д.

Джефферсон подчеркивал необходимость создания надлежа­щих институциональных и правовых барьеров против вторжения одних властей в сферу компетенции других, отмечал важность предохранительных мер против коррупции и тирании в полити­ческой жизни.

Соблюдение принципа разделения властей, согласно Джеф-ферсону, во многом зависит и от надлежащей организации раз­ных палат законодательного собрания с целью обеспечения их согласованных действий и возможно более точного и полного выражения в их решениях различных и многообразных общест­венных интересов.

Концепция «сдержек и противовесов» между различными властями была обстоятельно развита Д. Мэдисоном. В условиях республиканского строя, согласно Мэдисону, именно законода­тельная власть занимает доминирующее положение и в силу этого способна к узурпации полномочий других властей. По его мнению, одного лишь обозначения на бумаге конституционных



1См.: Монтескье Ш.-Л Избранные произведения. М.. 1955. С. 318.

44

сфер деятельности и компетенции различных властей еще недо­статочно, чтобы предотвратить нарушения на практике принципа разделения властей, чреватые тиранической концентрацией власти в одних руках. Эти «бумажные барьеры» и различные формы внешнего контроля должны быть, согласно его концепции, дополнены надлежащей внутренней организацией государствен­ной власти в целом и различных властей.



В данной связи он отмечал важность и такого фактора прак­тического соблюдения принципа разделения властей, как реаль­ная заинтересованность одной власти в делах других властей. Подобная взаимная заинтересованность различных властей, по его мысли, возможна лишь при определенном смешении властей, как это имеет место в английской системе, где некоторые функции одной ветви правления переданы в сферу ведения другой ветви.

Идея разделения властей сыграла заметную роль в процессе конституционно-правового оформления и закрепления результатов французской и американской буржуазных революций. Так, уже в Конституции Виргинии 1776 г. было закреплено положение о том, что законодательная, исполнительная и судебная власти должны быть самостоятельны и разделены так, чтобы ни одна из них не посягала на законные полномочия других властей. Принцип разде­ления властей нашел свое воплощение и в Конституции США 1787 г.

Данный принцип был признан и во французской «Декларации прав человека и гражданина» 1789 г., статья 16 которой гласит:

«Общество, в котором не обеспечено пользование правами и не проведено разделение властей, не имеет конституции». Большой интерес в плане нашей темы представляет и статья 5 этой Де­кларации: «Закон может воспрещать лишь деяния, вредные для общества. Все же, что не воспрещено законом, то дозволено, и никто не может быть принуждаем к действию, не предписы­ваемому законом». Это первое официальное закрепление данного правового принципа; причем в приведенном тексте Декларации соединены идеи Локка и Монтескье.

Важная веха в истории идей разделения властей и правового государства в целом связана с философской разработкой этих проблем представителями немецкой философии. Большое внимание этим вопросам уделено в учениях Канта и Гегеля, направленных на обоснование необходимости (путем постепенных реформ) бур­жуазных преобразований в Германии, установления конституци­онной монархии, осуществления принципа разделения властей, введения начал правового государства.

Канту принадлежит заслуга последовательного философ­ского обоснования либеральной теории правового государства.

45

«Государство, — отмечал он, — это объединение множества людей, подчиненных правовым законам»'.



Благо государства, по Канту, состоит в высшей степени согла­сованности государственного устройства с правовыми принципами. И стремиться к такой согласованности нас обязывает разум через категорический императив. Этот категорический императив разума в сфере права выступает в виде требования всеобщего правового закона, гласящего: «поступай внешне так, чтобы свободное прояв­ление твоего произвола было совместимо со свободой каждого, сообразной со всеобщим законом»2. Реализация требований катего­рического императива в сфере государственности предстает у Канта как правовая организация государства с разделением вла­стей (законодательной, исполнительной и судебной). В соответ­ствии с наличием или отсутствием принципа разделения властей он различает и противопоставляет две формы правления: респу­блику (это и есть, по существу, правовое государство) и деспотию.

Определяющее значение в его теории, исходившей из идеи народного суверенитета, придается разграничению законодатель­ной и исполнительной властей. «Республиканизм, — писал он, — есть государственный принцип отделения исполнительной власти (правительства) от законодательной; деспотизм — принцип само­властного исполнения государственных законов, данных им са­мим; стало быть, публичная воля выступает в качестве частной воли правителя»3. Применительно к законодателю Кант форму­лирует следующий ограничительный принцип его деятельности: то, чего народ не может решить относительно самого себя, того и законодатель не может решить относительно народа.

В своем учении о разделении властей Кант отвергает идею «равновесия» различных властей, отстаивает верховенство зако­нодательной власти как выразительницы народной воли и под­черкивает ее приоритет по отношению к другим властям. Он вы­ступает за, четкое разграничение полномочий различных властей, против их смешения. В этой связи он подчеркивает, что управ­ленческая деятельность и акты исполнительной власти не должны нарушать верховенства закона, а судебная власть должна осу­ществляться только судьями. Обосновываются независимость суда и необходимость введения выборного суда присяжных.

Различные власти, исходя из единой воли народа, должны, по концепции Канта, действовать согласованно и в общем направлении. «Воля законодателя, — пишет он, — безупречна, способность

' Кант И. Соч. Т. 4. Ч. 2. С. 233.

2 Там же. С.140.

3 Там же. Соч. Т. 6. С. 289.

46

к исполнению у верховного правителя неодолима, а приговор верховного судьи неизменяем»'.



В целом республика (т. е. кантовская концепция правового го­сударства) выступает в трактовке Канта не как эмпирическая реальность, а как та идеально-теоретическая конструкция (модель), которой следует руководствоваться как требованием разума и целью наших усилий в практической организации государствен­но-правовой жизни.

В отличие от кантовской концепции разделения властей, в принципе признающей идею народного суверенитета, гегелевское учение о разделении властей исходит из признания суверенитета монарха в рамках конституционной монархии.

Политический строй (как организация государства и процесс его органической жизни) реализуется, по Гегелю, в функциони­ровании различных властей. Само разделение властей политиче­ского государства как индивидуального целого Гегель трактует как логическую необходимость: целое необходимо делится на определенные различия понятия. Лишь при таком разделении целое жизненно и прочно, иначе оно подвержено распаду и смерти.

Тремя субстанциально различными властями, на которые под­разделяется политическое государство, по Гегелю, являются: зако­нодательная власть, правительственная власть и власть государя. Надлежащее разделение властей в государстве Гегель считает «гарантией публичной свободы»2.

Судебная власть, по гегелевской классификации, отнесена к исполнительной власти. Имея, очевидно, в виду идущие от Мон­тескье представления, Гегель пишет: «Если обыкновенно говорят о трех властях, о законодательной, исполнительной и судебной, то первая соответствует всеобщности, вторая особенности, но су­дебная власть не есть третий момент понятия, ибо ее единич­ность лежит вне указанных сфер»3. Момент единичности у Гегеля представлен властью государя.

Для гегелевской трактовки различных властей прежде всего характерно, что все они восходят к власти монарха, которая со­держит в себе все три момента государственной целостности: мо­мент всеобщности (участие в законодательстве), момент отношения особенного ко всеобщему (участие в правительственной власти) и, наконец, момент единичности — собственно монархический момент, раскрываемый Гегелем как момент последнего решения и абсо­лютного самоопределения.



1 Кант И. Соч. Т. 4. Ч. 2. С. 237.

2 Гегель. Философия права. М.-Л., 1834. С. 293.

3 Там же. С. 295.

47

Гегель отмечает, что о суверенитете можно говорить лишь тогда, когда в государстве установлен конституционный строй и господствуют законы; в этом конституционном состоянии сувере­нитет и проявляется как момент идеальности особенных сфер и функций, выражая определяющую роль целого. При деспотизме, подчеркивает он, нет суверенитета, поскольку в состоянии безза­кония лишь «воля монарха или народа (охлократия) имеет силу закона, или, вернее, заменяет собою закон»'.



Характеризуя суверенитет как «уверенную в самой себе субъ­ективность», Гегель добавляет: истина субъективности — в субъ­екте, личности — в лице. В разумном государстве «абсолютно решающим моментом целого является поэтому не индивидуаль­ность вообще, а один индивидуум, монарх»2. Личность госу­дарства, по Гегелю, действительна лишь как лицо, как монарх Это означает, что суверенитет представлен в монархе.

Правительственная власть определяется Гегелем как «власть подводить особенные сферы и отдельные случаи под всеобщее»3. Задача правительственной власти, куда Гегель включает также судебную и полицейскую власти, — исполнение решений монарха, поддержание существующих законов и учреждений. Правительс­твенная власть имеет дело, по мысли Гегеля, с применением все­общих положений к особенным и единичным случаям.

Законодательная власть, по Гегелю, — это власть определять и устанавливать всеобщее. В гегелевскую конструкцию законода­тельной власти наряду с сословными элементами входят также монархический момент, которому принадлежит право оконча­тельного решения, и правительственная власть в качестве сове­щательного момента.

Гегель отвергает демократические взгляды на законодательную власть и депутатов как представителей «всех», т. е. всего народа.

Законодательное собрание предстает в гегелевской концепции разумного государства в форме двухпалатного сословного пред­ставительства: наследственной верней палаты и палаты депутатов, избираемых по корпорациям, общинам, товариществам и т. п., а не путем всеобщего индивидуального голосования.

Гегель выступает за введение буржуазного суда присяжных, отстаивает основные буржуазные права и свободы личности, сво­боду печати, публичность прений в палатах законодательного собрания и т. д.



1 Гегель. Философия права. М.-Л., 1934. С. 302.

2 Там же. С. 303.

3 Там же. С. 295.

48

Если у Канта правовые законы и правовое государство — это долженствование, то у Гегеля они — действительность, т. е. практическая реализованность разума в определенных формах обыденного существования людей. В этом смысл того, что, по Гегелю, действительность разумна; такую разумную действительность он называет также идеей, которую не следует смешивать с идеалом.



В XX в. многие либеральные авторы выступили против гегелев­ской философии права и государства как одного из теоретических оснований идеологии и практики фашизма, национал-социализма и вообще всех разновидностей современного деспотизма и тотали­таризма. Однако подлинное содержание гегелевской концепции правового государства свидетельствует об ошибочности и несо­стоятельности подобных обвинений.

Человек не рождается от природы свободным, как считал Руссо. Человек, по Гегелю, свободен именно как духовное существо. Сво­бодный человек и свободное учреждение формируются лишь в ходе длительного исторического развития, в процессе которого человек формирует себя самого в качестве свободной сущности и свой мир свободы, права и государства. В этом смысле всемирную историю Гегель характеризует как прогресс в сознании свободы — прогресс как в смысле углубления познания человеком объек­тивной истины (включая и познание себя в качестве духовной, свободной сущности), так и в плане объективации (практической реализации) достигнутых ступеней свободы в форме права и государства.

Право, по Гегелю, — это действительность свободы (или, иначе говоря, идея свободы), «наличное бытие свободной воли»'. Госу­дарство, согласно Гегелю, это тоже право, а именно — конкретное право, т. е., по диалектической трактовке, наиболее развитое и содержательно богатое право, вся система права, включающая в себя признание всех остальных, более абстрактных прав — прав личности, семьи и общества. В такой диалектической иерархии прав государство, как наиболее конкретное право, стоит на вер­шине правовой пирамиды. С этим связано гегелевское возвышение государства над индивидами и обществом, его восхваление и чуть ли не обожествление (государство как «шествие бога в мире»2). Все это подтверждает, что Гегель — этатист (государственник). Но Гегель — правовой этатист, он обосновывает, восхваляет и обо­жествляет именно правовое государство, он подчиняет (не отрицая их!) права индивидов и общества государству не как аппарату

1Гегель. Философия права. М.-Л., 1934. С. 53.

2 Там же. С. 268.

49

насилия, а как более высокому праву — всей системе права. А «система права есть царство реализованной свободы»'. Иными словами, Гегель философски восхваляет государство как наиболее развитую действительность свободы и права.



Как мыслитель начала XIX в., Гегель считал, что идея свободы достигла наибольшего практического осуществления именно в конституционной монархии, основанной на принципе разделения властей (государя, правительства и законодательной власти).

В целом вся гегелевская конструкция правового государства прямо и однозначно направлена против произвола, бесправия и вообще всех внеправовых форм применения силы со стороны частных лиц и государственных властей. Гегелевский этатизм радикально отличается от тоталитаризма всякого толка, который видит в организованном государстве и правопорядке своих пря­мых врагов и стремится вообще подменить правовой закон про­извольно-приказным законодательством, а государственность — своим особым властно-политическим механизмом. В гегелевском этатизме правомерно видеть не идеологическую подготовку тота­литаризма, а авторитетное философское предупреждение о его опасности. Ведь тоталитаризм XX в., рассмотренный с позиций гегелевской философии государства и права, — это антиправовая и антигосударственная форма организации политической власти, рецидив механизма насилия деспотического толка, правда, в ис­торически новых условиях и с новыми возможностями, целями и средствами.

Осмысление гегелевской концепции государства в контексте опыта и знаний XX в. о тоталитаризме позволяет понять враж­дебную и взаимоисключающую противоположность между госу­дарственностью и тоталитаризмом. В этом смысле можно уверенно сказать: этатизм против тоталитаризма2.

Тоталитаризм во всех его вариантах и проявлениях — это от­рицание принципа суверенности государства, подмена государст­венных форм и внутренне, необходимо связанных с ними правовых норм, процедур и т. п. иными (экстраординарными, диктаторскими, опирающимися на прямое насилие или угрозу его применения) партийно-политико-властными структурами, институтами, нор­мами, идеологией. Свою неполноценность тоталитаризм как узур­пация и извращение суверенной власти компенсаторно прикрывает выхолощенными, по преимуществу вербальными конструкциями



1 Гегель. Философия права. М.-Л., 1934. С. 31.

2 См.: Нерсесянц В.С. Гегелевская диалектика права: этатизм против тоталитаризма //Вопросы философии. 1975. № 11; Он же. Гегелевская философия права: история и современность. М., 1974.

50

и формами, имитирующими государственно-правовой порядок. Но эта внешняя государственно-правовая атрибутика (все эти традиционные государственные названия властных учреждений, юридические наименования принудительно-приказных актов и т. д.) не меняет сути дела — принципиальной несовместимости тотали­таризма с началами права, с теорией и практикой государственного суверенитета, в том числе и с этатизмом. И именно тоталитаризм является радикальным отрицанием прав и свобод личности, начал государственно-правового порядка, независимости гражданского об­щества, которое полностью политизируется, лишается самостоя­тельности, разрушается и «поглощается» тоталитарной системой.



Идеи правового государства получили распространение и под­держку также и в дореволюционной русской литературе', хотя до практической их реализации дело тогда не дошло.

При освещении истории учений о правовой государственности необходимо остановиться и на таком теоретически и практически влиятельном направлении в подходе к этой теме, как юридико-позитивистские концепции правового государства. Это направ­ление в XIX и XX вв. представлено различными течениями и вариантами юридического позитивизма. К его известным привер­женцам относятся, в частности, К. Гербер, А. Дайси, Г. Еллинек, Р. Иеринг, Н.И. Коркунов, П. Лабанд, А. Эсмен и др. Суть их кон­цепций правового государства (при всех имеющихся между ними различиях) состоит в попытке создать ту или иную конструкцию самоограничения государства им же самим созданным правом. При этом отрицается различение права и закона и право сводится к установленным и защищаемым государством нормам (нормам закона, подзаконных нормативных актов, обычного права, прецендентов и т. д.).

Права и свободы личности, общественных союзов и общества в целом с позиций такого подхода лишаются объективного и само­стоятельного смысла и оказываются октроированными, дарован­ными сверху «благами» — по прихоти и усмотрению властвую­щих; так же произвольно эти «блага» могут отбираться обратно.

Внутренняя противоречивость и несостоятельность подобных конструкций правового государства очевидны. С одной стороны, государство в виде силы, произвольно творящей право, возвышают над правом, а с другой стороны, в самом этом произвольном

' См., напр.: Гессен В.М. Теория правового государства. — В кн.: Политический строй современных государств. Т. 1. СПб., 1905: Кистяковский Б.А. Социальные науки и право. М., 1916; Котляревский С.А. Власть и право. Проблема правового государства. М., 1915; Палменко Н. Правовое государство и конституционализм // Вестник права. 1906. Кн. 1; Рейснер М. Что такое правовое государство? // Вестник права. 1903. Кн. 4.

51

праве усматривают средство для ограничения, обуздания и «связы­вания» произвольной силы его собственного творца (т. е. госу­дарства). Причем реализация этого благопожелания зависит опять-таки от прихоти самой власти, ее «самоограничения». Возмож­ность нового произвола со стороны государства, следовательно, пы­таются предотвратить его «связанностью» своим старым произ­волом. Кроме того, уверяют, что произвол действий властей можно удержать в границах произвола их нормативных уста­новлений. Одни формы произвола должны, по этой логике, пресечь другие его проявления. Гарантии против произвола, таким образом, в самом произволе!



Легистско-позитивистские концепции правовой государствен­ности вращаются в порочном кругу тавтологии, где сила опреде­ляет, что есть право, и таким произвольным путем придает сама себе «правовой» характер. В этих концепциях речь идет, по су­ществу, не о правовом государстве, а, скорее, о «государстве за­конов», или «государстве законности» (как нередко именуют их и сами авторы соответствующих конструкций). Причем этим законам и законности, как и порождающему их и ими же «связанному» государству, не хватает как раз главного — объективного крите­рия их правомерности и правового характера, их отличия от форм произвола и несвободы. Между тем теоретически ясно, и практика это убедительно подтверждает, что законы могут испол­няться, законность соблюдаться и в том случае, когда они вместе с установившими их властями носят антигуманный, деспотический, террористический, — словом, антиправовой характер. Какой толк от таких «законов» и такой «законности», которые легализируют произвол властей и бесправие подвластных?

У представителей легистско-позитивистского направления нет и, по существу, не может быть убедительных, не противоречащих принципам их подхода ответов на подобные вопросы теории и практики.

  

История учений о правовой государственности — богатый ар­сенал идей и концепций, без знания которых, учета их сильных и слабых сторон, достоинств и недостатков невозможна сколь-нибудь серьезная современная теоретическая разработка проблем право­вого государства. Существенное значение в этом плане имеет также опыт конституционно-правового закрепления принципов и черт правовой государственности в прошлом и в современных



52

зарубежных странах, исторической и современной практики ее организации и функционирования1.

В целом с учетом опыта прошлого и современности правовое государство можно охарактеризовать как правовую форму орга­низации и деятельности публичной политической власти и ее взаимоотношений с индивидами как субъектами права. При этом в числе главных отличительных признаков правового государства можно выделить: господство (правление) права и верховенство правового закона; реальность и неотчуждаемость прав и свобод личности; правовая организация и функционирование суверенной государственной власти на основе конституционной регламента­ции принципа разделения властей (на законодательную, испол­нительную и судебную); правовой принцип (взаимность прав и обязанностей) взаимоотношений индивида, гражданского общества и государства2.

Обобщенно говоря, можно выделить три взаимосвязанных компонента, которые в своей совокупности выражают смысл и специфику правового государства. Эти компоненты (элементы теории и практики) правового государства условно можно назвать так: собственно правовой (или юридико-нормативный), индивидуально-правовой (или компонент прав и свобод индивидов) и организационно-правовой (или институционально-правовой).

В организационно-правовом плане концепция правовой госу­дарственности предполагает как разграничение государственных и негосударственных (партийных, общественных и т. д.) институ­тов, функций, полномочий, так и надлежащее правовое устройство и функционирование самой системы государственных органов по принципу разделения властей на три основные ветви: законода­тельную, исполнительную и судебную.

Каждая из этих властей в соответствии со своей природой, характером функций и назначением должна занять свое место в общей системе государственно-организованной власти и вести государственные дела в соответствующих им формах и пределах, надлежащими путями и средствами. Разделение властей включа­ет в себя организационно-правовой механизм их взаимодействий, взаимных сдержек и противовесов с целью удержания каждой из них в пределах своих правомочий и вместе с тем обеспечения ее независимости от других властей в тех же пределах. В системном

' По данной проблематике, в частности, см.: Оег txirgeriiche Rechtsstaat Kotn 1978-L'Etat de droit. Paris, 1987; Zippelius R. Allgemeine Staatslehre. Politikwissenshaft Munchen, 1988.

2См.: Нерсесянц B.C. Правовое государство: история и современность // Вопросы философии. 1989. № 2; Он же. История идей правовой государственности, м., 1993.

53

единстве и взаимодействии раздельных властей суверенитет госу­дарства находит свое наиболее адекватное юридико-организационное воплощение. Разделение властей — это резюме и показатель развитости права и государства, организационно-институциональ­ное выражение правового характера государства, необходимая предпосылка для режима господства права и правовой закон­ности. Без надлежащего разделения властей не может быть пра­вового государства и правовых законов, не могут быть гарантиро­ваны права и свободы человека и гражданина.



Для правового государства, конечно, необходимо, но далеко не достаточно, чтобы все, в том числе и само государство, соблюдали законы. Необходимо, чтобы эти законы были правовыми, чтобы законы соответствовали требованиям права как всеобщей, необ­ходимой формы и равной меры (нормы) свободы индивидов. Для этого необходимо такое государство, которое исходило бы из принципов права при формулировании своих законов, проведе­нии их в жизнь, да и вообще в процессе осуществления всех иных своих функций. Но все это возможно лишь в том случае, если организация всей системы публичной власти осуществлена на правовых началах и соответствует требованиям права и пра­вовой свободы людей.

Только правовая обоснованность и оформленность государства создают условия для преодоления произвола со стороны властей и придают государственному применению силы характер правовой санкции. Право государства (и только государства) на такое (и только такое, оправданное, определенное и ограниченное правом) приме­нение силы — его исключительная прерогатива и существенный показатель его суверенитета. Все другие (негосударственные) субъ­екты такого права иметь не могут.

Такая очерченность силы правом (как принцип всякой циви­лизации) означает, что полномочия государства, его органов и должностных лиц подразумевают соответствующие правомочия и действительны лишь в их рамках. В этом смысле всякое государ­ство связано правом в меру его цивилизованности, развитости права и правовой культуры у соответствующего народа и общества. Специальная же концепция правового государства предполагает достаточно высокий уровень развитости права и государствен­ности как исходную базу для сознательной разработки, консти­туционного закрепления и практической реализации социально-исторически подходящей модели (конструкции) правовой госу­дарственности. Здесь кроме субъективных пожеланий необходимы и объективные социально-исторические, экономические, полити­ческие, духовные и культурные предпосылки.

54

Укрепление правового типа и правовых форм суверенности государственной власти и утверждение господства права представ­ляют собой два тесно взаимосвязанных процесса на путях к право­вой государственности. Одно без другого невозможно. Суверенитет предполагает правовую организацию верховенства государствен­ной власти, определение правового статуса и процедуры работы всех государственных органов, установление правового положе­ния личности, общественных объединений, всех звеньев полити­ческой системы общества, — словом, правового порядка всей государственной, политической и общественной жизни. Господство права, в свою очередь, может быть осуществлено лишь всей систе­мой суверенной государственной власти, которая сама организована на правовых началах и обеспечивает признание и реализацию тре­бований права как в различных направлениях своей деятельности (законодательной, исполнительно-распорядительной, судебной), так и во всех сферах политической и общественной жизни.



Специально следует подчеркнуть то принципиальное обстоя­тельство, что в условиях правления права и правовой государ­ственности речь идет (и должна идти) именно о правовом сувере­нитете (внутреннем и внешнем), а не о верховенстве и диктате силы. Внутренний и внешний (мировой, региональный и т. д.) право­порядок тесно связаны между собой. Ведь, строго говоря, «между­народное право» (как и «внутреннее право») становится правом и является правом в собственном смысле лишь с признания сво­боды индивидов, их правосубъектности, поскольку только на такой исходной основе возможны право, правопорядок и правовые от­ношения вообще — как в международных, так и во внутренних делах. Можно надеяться, что в силу такого принципиального единства внутреннего и международного права постепенно будет складываться единое (по своим принципам и нормам) общечело­веческое правовое пространство — главное достижение челове­чества в борьбе за свободу, право и мир.

Дальнейший прогресс свободы и права в этом направлении предполагает, как минимум, юридическую обязанность всех госу­дарств обеспечить утверждение внутреннего правопорядка (защита прав и свобод человека, формирование правового строя) и соблю­дение требований международного правопорядка. Гарантом выпол­нения таких обязанностей в необходимых случаях должно быть мировое сообщество, наделенное надлежащими контрольными и иными правомочиями.

В этом общем контексте перехода от диктата силы к праву (от «права» силы к силе права), усиления правовых начал и в целом роли права как регулятора во внутригосударственных и между-

55

народных делах происходят изменения и в прежних представле­ниях о государственном суверенитете. По существу, речь идет о трудном процессе перехода во внутренних и внешних отношениях от прежней (неправовой, произвольной, авторитарной, силовой) концепции и модели суверенитета государства к новой (правовой) концепции.



Согласно прежней парадигме, монопольным субъектом права было государство, а права других субъектов (индивидов, наций, других государств, их объединений и т. д.) или игнорировались или признавались лишь по соображениям силы и целесообразности. Прежний суверенитет был «правом» сильного, «правом» на про­извол, а не настоящим правом, не системой правовых отношений различных субъектов права (не системой их взаимных прав и обязанностей, не формой их свободы). Такой неправовой сувере­нитет, конечно, несовместим с правами человека, с правами мень­шинства, с правом наций на самоопределение и вообще с призна­нием и соблюдением прав других субъектов, с общеобязательными для всех (от индивидов до независимых государств и мирового сообщества в целом) правовыми принципами и нормами, с совре­менными устремлениями и тенденциями к повсеместному господству права и правовому государству как необходимому условию достиже­ния стабильного внутреннего и внешнего мира. Обусловленную этим современную правовую трансформацию государственного сувере­нитета обычно неточно называют «ограничением суверенитета», «отказом от части суверенных прав» (в пользу союзов государств, мирового сообщества и т д.). На самом деле здесь имеет место ограничение государственного произвола, отказ от «права» на произвол, перевод государств в русло и пространство общеобяза­тельного для всех права, переход от прежнего силового, произ­вольного суверенитета к правовой концепции и конструкции суверенитета в рамках правового государства и международного правопорядка.

Такая юридизация внутреннего и внешнего суверенитета (как понятия и реальности), конечно, определяет правовые границы суверенитета, но это как раз не ограничение суверенитета, а признание и выражение суверенитета именно в форме прав и юридических обязанностей. Если старый суверенитет был прежде всего произвольным притязанием на правовую монополию и аб­солютное право по принципу «права» сильного, то новый сувере­нитет — это прежде всего правовая обязанность в отношении множества других субъектов права, обязательство считаться с правами других.

56

В общем виде можно также сказать, что старый суверенитет — это авторитарная организация силы, не признающая общего и обязательного для всех права; новый же суверенитет — это пра­вовая организация силы, основанная на общеобязательном прaвe и подчиненная его требованиям. Соответственно и переход от старой концепции суверенитета к новой означает переход от про­извольного насилия к правовой санкции, от силовой борьбы к правопорядку. Право везде выступает как основа, условие и средство мира.



Старая концепция суверенитета (с соответствующей тягой к большому унитаристскому государству силы, гаранту собственной безопасности и источнику повышенной опасности для других) становится архаичной и неадекватной в условиях господства права и правовой трансформации суверенитета. Эта старая «мода» утвер­дилась в условиях абсолютизма и авторитарных порядков, в эпоху господства больших наций и их почти исключительного «права» на государственность и государственный суверенитет. С тех пор многое изменилось. Идеи прав и свобод человека, прав социаль­ных и национальных меньшинств, правового государства, господ­ства права во внутренних и международных отношениях уже признаны мировым сообществом и постепенно, в той или иной мере и форме реализуются на практике. В русле общепризнанного (хотя во многом пока декларативного) права наций на самоопре­деление почти все нации, включая и малые, претендуют на свою государственность и свой суверенитет. Но это не осуществимо в форме старого, неправового суверенитета прежних господствующих наций и их больших государств. Такое требование реализуемо лишь в форме нового, правового суверенитета — в общем контексте современных тенденций к утверждению внутреннего и международного мира на универсальных правовых началах (на основе всеобщих принципов права, правовой государственности, правового суверенитета, международного правопорядка, признания прав человека, прав меньшинства, прав малых наций и т д.).

Новая «мода» на свое маленькое государство (в контексте ми­рового и региональных сообществ государств), хотя на первый взгляд (особенно. — с неправовых позиций старой концепции су­веренитета и силовой интеграции) и выглядит как признак дезинтеграции, однако по существу это необходимое проявление современной тенденции к правовой интеграции.

Важное значение для усиления процесса новой правовой инте­грации имеет ее поддержка мировым сообществом (высшая леги­тимация суверенной или автономной государственности малой нации и т. д.) и макрорегиональными государственно-правовыми сообществами правовых государств (типа Европейского сообщества).

57

Применительно к нашей ситуации можно сказать, что необхо­димой предпосылкой для искомой новой правовой интеграции (в пределах как Российской Федерации, так и СНГ) является предварительное удовлетворение правомерных притязаний на национально-государственное самоопределение (в виде автономии или независимого государства). Непосредственный прыжок от тоталитарной интеграции к интеграции правовой — без надле­жащего удовлетворения правомерных претензий наций на само­определение и свободный выбор формы своей национальной госу­дарственности — невозможен. Но синхронизация этих внешне разных, но по внутренней сути совмещаемых тенденций (дезинтег­рации тоталитарной системы и новой правовой интеграции на­ционально-государственных образований) в принципе возможна и объективно необходима в перспективе и в общем русле движения к господству права во внутригосударственных и международных отношениях.



Ключевой момент и конечная цель теории и практики право­вого государства и в целом господства права во внутригосудар­ственных и международных отношениях состоят в утверждении правовой формы и правового характера взаимоотношений (взаимных прав и обязанностей) всех субъектов соответствующих отноше­ний и прежде всего — в признании и надлежащем гарантирова­нии свободы и равенства всех индивидов, прав и свобод человека и гражданина. Причем предполагается, что правосубъектность индивидов, их права и свободы, правовой характер их отношений с властью — это не продукт воли и усмотрения самой власти, не ее «дар» или уступка людям, а существенная составная часть объективно складывающегося в данном сообществе права, при­знание, соблюдение и защита которого являются юридической обязанностью всех, и прежде всего публичной власти и ее пред­ставителей. В этом состоит смысл традиционного для идей правового государства противопоставления неотчуждаемых прав индивида феодальным представлениям об их октроированном (дарованном, пожалованном) характере.

Реализация таких положений во внутригосударственном плане возможна только при определенных организационно-правовых условиях, исключающих монополизацию власти в руках одного лица, органа или социального слоя и обеспечивающих соответ­ствие всей системы публичной власти (ее институционально-властных структур, функций и полномочий и т. д.) требованиям права и их последовательного соблюдения. Главным из этих усло­вий является конституционно-правовая регламентация суверенной

58

государственной власти в соответствии с принципом разделения властей на законодательную, исполнительную и судебную.



* * *

Правовое государство и правовой закон (как и государство и право вообще) — не самоцель, а социально-исторически обуслов­ленные всеобщие и необходимые формы выражения, организации и упорядочения свободы в общественных отношениях людей. Содержание и характер этой свободы, ее широта и объем, ее субъектная и объектная структуры (субъекты и сферы свободы) и т. д., — словом, ее количество и качество определяются достиг­нутым уровнем развития общества. Свобода относительна в смысле ее фактической незавершенности, исторического измене­ния и развития ее содержания и т. д., но она абсолютна как выс­шая ценность и принцип и поэтому может служить критерием человеческого прогресса, в том числе и в области государствен­но-правовых форм. Этим в конечном счете определяется и обще­человеческая ценность идей и конструкций правового госу­дарства, их значимость для нынешних постсоциалистических преобразований и реформ.

Важное подтверждение тому — новая Конституция России, которая в своей первой статье определяет Российскую Федера­цию как «демократическое федеративное правовое государство с республиканской формой правления». В ней проводится принцип приоритетного характера прав и свобод человека и гражданина. Широкий комплекс этих прав и свобод, отвечающий современным мировым стандартам, общепризнанным принципам и нормам международного права, содержится в главе 2 Конституции. В духе идей правовой государственности статья 2 Конституции провоз­глашает: «Человек, его права и свободы являются высшей цен­ностью. Признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина — обязанность государства».

Принципиальное значение в этом плане имеет и целый ряд других положений новой Конституции о правах и свободах чело­века в провозглашенном правовом государстве. Так, наряду с фор­мулой о «прямом действии» Конституции, в ней имеется положение, согласно которому «любые нормативные правовые акты, затраги­вающие права, свободы и обязанности человека и гражданина, не могут применяться, если они не опубликованы официально для всеобщего сведения» (ст. 15, пп.1 и 3). Принцип неотчуждае­мости прав и свобод человека закреплен в статье 17 Конституции, гласящей: «Основные права и свободы человека неотчуждаемы и принадлежат каждому от рождения».

59

В общем русле характерной для правовой государственности ориентации на правовой закон, призванный прежде всего быть выражением и зашитой прав и свобод индивида, Конституция в статье 18 фиксирует следующее существенное положение; «Права и свободы человека и гражданина являются непосредственно дей­ствующими Они определяют смысл, содержание и применение законов, деятельность законодательной и исполнительной власти, местного самоуправления и обеспечиваются правосудием».



Важное дополнение к этим положениям содержится в пункте 2 статьи 55, где подчеркивается, что «в Российской Федерации не должны издаваться законы, отменяющие или умаляющие права и свободы человека к гражданина». А в соответствии с пунктом 1-этой же статьи «перечисление в Конституции Российской Феде­рации основных прав и свобод не должно толковаться как отри­цание или умаление других общепризнанных прав и свобод чело­века и гражданина».

Подобные правовые требования к закону и другим норма­тивным актам довольно отчетливо демонстрируют правовую идеологию новой Конституции, признание и защиту в ней идей правового закона и правовой формы свободы людей, исходного, определяющего и неотчуждаемого характера прав и свобод чело­века и гражданина, соблюдение и обеспечение которых — юри­дическая обязанность всех ветвей государственной власти.

Разумеется, декларация прав и свобод и их реальность, прак­тическое осуществление в жизни — вещи разные, далеко не всегда совпадающие. Многое в конечном счете будет зависеть от характера и возможностей формирующегося общества.

Существенное значение в плане практической реализуемости этих провозглашенных прав и свобод имеют, конечно, и организация государственной власти, и прежде всего конструкция предло­женного в Конституции правового государства, концепция и си­стема разделения властей.

Сам принцип разделения властей закреплен в статье 10 Кон­ституции: «Государственная власть в Российской Федерации осу­ществляется на основе разделения на законодательную, исполни­тельную и судебную. Органы законодательной, исполнительной и судебной власти самостоятельны». Конкретизация данного поло­жения дана в главах 4—7 Конституции, где речь соответственно идет о компетенции Президента Российской Федерации, Феде­рального собрания (т е. парламента — представительного и зако­нодательного органа Российской Федерации), Правительства и судебной власти.

60

Согласно статье 80 Конституции, Президент является главой государства, гарантом Конституции, обеспечивает согласованное функционирование и взаимодействие органов государственной власти, определяет основные направления внутренней и внешней политики. Он наделяется большими правомочиями в вопросах формирования исполнительной и судебной властей, в сфере нормотворчества, в отношениях с законодательной властью (право роспуска Государственной Думы) и во многих других сферах государственной жизни.



Практически нереализуемой представляется предложенная в Конституции процедура отрешения от должности Президента.

Хотя компетенция Президента в сфере исполнительной власти весьма значительна, однако по Конституции (ст. 110) «исполни­тельную власть Российской Федерации осуществляет Правитель­ство Российской Федерации».

Все эти положения (в сочетании со слабостью обозначенных в Конституции правомочий парламента, нереформированностью в стране судебной системы и ее большой зависимостью от кадровой политики Президента) отчетливо свидетельствуют о господст­вующем статусе Президента в зафиксированной в новой Консти­туции системе разделения властей, которую трудно назвать сба­лансированной в духе требований правового государства даже при признании необходимости сильной президентской власти, особенно в современных условиях развития России. Система «сдержек и противовесов», содержащаяся в Конституции, во многом односторонняя — в защиту президентских полномочий без адекватных защитных механизмов у других властей.

Очерченная в Конституции конструкция государственной власти, которую по Конституции (п.1 ст. 11) в Российской Федерации осуществляют Президент, Федеральное собрание, Правительство и суды Российской Федерации, трудно согласуется с уже проци­тированным положением статьи 10 Конституции о разделении государственной власти на законодательную, исполнительную и судебную. По характеру и объему компетенции Президента, месту и значению этого института в государстве президентская власть по существу не сводится ни к одной из перечисленных в статье 10 традиционных трех властей и предстает, скорее, как самостоя­тельная ветвь власти, которая к тому же во многом играет веду­щую и определяющую роль в соотношении и взаимодействии с тремя другими властями.

Все это, несомненно, породит немало проблем и трудностей в процессе практической деятельности различных властей. Думается, что в упорядочение и согласование их взаимоотношений заметный

61

правовой вклад призван внести Конституционный Суд Россий­ской Федерации, который по новой Конституции (п.п. 3 и 5 ст. 125) наделен правом разрешать споры о компетенции между феде­ральными органами государственной власти и давать толкование Конституции.



В этом плане помимо многих других спорных моментов при­стального внимания заслуживает проблема согласования нормотворческих правомочий Президента и парламента. Положение Конституции (пункт 3 статьи 90) о том, что «указы и распоряже­ния Президента Российской Федерации не должны противоре­чить Конституции Российской Федерации и федеральным зако­нам», по существу, отрицает подзаконный характер этих актов (отсутствие надлежащей формулы подзаконности акта — «на основании и во исполнение») и может привести к параллельному законодательству (наряду с законодательством парламента) и возродить «войну законов» в новой форме (в виде «войны между указами и законами»).

Правовое толкование (со стороны юридической доктрины и Конституционного суда) данной коллизии, на наш взгляд, должно быть в пользу верховенства закона и подзаконности президент­ских актов — с учетом положений Конституции о правовом госу­дарстве и разделении властей (с прямой характеристикой именно парламента как законодательного органа), очевидной несогласуемости законодательных полномочий одного лица с провозглашенной в статье 1 Конституции формулой о демократическом государ­стве с республиканской формой правления и абсолютной необхо­димости иерархии нормативно-правовых актов (конституция — закон — подзаконные акты), без которой невозможны правопоря­док, правовая законность, да и сама правовая государственность как таковая.

82

Глава II



ОТРИЦАНИЕ ПРАВА:

ДОКТРИНА И ПРАКТИКА СОЦИАЛИЗМА

1. Уничтожение частной собственности:

от права к «фактическому равенству»

Социализм (социализм марксистский, ленинский, пролетарско-коммунистический) — это, согласно доктрине и прак­тике ее реализации (в виде «советского образца»), всеобщее, последовательное и радикальное отрицание частной собствен­ности. Все остальное, что известно о доктринальном и реальном социализме, все другие его свойства, черты и характеристики (включая и создание общественной, социалистической собствен­ности) — лишь неизбежное следствие такого отрицания частной собственности как сути коммунистического, т.е. логически и прак­тически самого последовательного, самого антикапиталистического и самого антиприватного социализма.

Данное принципиальное положение четко сформулировано в «Манифесте Коммунистической партии»: «В этом смысле комму­нисты могут выразить свою теорию одним положением: уничто­жение частной собственности»'. Речь при этом шла о преобразо­ваниях в способе производства насильственными средствами — «при помощи деспотического вмешательства в право собственности и в буржуазные производственные отношения»2.

Обосновываемая в «Капитале»3 экспроприация экспроприато­ров означает пролетарскую революцию и переход от буржуазной частной собственности к общественной собственности на средства производства.

Прогнозируемая для социализма «индивидуальная собствен­ность» имеет потребительский характер и, по существу, означает личную собственность лишь на предметы потребления (сфера дей­ствия, по Марксу, буржуазного права при социализме).

Данное принципиальное обстоятельство (потребительский характер и границы «индивидуальной собственности» при социа­лизме, в условиях общественной собственности на средства производства) прямо признается и обосновывается в «Критике Готской программы», опирающейся на анализ и выводы «Капитала».

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 4. С. 438.

2 Там же. С. 446.

3 Там же. Соч. Т. 23. С. 773.

53

Так, характеризуя обменные отношения на первой фазе комму­низма, Маркс пишет: «Содержание и форма здесь изменились, потому что при изменившихся обстоятельствах никто не может дать ничего, кроме своего труда, и потому что, с другой стороны, в собственность отдельных лиц не может перейти ничто, кроме индивидуальных предметов потребления»1. Также и в трудах ВЛ. Ленина применительно к социализму речь идет об обще­ственном характере собственности на средства производства и потребительском характере личной собственности2.



Марксистский социализм, социализм в трактовке Маркса, Энгельса и Ленина, социализм пролетарский, социализм с точки зрения «науч­ного социализма, являющегося теоретическим выражением про­летарского движения»3 — это, по существу, коммунистический социализм, составная часть самого коммунизма как новой (послекапиталистической) формации, начальная, низшая, первая фаза (или ступень) коммунистического общества, за которой должна, согласно марксистскому учению, преследовать высшая фаза, полный коммунизм.

Данное обстоятельство имеет существенное значение для всей марксистской доктрины о переходе от капитализма к коммунизму, поскольку фундаментальное единство низшей и высшей фаз ком­мунизма (так сказать, неполного и полного коммунизма) состоит в том, что обе эти фазы базируются, согласно марксизму, на единой по своему типу общественной собственности на средства произ­водства, т.е. на отрицании частной (и вообще всякой настоящей) собственности.

Вместе с уничтожением частной собственности и установлением общественной собственности на средства производства при соци­ализме, согласно марксизму, преодолеваются стоимостные отно­шения, товарно-денежное производство и рынок, вводятся в масштабе всего общества централизованное плановое хозяйство, общегосударственная система учета и контроля за мерой труда и потребления, всеобщая обязанность трудиться и т. д.

Вслед за Марксом и Энгельсом концепцию нетоварного способа производства уже на низшей фазе коммунизма (т.е. при социа­лизме) отстаивал и Ленин4.

В реальной истории «деспотическое вмешательство в отноше­ния собственности», а вместе с тем неизбежно и во все остальные сферы общественной, политической и духовной жизни общества

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 19. С. 18.

2 См.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 33. С. 92.

3 Маркс К.. Энгельс Ф. Соч. Т. 19. С. 230.

4 См.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 33. С. 101.

64

предстало в виде насильственных мероприятий пролетарской ре­волюции и тоталитарной диктатуры по созданию и поддержанию строя, основанного на отрицании частной собственности и утвер­ждении господства социалистической собственности.



  

Позиция марксизма в вопросе о судьбах права после проле­тарской коммунистической революции и ниспровержения капи­тализма наиболее полно выражена в «Критике Готской программы».

На низшей фазе коммунизма, по словам Маркса, «при изме­нившихся обстоятельствах никто не может дать ничего, кроме своего труда... с другой стороны, в собственность отдельных лиц не может перейти ничто, кроме индивидуальных предметов по­требления. Но что касается распределения последних между от­дельными производителями, то здесь господствует тот же принцип, что и при обмене товарными эквивалентами: известное количе­ство труда в одной форме обменивается на равное количество труда в другой»1.

Подобное (прогнозируемое для социализма) соблюдение прин­ципа эквивалентного обмена при распределении индивидуальных предметов потребления между производителями в соответствии с их трудовым паем означает, по Марксу, сохранение буржуазного права при социализме (в первой фазе коммунистического общества). «Поэтому, — писал он, — равное право здесь по принципу все еще является правом буржуазным, хотя принцип и практика здесь уже не противоречат друг другу, тогда как при товарооб­мене обмен эквивалентами существует лишь в среднем, а не в каждом отдельном случае. Несмотря на этот прогресс, это равное право в одном отношении все еще ограничено буржуазными рам­ками. Право производителей пропорционально доставляемому ими труду; равенство состоит в том, что измерение производится в равной мере — трудом»2.

Как различия в потреблении (по принципу социализма: «от каждого — по способностям, каждому — по труду»), так и само буржуазное равное право при социализме Маркс относит к «родимым пятнам» капиталистического общества, которые еще сохраняются в первой фазе коммунистического общества. «На высшей фазе коммунистического общества, — продолжает он, — после того как исчезнет порабощающее человека подчинение его

' Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 19. С. 18-19.



2 Там же. С. 19.

65

разделению труда; когда исчезнет вместе с этим противополож­ность умственного и физического труда; когда труд перестанет быть только средством для жизни, а станет сам первой потреб­ностью жизни; когда вместе с всесторонним развитием индивидов вырастут и производительные силы и все источники обществен­ного богатства польются полным потоком, лишь тогда можно будет совершенно преодолеть узкий горизонт буржуазного права, и общество сможет написать на своем знамени: «Каждый по спо­собностям, каждому по потребностям!»'



Положение о буржуазном праве при социализме как один из существенных моментов всего марксистского учения о коммунизме воспринял и развивал В.И. Ленин. В работе «Государство и рево­люция» он, воспроизводя все основные суждения Маркса по дан­ному вопросу, писал: «Всякое право есть применение одинакового масштаба к различным людям, которые на деле не одинаковы, не равны друг другу; и потому «равное право» есть нарушение ра­венства и несправедливость»2. Именно в этом Ленин (вслед за Марксом) видит недостатки распределения и неравенства буржу­азного права при социализме. «Таким образом, — отмечал он, — в первой фазе коммунистического общества (которую обычно зовут социализмом) «буржуазное право» отменяется не вполне, а лишь отчасти, лишь в меру уже достигнутого экономического переворота, т.е. лишь по отношению к средствам производства. «Буржуазное право» признает их частной собственностью отдельных лиц. Со­циализм делает их общей собственностью. Постольку и лишь по­стольку — «буржуазное право» отпадает»3. Но при социализме это буржуазное право остается «в другой своей части, остается в качестве регулятора (определителя) распределения продуктов и распределения труда между членами общества»4.

Формальное (правовое) равенство при социализме (т.е. буржу­азное право в первой фазе коммунизма) предстает, по Марксу и Ленину, как распределение продуктов потребления по труду (по равной трудовой мере) — с сохранением потребительских разли­чий. Преодоление подобных различий при полном коммунизме, т.е. достижение принципа «по потребностям», выступает как фак­тическое (потребительское) равенство. Под фактическим равен­ством здесь подразумевается в общем виде преодоление принципа формального (правового) равенства (преодоление «узкого гори­зонта» буржуазного «равного права») в сфере потребления,

' Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 19. С. 20.

2 Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 33. С. 93.

3 Там же. С. 94.

4 Там же.

66

а более конкретно — не нормированное равной трудовой мерой (освобожденное от принципа трудового равенства) потребление «по потребностям». Постановка вопроса о праве при социализме, таким образом, у Ленина, как и у Маркса, представлена в виде сохранения буржуазного права в первой фазе коммунизма. По­следовательность доктрины проявляется, в частности, в том, что Маркс и Ленин не допускают какого-либо послебуржуазного типа права и не говорят ни о каком пролетарском или социалисти­ческом праве. Далее, в обоих случаях проблема права при социа­лизме ставится лишь применительно к распределению предметов потребления, не выходит за границы сферы потребления, не рас­пространяется на отношения людей к средствам производства. При этом в трактовках Марксом и Лениным данной проблемы подразумевается, что в отношениях к средствам производства «узкий горизонт» права (буржуазного «равного права») преодоле­вается вместе с уничтожением буржуазной частной собствен­ности на средства производства.



Право, относящееся к непотребительской сфере, преодолевается, по смыслу данной концепции, пролетарско-революционным путем (аналогично слому буржуазной государственной машины), а со­храняющееся при социализме право (в границах сферы потреб­ления) постепенно и мирно «отмирает» (аналогично диктатуре пролетариата как форме выражения пролетарского государства) по мере движения к высшей фазе коммунизма и перехода к ком­мунистическому принципу распределения предметов потребления «по потребностям».

Таково, следовательно, марксистское (и ленинское) прогностиче­ское видение смысла, места и роли права в будущем обществе.

Но возможно ли вообще такое право? Является ли, собственно говоря, это признаваемое для социализма буржуазное «равное право» вообще правом, правом в собственном смысле этого поня­тия и явления? Или это буржуазное «равное право» при социа­лизме на самом деле не есть право в собственном смысле, а нечто другое, лишь по аналогии, метафорично, по сложившейся традиции словоупотребления и исторической преемственности именуемое правом, — подобно тому как и «пролетарское государство» при социализме, т.е. диктатура пролетариата, — это не государство в собственном смысле слова, не собственно государственно-правовая форма организации публичной политической власти, а какая-то другая форма, другой вид власти?

История социализма показала, что не только формирование и утверждение, но и в целом существование этого строя опирается на применение насильственных, внеэкономических и внеправовых

67

средств и методов партийно-классового господства и диктатуры, в условиях которой не остается места для формально-правового принципа свободы и равенства индивидов и в целом для права как определенной формы и типа общественных отношений.



* * *

Ограничение при социализме объектов так называемой «личной собственности» лишь предметами индивидуального по­требления (а это лишь следствие уничтожения частной собствен­ности на средства производства), конечно, радикально исключает возможность эксплуатации одного индивида другим индивидом, поскольку все индивиды лишены здесь собственности на средства производства. Это ясно само собой. К тому же подобная личная потребительская «собственность» в условиях тотального обобщест­вления средств производства и соответственно централизованного планового хозяйства и распределения, всеобщего принудительного труда, диктатуры пролетариата и т. д. (в духе принципиальных требований марксистской теории и практики социализма) вообще не является собственностью в строгом (экономическом и правовом) смысле данного понятия.

Реальная историческая практика показала, что под этой «личной собственностью», по сути дела, имеется в виду не соб­ственность, а особый (внеправовой и внеэкономический) феномен — тот или иной властно устанавливаемый ограниченный набор про­дуктов и предметов индивидуального потребления. В силу отсут­ствия реального товарно-денежного производства и рыночных отношений определение трудового эквивалента (для осуществле­ния оплаты и потребления «по труду»), как, впрочем, и само су­ществование эквивалентных (т.е. правовых) отношений между отдельным производителем, лишенным не только средств произ­водства, но и собственности на свою рабочую силу, с одной сто­роны, и всесильным распределителем потребительских благ (моно­польным обладателем власти, всех производительных сил и богатств страны) оказались чистой утопией.

Вместо теоретически предсказанного, идеологически прокла­мированного, конституционно закрепленного и вместе с тем логи­чески и практически абсолютно невозможного в условиях социа­лизма принципа оплаты (и потребления) «по труду» фактически сложилась, как известно, властно-централизованная, мелочно де­тализированная, социально дифференцированная и скрупулезно иерархизированная система оплаты и потребительского снабжения населения («трудящихся») по принципу пресловутой «уравниловки».

68

Такая метаморфоза имеет свою объективную логику и внут­реннюю необходимость. Иначе, по существу, и быть не могло. Поэтому итоги претворения положений марксистской доктрины в реалии практического социализма, обычно выдаваемые за субъекти­вистские «деформации» и «искажения» в силу «неблагоприятного» стечения привходящих, внешних обстоятельств, должны быть и в этом пункте поняты в их объективной внутренней необходимости, а не как нечто случайное, к сути дела не относящееся и легко устранимое.



Во всех своих аспектах и проявлениях (социальных, экономи­ческих, политических, духовных, нравственных, бытовых и т. д.) со­циализация по существу и фактически означает деиндивидуализацию — обезличение, коллективизацию, омассовление человека, превращение его в неразличимый и лишенный самостоятельности «строительный материал» всеохватывающей массы (классово по­литизированной и идеологизированной «трудовой массы» «трудя­щихся масс», «трудового народа»), в послушный, безвольный и бесправный «винтик» тоталитарной машины. Причем это в лучшем случае, а в худшем случае (при негативной классовой маркировке человека) он оказывается подлежащим уничтожению «врагом на­рода», врагом «трудящихся масс». Такова, как известно, логика и практика насильственного процесса возникновения и утвержде­ния социализма, которые по сути своей остаются в русле и в рамках марксистской теории путей, средств и форм социализации и коммунизации жизни людей.

Социализация средств производства, ликвидирующая частную и вообще всякую индивидуальную собственность на средства производства, означает отрицание индивида как субъекта (личности, лица) экономических и правовых отношений, предметом и объек­том которых являются средства производства. Уничтожение этого аспекта и компонента человеческой личности (т.е. отрицание, не­признание отдельного человека как владельца индивидуальной собственности на средства производства и как субъекта права такой собственности) диктуется самой сутью социализма (и тео­ретического, и практического).

В «Манифесте», касаясь распространенных обвинений в адрес коммунистов, что вместе с уничтожением частной собственности они упразднят также личность и свободу, Маркс и Энгельс писали:

«Действительно, речь идет об упразднении буржуазной личности, буржуазной самостоятельности и буржуазной свободы»'.

Но реализация этих идей — уничтожение буржуазной лич­ности (экономической, правовой, моральной и т. д.), буржуазного ин­дивидуализма и т. д. — не привела к формированию какой-то новой

1Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 4. С. 439.

69

(социалистической, коммунистической, небуржуазной) личности — экономически, юридически, морально, религиозно и т. д. свободного, независимого и самостоятельного индивида. С точки зрения со­циализма (и коммунизма) любой индивидуализм — это неизбеж­но буржуазный индивидуализм, все равно в сфере экономики, политики, права, морали или в духовном творчестве.



Обобществление средств производства, их политизация, «огосу­дарствление», обезличивание, отчуждение от отдельных, реальных людей также преодолевает и ликвидирует фигуру человека-инди­вида в экономической сфере, как система и режим диктатуры пролетариата — в политической сфере, монопольное господство коммунистической партийной идеологии — в сфере духовной жизни и т. д. Причем эти разные направления и области преодо­ления человека-индивида — лишь различные формы проявления внутренне единых, взаимосвязанных и взаимодополняющих друг друга сторон, аспектов и сфер тотального целого — социализиро­ванного строя. Одно с другим неразрывно связано: невозможно уничтожить индивида-собственника и в то же время — в условиях монополизации в одном центре власти и богатства (в руках «госу­дарства», диктатуры пролетариата, «всех вместе» и т. д.) — сохра­нить свободного индивида, субъекта права, моральную личность, да и вообще самостоятельного человека-индивида.

Согласно марксизму всеобщее трудовое измерение при социа­лизме означает прежде всего и в конечном счете определение людей (членов социалистического общества) лишь в качестве «трудящихся», «только как рабочих»'. Такое только «трудовое», «рабочее» измерение и признание людей как раз исключает саму возможность их экономического, правового, морального и т. д. из­мерения. Ведь если люди — это только «рабочие», то они, во-первых, все должны работать (всеобщая трудовая повинность по социалистическому принципу: «кто не работает, тот не ест», т. е. принудительный характер труда), а во-вторых, только «трудя­щимся» (только «за труд», за «трудовой пай») может полагаться и «потребительский пай». Но складывающееся здесь соотношение между потребительским и трудовым паями, между трудом и по­треблением, между людьми в качестве производителей и этими же людьми в качестве потребителей определяется не принципом формального (правового) равенства, а политико-властными (внеэко­номическими и внеправовыми) регуляторами.

Оплата «по труду» (по его количеству и качеству) и, следова­тельно, соответствующее «право производителей пропорционально доставляемому ими труду» здесь невозможны уже потому, что вместо

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.19. С. 19.

70

объективных форм и критериев выявления общественно значи­мого количества и качества труда (через товарно-стоимостные и рыночные формы, свободу спроса и предложения, купли и про­дажи и т. д.) в условиях обобществления средств производства и труда начинают действовать произвольные, властно определяемые формы и критерии. Труд оплачивается здесь не по его количес­тву и качеству, а по классовой, политико-властной оценке труда и их носителей (соответствующих социальных слоев, групп, классов) в системе диктатуры пролетариата и тоталитарного социалисти­ческого строя. Связь между оплатой и трудом становится соци­ально-политической и теряет экономико-правовой характер. Об отсутствии каких-либо пропорциональных (т.е. эквивалентных, экономико-правовых) связей и соотношений между потреблением и трудом при социализме свидетельствуют пресловутые трудовая «выводиловка», потребительская «уравниловка» и т. д. в сочета­нии с так называемым «номенклатурным» распределением благ и потребительских привилегий.



Когда индивидуальный труд уже без рыночного механизма реального спроса и предложения, без всякого объективного способа проверки и удостоверения его свойств и результатов со стороны самих членов общества, будущих потребителей продуктов этого труда, — словом, непосредственно существует как составная часть совокупного труда, мы как раз оказываемся в знакомой си­туации реального (нетоварного, безрыночного) социализма с его неэкономическими и неправовыми отношениями производства и распределения продуктов труда. Количество и качество труда, его общественная полезность и значимость здесь определяются не рынком, не объективными потребностями самих участников процесса труда и потребителей его результатов, а «сверху», в централизованно-плановом порядке, путем политико-властных решений.

Последствия этого общеизвестны: тенденция к производству для производства и его превращению в затратный механизм, диктат производства над потреблением, количественных показа­телей над качественными (не только в производстве и потреблении, но и во всех сферах жизни), минимизация личной потребитель­ской «собственности», нивелирование труда и его оплаты («выво­диловка», «уравниловка» и т. д. — в пользу «низов», с привиле­гиями для «верхов», в ущерб лучшим, талантливым, творче­ским работникам), низкая производительность труда, отторжение научно-технического прогресса, хронический дефицит и низкое качество продуктов и услуг, полный запрет и криминализация хозяйственной самостоятельности и активности индивидов и

71

параллельный рост преступности, широкое распространение не­легальных (параллельных) форм производства и распределения (от спекуляции, частнопредпринимательской деятельности, системы краж и хищений социалистического имущества и т. д. до мощной «теневой экономики», мафиозных политико-хозяйственных кла­нов и в целом организованной преступности).



Марксистское положение о сохранении при социализме бур­жуазного «равного права» для распределения предметов потреб­ления «по труду» («равная оплата за равный труд»), по сути дела, имеет в виду замену права — трудом, правового регулятора — тру­довым регулятором, всеобщего правового масштаба и равной пра­вовой меры — всеобщим трудовым масштабом и трудовой мерой, труда по найму (по свободному, добровольному договору) — все­общей трудовой повинностью. И надо признать, что процесс ста­новления и утверждения социализма (и логика его идеологиче­ского, социального, политического и хозяйственного развития) по-своему подтверждает подобную замену — полное вытеснение права как специфического регулятора по принципу формального равенства (в том числе из сферы труда и распределительных отношений) и попытку внедрения прямой и непосредственной «трудовой регуляции» во все сферы жизни общества.

Из направлений и форм подобной «трудовой регуляции» можно, к примеру, назвать такие, как борьба «трудящихся» против «нетру­дящихся» и «нетрудовых, доходов», «не трудящийся да не ест», всеобщая трудовая повинность и уголовная ответственность за уклонение от труда, железная «фабричная» дисциплина и трудовой распорядок для всего общества — вместо единого правопорядка; централизованно-плановый учет, использование и распределение трудовых ресурсов, «рабсилы» в масштабах всей страны, внеэко­номические и внеправовые средства и формы прикрепления городского и особенно сельского населения к труду, к определен­ному месту, региону и сфере труда, возвышение «физического труда» и принижение, обесценение интеллектуальной деятель­ности, трудовое воспитание и перевоспитание людей для созда­ния нового человека — «человека труда», массовое распростране­ние исправительно-трудовых лагерей и колоний, уравнительные тенденции в труде и потребительском обеспечении с учетом места и значения соответствующих классов, слоев и групп трудящихся в общей иерархической организации «всех трудящихся» и т. д.

Причем практика использования такого «трудового регулятора», как во многом и его теория, была воодушевлена распространенными пролетарскими представлениями, будто «всех кормят» представители «физического труда», а творческая интеллигенция, представители

72

«умственного труда» ведут в своем большинстве нетрудовой, «пара­зитический» образ жизни. Общественное богатство, согласно этим представлениям, создается лишь людьми «физического труда», так называемыми «непосредственными производителями» («рабо­чими», «тружениками фабрик и полей» и т. д.). Что же касается различных форм умственной деятельности, то они, с точки зре­ния подобной «трудовой» идеологии и регуляции, или вредны и бесполезны, или, в лучшем случае, по необходимости (до полного преодоления противоположностей между умственным и физиче­ским трудом) терпимы и нужны в меру обслуживания «трудовой интеллигенцией» потребностей социалистического производства и «интересов трудящихся», соответственно степени превращения результатов умственной деятельности в непосредственную про­изводительную силу. Впрочем, истоки подобных представлений тянутся к трудовой теории стоимости, в рамках которой невоз­можно адекватно осмыслить ценность и значение науки, искус­ства, культуры и в целом творческой деятельности.



В целом реализация марксистских представлений о буржуазном «равном праве» при социализме — в виде измерения соответствую­щих общественных отношений «равной мерой — трудом»1, — прак­тически ничем не отличалась от иных внеэкономических и внеправовых мероприятий и установлений диктатуры пролетариата. Сфера распределительных отношений и оплаты производителей не была в этом смысле каким-то правовым исключением, не стала своеобразным «правовым Эльдорадо».

Да этого не могло произойти уже потому, что труд не может заменить право и выполнять его функции. Дело в том, что право­вое равенство, равная мера права, право как всеобщий масштаб регуляции («измерения»), с одной стороны, и трудовое «равенство», «равная мера» труда, труд как масштаб «измерения» обществен­ных отношений, с другой стороны, — это два принципиально различных феномена. Принципиальная разница здесь прежде всего в том, что правовое равенство предполагает свободу индиви­дов, а так называемое трудовое «равенство» — принудительный труд несвободных людей.

Далее, право— это форма, принцип, мера, норма, масштаб для регулируемых (для «измеряемых» и оцениваемых) фактических отношений, и оно (право) как регулятор и «измеритель» абстра­гировано от самих этих регулируемых и «измеряемых» отноше­ний, не совпадает с ними. Право регулирует и «измеряет» не право, а например, трудовые, распределительные и другие отно­шения. Труд же сам по себе — это некая фактичность, фактический

' Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 19. С. 19.

73

процесс, фактическое отношение, и он не может сам себя изме­рять и регулировать, не может быть собственной формой, прин­ципом и нормой.



Если бы «равенство», «равная мера» и т. д. были бы непосред­ственными, внутренними свойствами самого труда, то челове­честву не надо было бы изобретать другие общезначимые средства и масштабы (весы, рынок, деньги, право и т. д.) для «измерения» и определения его количества и качества. И всемирная история, включая и историю социализма, показывает и практически дока­зывает, что сам труд только при экономико-правовом бытии, оформлении, опосредовании и «измерении» является добровольным, свободным трудом, трудом свободного, независимого и самостоя­тельного индивида, трудом свободных людей для свободных людей, трудом индивида-собственника, — если не средств производства, то, как минимум (крайний случай — марксистский «пролетарий»), собственника своей рабочей силы, своих способностей к труду.

В условиях же уничтожения частной (и всякой индивидуальной) собственности, (в том числе и на свою рабочую силу) и обобществле­ния всех богатств, средств производства фактически обобщест­вленными, социализированными и «огосударствленными» оказы­ваются все производительные силы страны, включая «рабсилу», «трудовые ресурсы» и т. д., — словом, труд и его носители. Это находит свое выражение во всеобщей обязанности трудиться, во всеобщей трудовой повинности, в принудительном характере труда.

В «Манифесте» в качестве одной из мер «деспотического вме­шательства в право собственности и буржуазные производствен­ные отношения» (т.е. неэкономических и неправовых мер) указы­вается: «Одинаковая обязанность труда для всех, учреждение промышленных армий, в особенности" для земледелия»'. Это по­ложение было воспринято и развито Лениным, принято на во­оружение и по сверхмаксимуму использовано в ходе строитель­ства и утверждения социализма. Особо подчеркивая значение государственного контроля за мерой труда и мерой потребления при социализме, он, по существу, имел в виду неправовые, на­сильственные средства диктатуры, поскольку для него государ­ство и классовая диктатура — одно и то же. «Только теперь, — отмечал он, — мы можем оценить всю правильность замечаний Энгельса, когда он беспощадно издевался над нелепостью соеди­нения слов: «свобода» и «государство». Пока есть государство, нет

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 4. С. 447.

74

свободы Когда будет свобода, не будет государства»'. Иначе говоря, при социализме «государство» (диктатура пролетариата) и соот­ветствующее «право», по Ленину, это не формы свободы, не формы ее бытия, выражения, осуществления и защиты, а, напротив, формы отрицания свободы, средства принуждения и организо­ванного насилия.



Также и в сфере социалистического распределения невозможно предполагавшееся марксистской доктриной сохранение буржуаз­ного «равного права», поскольку в этой сфере, как и в других сферах социализма, отсутствуют, как мы видели, основания и условия, объективно необходимые для наличия и действия пра­вового принципа формальной свободы и равенства индивидов.

Так, очевидно, что общеобязательность труда, всеобщая тру­довая повинность при социализме, открыто признаваемая в марк­систской теории и последовательно осуществленная практически в условиях социализма, представляет собой силовое, внеэкономи­ческое и внеправовое принуждение к труду. Если даже такое на­силие будет облечено в форму конституционного требования, за­кона и других общеобязательных актов (декретов, постановлений, указов, инструкций и т. д.), поддержанных государственным при­нуждением, то все равно оно, это насилие, останется внеэкономи­ческим и внеправовым, будет по существу несовместимо со сво­бодой индивида, с принципом формального равенства членов общества (и не только в распределительных отношениях). Само собой разумеется и то, что принудительность труда несовместима с правовым принципом формального равенства, свободы и неза­висимости сторон (работодателя и рабочего, нанимателя и нани­мающегося на работу) при заключении трудового договора и в целом в трудовых отношениях.

* * *

Уничтожение частной собственности и обобществление средств производства хотя и ликвидировали прежнюю экономическую эксплуатацию человека человеком, но не привели к предсказанному освобождению труда и преодолению отчуждения непосредствен­ных производителей от средств производства и продуктов труда.



В условиях господства буржуазной частной собственности формальное (правовое) равенство и свобода всех индивидов соче­таются с экономической зависимостью несобственника от соб­ственника. При социализме в силу отсутствия индивидуальной

1 Ленин В.И. Полн.собр.соч. Т. 33. С. 95.

75

собственности на средства производства нет ни этой экономи­ческой зависимости одного индивида от другого, ни, следовательно, выражающей такую зависимость «эксплуатации человека чело­веком», т.е. экономического, производственного присвоения одним человеком части результатов труда другого человека.



Но члены социалистического общества, все, без исключения, лишенные права индивидуальной собственности на средства произ­водства, оказываются в полной внеэкономической и внеправовой зависимости от политической власти (от «(государства» диктатуры пролетариата), централизовавшей в своих руках все производи­тельные силы страны, все социализированное имущество. В рамках такой тотальной политической (властно-принудительной, организо­ванно-насильственной) зависимости людей от «государства» — монополиста власти и имущества именно оно регламентирует все вопросы жизни и труда членов общества, включая и размер потре­бительской платы за труд, а следовательно, и величину присваи­ваемого прибавочного продукта.

Такое основанное на политическом насилии изъятие приба­вочного продукта является, конечно, формой угнетения и подав­ления людей, но это не эксплуатация в экономико-правовом смысле не только потому, что здесь вообще отсутствуют экономи­ческие и правовые отношения между государством и непосред­ственными производителями, но и потому, что у государства при социализме нет своей собственности. В силу этого все государ­ственное присвоение (за счет принудительности труда и миними­зации его оплаты) автоматически увеличивает социалистическую собственность общества и народа в целом, «всех вместе».

Таким образом, государственное присвоение прибавочного про­дукта у непосредственных производителей не является экономи­ко-производственным присвоением (т.е. эксплуатацией) в пользу какого-либо индивида или конкретно-определенного субъекта соб­ственности на средства производства (государства, государственных органов, должностных лиц и т. д.), поскольку таковые в принципе исключаются абстрактной конструкцией общественной социали­стической собственности «всех вместе, но никого в отдельности».

Если бы то, что обычно применительно к социализму назы­вают государственной собственностью, действительно было бы собственностью именно государства как обособленного и самостоя­тельного субъекта права собственности, то тогда государственное присвоение прибавочного продукта было бы не только угнетением, но и эксплуатацией работников государством. Но «государство» при социализме — лишь представитель абстрактно-всеобщего владельца социалистической собственности, т.е. общества и народа в целом, «всех вместе, никого в отдельности».

76

Вместе с тем ясно, что государственное присвоение неоплачен­ной части продукта труда членов общества усиливает хозяй­ственную монополию политической власти, служит источником для обеспечения потребительских привилегий правящей партий­но-политической элиты и в целом укрепляет тоталитарную си­стему управления страной. Но привилегии членов правящей элиты (как следствие перераспределения среди них части присвоенного прибавочного продукта) представляют собой не экономико-произ­водственное присвоение, а косвенное потребительское присвоение (в виде большей зарплаты, спецобслуживания, различных форм «номенклатурного» обеспечения, предоставления персональных дач, машин и т. д.). Однако существенное экономическое отличие такого косвенного потребительского присвоения при социализме от экс­плуатации человека человеком состоит в том, что потребительские привилегии (и соответствующие виды потребительского присвоения) не выходят за границы принципа социализма (отсутствие эконо­мического неравенства, запрет частной собственности на средства производства и их обобществление). И как бы ни были велики и разнообразны эти потребительские присвоения, никто (в том числе ни один член высшей элиты) в принципе и легально не имеет привилегии на экономическое неравенство — привилегии частной собственности на средства производства, привилегии производ­ственного присвоения, привилегии капитализации и экономи­ческой эксплуатации.



Совсем другое дело — нелегальные формы производственного присвоения при социализме (так называемые «теневая экономика», мафиозные кланы, номенклатурные политико-хозяйственные образования и т. д.), при организации которых помимо прямых хищений и иных преступных присвоений объектов социалисти­ческой собственности фактически могут быть использованы и, следовательно, капитализированы накопленные средства потреби­тельского присвоения. Широкое распространение этих нелегаль­ных форм экономической деятельности в социалистическом об­ществе как раз и стало свидетельством фундаментального кризиса социализма — кризиса самого его принципа, в условиях которого «теневая экономика», по существу, была легализована и начался процесс приватизации общественной собственности и одновре­менно — ее подлинного огосударствления, этатизации.

С учетом общественной, общенародной природы и принадлеж­ности социалистической («огосударствленной») собственности можно сказать, что государственное присвоение прибавочного продукта — это по сути и в конечном счете общественное присвоение: то, что посредством политического принуждения взято (не додано)

77

у отдельных членов общества, поступает (за вычетом потреби­тельских привилегий «уравниловки») обществу и народу в целом, «всем вместе». Но и это не эксплуатация (в экономико-правовом смысле) обществом в целом отдельного своего члена. Хотя, дей­ствительно, социализм — такой строй, где в принципе каждый работает (должен работать) на все общество, на весь народ, на «всех вместе», однако, во-первых, не вся потребительская («прое­даемая») часть общественного (через «государство») присвоения прибавочного продукта идет на потребительские привилегии элиты (какая-то часть в той или иной мере возвращалась всем членам общества через общественные фонды потребления и общесоци­альные мероприятия), а главное, производственная часть присво­ения (то, что не «проедается») умножает социалистическую собст­венность всего общества, т.е. потенциальные экономические воз­можности не только «всех вместе», но и каждого в отдельности.



Эта работа на будущее — ведущая идеология, главная пози­тивная мотивация и фундаментальный факт социализма как по сути своей переходного периода истории в тяжком и мучитель­ном движении от прошлого к будущему, от прежних форм зави­симости к большей свободе и большему равенству. Идеологи и строители социализма были воодушевлены представлением о со­циализме как первой ступени нового строя, неизбежно, прямо и без остановок ведущей к «светлому будущему» — полному комму­низму. Отсюда и тот энтузиазм, с которым несколько поколений со­ветских людей существовали и работали для будущего, трудились для грядущих поколений. Без такого энтузиазма и исторической устремленности к «светлым вершинам», без массовой веры в коммунистическую перспективу социализма, с одним лишь крова­вым насилием и нищенской, лагерной кормежкой было бы просто невозможно возникновение и утверждение социализма, этого бес­прецедентно жестокого и беспощадного переходного строя.

Современный кризис социализма, убедительно демонстрируя отсутствие у него обещанной коммунистической перспективы, вместе с тем со всей остротой ставит вопрос о реально-историческом смысле, месте и будущности этого переходного строя в координатах всемирной истории.

* * *

Идея уничтожения частной собственности не изобретение марксизма. Она так же стара, как и сама частная собственность.



78

Критика частной собственности, попытки преодолеть ее негативные проявления, оппозиция против нее как тень сопровождают всю ис­торию становления и развития этого социально-экономического института.

Уже в древности появился ряд проектов идеального устрой­ства общественной жизни, в основе которых лежала идея запре­щения частной собственности. Наиболее известными из них яв­ляются платоновские проекты идеального, совершенного строя, где нет частной собственности («Государство») или установлено имущественное равенство («Законы»).

С отрицанием частной собственности, осуждением неравенства и требованиями обобществления имущества в общине верующих выступали представители раннего христианства. Так, согласно «Деяниям святых апостолов» (2, 44—45; 4, 32), в христианских общинах «никто ничего из имения своего не называл своим, но все у них было общее», а средства, необходимые для жизни, чле­ны общины «разделяли всем, смотря по нужде каждого». Соглас­но этим представлениям, богатым закрыт доступ в грядущее цар­ство Божие. «Блаженны нищие, ибо ваше есть Царствие Божие» (Лк. 6, 20).

К раннехристианской идеологии восходит и ряд других идей и положений, воспринятых затем в той или иной модернизации различными течениями социалистической мысли. Приведем неко­торые из таких положений: «Если кто не хочет трудиться, тот и не ешь» (2 Фее. 3, 10); «Но каждый получает свою награду по своему труду» (1 Коринф. 3, 8).

Требование отрицания частной собственности было подхвачено и развито представителями утопического социализма.

Идеи эгалитаризма и равной собственности развивали многие мыслители, в том числе и Руссо.

В марксизме вопросы уничтожения частной собственности и установления общественной собственности ставятся и освещаются с пролетарско-коммунистических позиций, в общем контексте исторической смены различных социально-экономических фор­маций, анализа внутренних противоречий капитализма и их раз­решения на путях пролетарской революции, обобществления соб­ственности и перехода к новой, коммунистической формации.

Во всемирно-историческом прогрессе способов, форм и отно­шений общественной жизни людей частная собственность сыграла огромную позитивную роль. Вместе с тем ей присущи недостатки, обусловленные ее природой. Отличительная особен­ность частной собственности состоит в том, что она представляет собой внутренне противоречивое единство формального (правового) равенства и экономической зависимости и несвободы.

79

Здесь коренятся всемирно-исторические коллизии, связанные с отношением к частной собственности. С одной стороны, свобода и равенство индивидов (в том числе и в экономических отношениях) невозможны без права, во внеправовых формах, а следовательно, и без частной собственности со всеми ее пороками и негативными последствиями, демонстрирующими недостатки и ограниченность лишь формального (правового) равенства и формальной свободы. С другой стороны, естественно-исторически возникшее и окреп­шее в массовых движениях низов общества требование большего (чем допускает право) равенства и свободы, словом, так назы­ваемого «фактического равенства», противопоставляемого «иллю­зорному» и «фиктивному» формально-правовому равенству, по существу означает не только уничтожение частной собственности, товарно-денежного производства, рынка и т. д., но вместе с тем и преодоление права, государственности и вообще всех прежних «надстроечных» форм и структур.



По своей природе частная собственность на средства произ­водства такова, что она, отражая процесс поляризации богатства и бедности, не может быть у всех членов общества: наличие в обществе частной собственности означает, что у одних (у мень­шинства) она фактически есть, у других (у большинства) ее нет. Поэтому частная собственность выражает собой не просто иму­щественное различие между богатыми и бедными, но нечто го­раздо более существенное — экономическую зависимость (даже при отсутствии всякой иной зависимости и принуждения) несоб­ственников от собственника, порождающую эксплуатацию чело­века человеком.

Как показывает опыт социализма, уничтожение частной собственности сопровождается ликвидацией прежнего (формально-правового) равенства, но не создает и в принципе не может создать какое-то другое, неправовое равенство («фактическое», потреби­тельское и т. д.). В движении к «фактическому» (неправовому) равенству общество, по логике вещей, оказалось без исторически апробированных экономических и правовых регуляторов, место которых заняли силовые нормы, диктаторско-приказные средства и методы тоталитарной организации жизни.

Все это, однако, не означает, будто коммунистическое движе­ние против частной собственности, в русле которого возник и со­циализм, инспирировано какими-то идеологами или является ка­кой-то исторической ошибкой, отклонением от магистральной линии цивилизации, тупиковой ветвью развития и т. д.

Напротив, представленное в частной собственности противоре­чие между формальным (правовым) равенством и экономическим

80

подчинением является центральной проблемой всемирно-исто­рического прогресса равенства и свободы.



Или капитализм (с буржуазной частной собственностью и буржуазным правом) является концом истории и последней сту­пенью в прогрессе человеческой свободы и равенства, или исто­рия продолжается и возможна новая, более высокая, чем капита­лизм, ступень прогресса. Дилемма эта поставлена всем ходом предшествующего развития. Здесь развилка всемирной истории, здесь определяются ориентиры и вектор последующего движения.

Уже то обстоятельство, что в истории нашлись достаточно мощные социальные силы для практической реализации комму­нистической идеи уничтожения частной собственности, свиде­тельствует об объективных социально-экономических причинах массового коммунистического движения против частнособствен­нического строя.

Но отрицание присущей капитализму «экономической несво­боды» вовсе не привело, вопреки марксистским ожиданиям, к по­зитивному утверждению экономической свободы. Здесь обнару­живается существенное расхождение между марксистскими ожиданиями коммунистического прыжка в «царство свободы» и реалиями тоталитарного социализма.

В целом вопрос о судьбах права при социализме — это вопрос о возможности или невозможности существования и действия принципа формального равенства в условиях данного строя, ис­ходной основой и отличительной особенностью которого как раз и является отрицание всякой частной собственности, а вместе с ней и формального (правового) равенства индивидов, включая и их отношения к средствам производства.

Исторические реалии социализма XX в. наглядно и убеди­тельно продемонстрировали неправовой характер не только от­ношений к средствам производства, но также и распределитель­ных отношений, осуществление при социализме распределения предметов потребления не по принципу и нормам формального (правового) равенства, а по иным (неправовым), властно-при­казным и планово-централизованным нормативам и правилам (пресловутая «уравниловка», потребительские привилегии, иерархия номенклатурного снабжения и т. д.).

Силовые методы управления, тоталитарная диктатура, моно­полизация политической власти в руках правящей партии, отчуждение людей от собственности и власти, превращение чело­века в бесправный «винтик», массовые репрессии и произвол, со­провождающие социализм, свидетельствуют об отсутствии пра­вовых начал и правовых отношений во всех сферах общественной

81

и политической жизни. Реалии социализма, таким образом, истори­чески и практически доказали, что отрицание права (формального, правового равенства индивидов) в фундаментальных для всего общества отношениях — в отношениях к средствам производства — неминуемо влечет за собой также и невозможность существования и действия права в каких-то иных локализованных, обособленных и изолированных сферах общественных отношений (например, в сфе­ре распределения предметов потребления или, скажем, в полити­ческих отношениях, во взаимоотношениях между властью и ин­дивидами, политическими структурами и обществом и т.п.). Там, где право лишено своей базисной основы и преодолено в своей сути, там оно отрицается в общем и в целом, без каких-либо исключений в виде особых правовых зон, сфер и резерваций.



Если принцип формального, правового равенства отрицается по существу, то он не может быть сохранен в качестве привилегии лишь для какой-то части общества или фрагмента общественной жизни. Таков один из важнейших правовых уроков антиправо­вого социализма.

2. «Огосударствление» всенародного достояния

Широко распространено представление, будто обезличенность, «ничейность», отчужденность от конкретных людей, «огосударствленность» — это какие-то искажения, «деформации» социали­стической собственности, отступления от ее сути, в силу чего и практически сложившийся (у нас в стране и в ряде других стран) строй — это, мол не социализм или не «настоящий», не «подлин­ный» социализм и т. д.

Между тем дело обстоит как раз наоборот. Перечисленные ха­рактеристики социалистической собственности (обезличенность, «ничейность», отчужденность от людей, «огосударствленность» и т. д.) — это ее необходимые, сущностные свойства, а не случай­ные, извне привнесенные черты, от которых можно освободиться, сохраняя при этом социалистическую собственность.

В социалистической собственности представлено единство двух взаимосвязанных и взаимодополняющих моментов — отри­цание частной собственности (деприватизация) и создание обще­ственной собственности. Последовательное и полное отрицание частной собственности означает тотальное, всеохватывающее от­чуждение собственности на средства производства от индивидов, каждого, без исключения, члена общества в пользу абстрактного целого — общества в целом («всех трудящихся», «всего народа»), «всех вместе, но никого в отдельности». С другой стороны,

82

тотальное обобществление (социализация) всех средств производ­ства означает поголовное лишение всех членов общества индиви­дуальной собственности на средства производства. Чтобы соб­ственность оказалась у «всех вместе» (у абстрактной всеобщности), необходимо, конечно, изъять ее от «каждого в отдельности». Но «каждого в отдельности» в масштабах всей страны можно (и тео­ретически, и практически) лишить индивидуальной собствен­ности на средства производства лишь при условии, что отчуж­даемые у одних индивидов средства производства переходят не к другим индивидам (как в свое время наивно предлагали Руссо и другие эгалитаристы), а только к какому-то абстрактно-всеоб­щему (не индивидуализированному, надиндивидуальному) тоталь­ному целому — обществу в целом, всему народу, «всем вместе», официально представляющему их «государству».



Отсюда ясно, что без отчуждения собственности от индивидов, конкретных, живых, индивидуально определенных людей (в том числе и непосредственных производителей, самих трудящихся индивидов), без деперсонализации и обезличения («ничейности») субъекта обобществляемых средств производства, без абстракт­но-всеобщего статуса этого субъекта абсолютно невозможны ни полное уничтожение частной собственности, ни обобществление всех средств производства, ни социалистическая собственность как таковая, ни, следовательно, и сам социализм как строй, где господствует социалистическая (т.е. деприватизированная и вместе с тем обобществленная) собственность на все средства производ­ства в стране.

Из внутренних свойств социалистической собственности, при­надлежащей всему обществу, всему народу, «всем вместе, никому в отдельности», с необходимостью вытекает также, что она по своей природе вообще может возникнуть, утвердиться и функ­ционировать лишь во всеобщей государственной форме, в абстрак­тно-всеобщей форме государственной собственности, поскольку государство — это абстрактно-всеобщая форма выражения об­щества в целом, всего народа, «всех вместе», единственная все­общая организация официальной власти. Этим обусловлена необ­ходимость государственной формы выражения социалистической собственности. Здесь, в самой природе социалистической соб­ственности, а не в каких-то внешних «деформациях» и «отступле­ниях» лежат корни ее «огосударствления» («огосударствленности»).

Причем важно иметь в виду, что применительно к социали­стической собственности речь, по сути дела, идет (и должна идти) лишь о государственной форме ее выражения, но не о том, будто социалистическая собственность — это действительно настоящая

83

собственность самого государства (или его отдельных органов, составных частей и т. д.), а не общества, народа в целом, «всех вмес­те». У так называемого «государства» при социализме (т.е. в услови­ях отрицания частной собственности и господства общественной соб­ственности) нет и не может быть какой-либо своей, только ему принадлежащей собственности, обособленной от обобществленной собственности общества, народа, «всех вместе». Иначе это была бы не социалистическая собственность народа в общегосударственной форме, а своя частная собственность в руках государства — особый вид (и статус) частной собственности (государственно-капитали­стическая собственность в отличие от частнокапиталистической — подобно собственности государства при капитализме, которая при всей своей специфике (своеобразие субъекта собственности и т. д.) по своей экономической и правовой природе является именно частной собственностью.



Далее, если бы вся обобществленная (социализированная) соб­ственность принадлежала государству, была государственной собственностью (в смысле собственности государства при капита­лизме), то это был бы, конечно, не социализм, а чистый госкапи­тализм. Но исторически сложившийся социализм — это именно социализм, а не госкапитализм. И основным, главным, опреде­ляющим критерием и показателем здесь является общественная (общенародная) природа и принадлежность социалистической собственности на всех этапах истории социализма.

Социалистическая собственность всегда (от революционной экспроприации и национализации до начала ее приватизации) оставалась античастной (антиприватной, отрицающей чью-то обособленную собственность на средства производства) и одно­временно обобществленной, и никто (индивид, группа, партия, социальный слой, отдельный класс или политико-властная орга­низация — от диктатуры пролетариата до «общенародного госу­дарства») не имел права на нее (в целом или на ее часть) как на лично свою только ему принадлежащую собственность, никто не был вправе утверждать: это собственность моя, а не народа, общества, всех его членов, вместе взятых.

Если вообще применительно к ситуации общественных средств производства пользоваться (по существу — условно, по аналогии, во многом метафорично) терминами «собственность», «собственник», «субъект собственности» и т. д., то государство — это не собственник социализированных средств производства, не субъект права собст­венности, а лишь официальный (политико-властный) представи­тель общества в целом, всего народа, чьим достоянием является социалистическая собственность. Этим, по существу, определены

84

смысл и границы полномочий государства при социализме по за­щите и управлению обобществленными средствами производства. И здесь государство должно действовать лишь в направлении и пределах, не нарушающих общественную, социалистическую природу собственности. Оно вообще не вправе по своему усмотрению, без согласия общества, менять тип собственности, десоциализировать (денационализировать и приватизировать) ее полностью или частично, признавать кого-либо (кроме общества и народа в целом) субъектом социализированной собственности.



В целом государственная форма выражения и бытия социали­стической собственности не означает права государства на социа­листическую собственность, не порождает и в принципе не может породить такого права (и соответствующего субъекта — право­мерного и правомочного государства-собственника), даже если «государство» фактически, как об этом свидетельствует практика социализма, полностью подчинит себе общество, узурпирует его функции и превратится в монопольного и всевластного хозяина всех производительных сил страны Подобная узурпация не только не создает для государства правового статуса собственника со­циализированных средств производства, но лишь демонстрирует внеправовой и внеэкономический характер всего этого процесса социализации и складывающихся на такой основе отношений.

Фактически государственная форма социалистической соб­ственности означает политизированность этой собственности, политический характер форм, средств и методов ее создания, наращивания и использования. Такая политизация, диктуемая природой и целями обобществления средств производства, — это вместе с тем деюридизация и деэкономизация отношений по соз­данию и управлению социалистической собственности и всем, что с этим так или иначе связано.

В силу своих свойств (обезличенность, надиндивидуальность, отчужденность от людей, «ничейность», абстрактная всеобщность, «огосударствленность», политизированность и т. д.) «социалисти­ческая собственность» как специфический исторический'феномен и определяющая основа нового строя (социализма) — это, по су­ществу, уже не собственность в строгом (экономическом и правовом) смысле данного явления и понятия, а нечто прямо противополож­ное — радикальное отрицание всякой настоящей собственности на средства производства и создание на такой основе единого по­литико-производственного комплекса и централизованного фонда производительных сил страны. Здесь лежат истоки и объективные основания сложившегося у нас типа тоталитаризма, в русле и на почве которого сформировался и сталинизм.

85

В условиях политизированной и «огосударствленной» социали­стической собственности все. отношения по ее функционированию (владение, пользование, распоряжение, управление и т. д.) теряют свой частноправовой статус и приобретают политико-властный (внеправовой) характер. В силу отсутствия права вообще здесь абсолютно невозможен и публично-правовой статус социалисти­ческой собственности. Для действительно правовых и экономиче­ских отношений между собственниками и по поводу собствен­ности при социализме не остается места.



Экономические и правовые отношения подразумевают наличие индивидуализированной, обособленной, конкретно определенной (по субъектам, объектам, функциям, правомочиям, статусу и т. д.) собственности на средства производства и персонально конкрети­зированных собственников. Там, где нет множества конкретно определенных собственников, там не может быть ни экономических отношений (связей и отношений между обособленными, самостоя­тельными собственниками), ни соответствующих правовых форм этих отношений, в рамках которых собственник обладает юриди­ческими правомочиями владения, пользования и распоряжения.

Но свойства социалистической собственности (обезличенность, «ничейность», абстрактная всеобщность, отчужденность от конкрет­ных людей, политизированность и т. д.) в принципе исключают саму возможность конкретизации субъекта социалистической собственности, а тем более признания нескольких правомочных субъектов-собственников в отношении объектов (всех или части) этой собственности.

Поэтому государство не субъект социалистической собствен­ности (в экономическом и юридическом значении), а лишь един­ственный официальный представитель общества, народа, т.е. тех, кому принадлежат обобществленные средства производства.

Вместе с тем социалистическая собственность (т.е. весь процесс уничтожения частной собственности, обобществления средств производства, их функционирования и т. д.) невозможна и без ее выражения в общегосударственной (и, следовательно, «огосударствленной») форме, без государства — представителя общества (народа, «всех вместе»), без условной конструкции государства как квазисубъекта.

С одной стороны, у социалистической собственности, по сути дела, не может быть настоящего конкретного субъекта собствен­ности в подлинном смысле слова, но, с другой стороны, нужна условная компенсаторная конструкция квазисубъекта этой соб­ственности в лице государства как олицетворения политической конкретизации общества в целом. Причем лишь государство

86

в целом (а не отдельные его органы, составные части и т. д.) как властно-политическая форма выражения всего социалистического общества может выступать в такой представительской роли ква­зисубъекта социализированной собственности. Если бы таких государственных субъектов собственности было бы несколько (в виде не только государств в целом, но и отдельных органов государства, национально-государственных и территориально-го­сударственных образований и т. д.), то это уже были бы не услов­ные субъекты социалистической собственности, а неизбежно, по логике вещей, настоящие субъекты соответствующих обособленных частей десоциализированной (приватизированной) собственности.



Такая конкретизированная и обособленная по субъектам и объектам собственность — это уже, по существу, частная (груп­повая или индивидуальная), а не социалистическая собствен­ность, согласно которой все обобществленные средства производ­ства (как единый фонд) принадлежат «всем вместе» (всему народу, обществу), а их («всех вместе») может представлять лишь одно­единственное лицо (квазисубъект) — государство в целом.

Кстати говоря, поэтому фактически «огосударствленной» (подобно всей социалистической собственности) оказалась и собственность колхозов и других кооперативных организаций. Известно, что уже в Конституции СССР 1936 г., закрепившей итоги фактически полной социализации средств производства и тем самым победу социализма в стране, утверждалось (в ст. 5), что «социалисти­ческая собственность в СССР имеет либо форму государственной собственности (всенародное достояние), либо форму кооператив­но-колхозной собственности (собственность отдельных колхозов, собственность кооперативных объединений)». В статье 7 отмеча­лось: «Общественные предприятия в колхозах и кооперативных организациях с их живым и мертвым инвентарем, производимая колхозами и кооперативными организациями продукция, равно как их общественные постройки, составляют общественную, социалистическую собственность колхозов и кооперативных организаций».

Аналогичные положения содержались и в Конституции СССР 1977 г. Так, в статье 10 говорилось: «Основу экономической системы СССР составляет социалистическая собственность на средства производства в форме государственной (общенародной) и колхоз­но-кооперативной собственности». Далее, в статье 12 утвержда­лось: «Собственностью колхозов и других кооперативных организаций, их объединений являются средства производства и иное имущество, необходимое им для осуществления их уставных задач... Государство содействует развитию колхозно-кооперативной соб­ственности и ее сближению с государственной».

87

Но если бы эти конституционные положения носили не фик­тивный и декларативный, а реальный характер и соблюдались в жизни, собственность колхозов и других кооперативных органи­заций была бы на самом деле — вопреки конституционному утверждению — не социалистической собственностью, а, напротив, собственностью конкретно-определенной группы людей (членов колхозов или иной кооперативной организации), т.е. групповой частной собственностью, обособленной от социалистической соб­ственности всего общества, «всех вместе».



Реальное бытие и функционирование такой колхозной (т.е. груп­повой, обособленной, частной) собственности означало бы реальное сохранение многоукладности в стране и обществе: социализма — в городе, капитализма (пусть ограниченного и контролируемого диктатурой пролетариата) — в деревне. Одна часть общества (политически господствующая при диктатуре пролетариата и взявшая в свои руки командные высоты в экономике) оказалась бы при этом в условиях полной социализации и полного отчуж­дения от собственности на средства производства, а другая часть общества сохраняла бы собственность на средства производства индивидуально определенной группы лиц (т.е. групповую частную собственность членов соответствующих колхозов, кооперативов).

Историческая практика становления и утверждения социа­лизма показывает, что этот антагонизм был решен посредством фактического «огосударствления» колхозной (и иной коопера­тивной) собственности и основанных на ней форм хозяйствования — при внешнем сохранении декларативно-словесной формулы об особой (не общенародной) форме собственности колхозов и коопе­ративов. По сути дела, речь шла лишь о разных формах в прин­ципе единой социализации всех производительных сил страны методами и средствами диктатуры пролетариата: в городе — не­посредственной, в деревне — через ряд опосредований (раску­лачивание одних, кооперирование других, фактическое «огосу­дарствление» колхозов и т. д.).

В реальной действительности кооперирование (включая и соз­дание колхозов) как форма исходного и «малого» обобществления средств производства в сельском хозяйстве (в пределах данной группы, коллектива членов кооператива, колхоза) фактически представляла собой процесс приведения частнособственнической деревни (и крестьянства) к виду, удобному для социалистического «логарифмирования». В условиях капиталистически не развитой, мелкобуржуазной деревни, где частная собственность не была еще капитализирована и отсутствовала развитая, необходимая для социализации всех средств производства дифференциация на полярные противоположности (капитал — наемный труд, капиталист — пролетарий), с помощью форсированного насиль­ственного кооперирования был осуществлен своеобразный социа­листический вариант первоначального накопления капитала в деревне для одновременной его фактической социализации («огосударствления»).

Диктатура пролетариата тем самым «подтянула» деревню к городу, реально подчинив всех, без исключения, жителей страны единому социалистическому принципу отношения к обобществлен­ным средствам производства — «все вместе, никто в отдельности».

Сама по себе кооперация — это объединение и обобщение ин­дивидуальных средств производства и формирование групповой (коллективной) частной собственности персонально определенных, конкретных лиц (членов кооператива, колхоза и т. д.), форма кон­центрации и капитализации собственности. Но в условиях дикта­туры пролетариата эта капитализация осуществляется как социали­зация, поскольку при отрицании частной собственности (и инди­видуальной, и групповой) обобществление средств производства фактически означает их «огосударствление». Кооперирование озна­чало одновременно пролетаризацию крестьянства и социализа­цию их обобщаемого имущества (кооперативного «капитала»). Созданные в результате насильственной коллективизации кре­стьянства колхозы и иные кооперативные предприятия стали, по существу, сельскими вариантами социализированных заводов и фабрик города. При диктатуре пролетариата такое кооперирование совпадает с социализмом, т.е. с фактическим «огосударствлением» собственности.

Социализация средств производства в городе и особенно в деревне осуществлялась при помощи такого беспрецедентного насилия и произвола, по сравнению с которыми меркнет все остальное в жестокой и кровавой истории человечества.

Практические последствия установления и действия государ­ственной формы социалистической собственности в условиях социализма заметно отличаются от ожиданий, представлений и предсказаний марксистской теории на этот счет. Но теория и практика совпадают тут в главном: уничтожение частной соб­ственности и установление общественной собственности возможны лишь как насильственное сосредоточение всех средств производ­ства в руках «государства» (пролетарской политической власти, диктатуры пролетариата).

В силу такого принципиального совпадения марксистской тео­рии и практики социализма в фундаментальном моменте харак­теристики нового строя можно уверено утверждать: теория и практика здесь едины настолько, насколько это вообще возможно.

89

И можно уверенно сказать, что более адекватной, последователь­ной и полной реализации марксистской (и ленинской) теории, чем исторически известная нам по опыту нашей страны практика пролетарской революции и социализма, не только нигде не было и нет, но уже, после наших уроков, и не может быть. Социализм строился вполне по Марксу, Энгельсу и Ленину и вместе с тем все отчетливее проявлял свою тоталитарную природу, свой, если можно так выразиться, сталинский профиль. Как говорил Ари­стотель, лишь по мере развития порода лошади выступает на передний план.



Если в понятие «сталинизм» не включать уголовные преступ­ления Сталина, его злоупотребления властью в своих личных це­лях и интересах, т.е. в «сталинизм» не включать то, что юристы называют «эксцессом исполнителя», в таком случае в сталинизме, по существу, не окажется ничего такого, что в принципе выходило бы за рамки марксизма и ленинизма, ничего собственно сталин­ского. В этом смысле сталинизм — лишь реализация марксизма и ленинизма, настоящий социализм, социализм пролетарский, марксистский, коммунистический.

Тот, кто с этим не согласен, тот, кто думает, что возможен несталинский социализм (шведский, австрийский и т. д.), тот пу­тает социализм с капитализмом. И современная практика — и не только в Восточной Европе, но и у нас — показывает, что пока что все отходы от сталинского социализма к другим «моделям» социализма по сути своей означают быстрое или медленное, пол­ное или частичное, сознательное или бессознательное восстано­вление капитализма. Другой вопрос: возможно ли это и чем это кончится?

Если доктрина полагала, что при реализации ее положений будет «хорошо» (наступят такие-то позитивные последствия в жизни людей и т. д.), а практика реализации данных положений (в нашем «случае — установление общественной, социалисти­ческой собственности в форме государственной собственности) оказалась «плохой» и дала иные результаты (негативные, «не предусмотренные» теорией последствия и реалии), то это вовсе не означает, что практика «отклонилась» от теории, что социа­лизм — это не реализация марксистской теории или что осу­ществление данной теории может привести к иным реалиям, к какому-то другому социализму.

Вместе с тем сами по себе негативные последствия теории и реализующей ее практики не обязательно означают их ложность. Негативные периоды и моменты в истории тесно вплетены в цепь исторического прогресса и нередко оказываются необходимым

90

условием подготовки грядущих позитивных преобразований. К проблемам негативного характера социализма как переходного строя (социализм как негация, отрицание капитализма, как ради­кальный антикапитализм) и путям его позитивных преобразований мы еще вернемся.



История, реальная жизнь развиваются, как известно, в проти­воречиях и борьбе. И нет ничего (ни в теории, ни в практике) только позитивного (только «хорошего») без негативного («плохого»). Исторический прогресс по сути своей внутренне противоречив, и движение человечества от несвободы к свободе, от неравенства к равенству, от произвола к праву, преодолевая одни барьеры, порождает другие, ранее не известные и не предвиденные.

Тут, в тисках истории, не на кого жаловаться, некому изли­вать обиды. Надо попытаться понять исторические реалии, объ­ективную логику и тенденцию их движения и по возможности повлиять на ход их развития в нужной (с учетом исторического опыта и знаний) перспективе. Поэтому главная проблема состоит в следующем: если, как оказалось, социализм не привел к пред­сказанному коммунизму, то куда в действительности он ведет;

имеет ли он такую будущность, которая по своему смыслу яви­лась бы новой, более высокой (по сравнению с капитализмом) ступенью социально-исторического прогресса; подготовлена ли социализмом (несмотря на все связанное с ним зло и негативное) объективная база и реальная возможность для перехода к новой ступени прогресса?

От ответа именно на эти вопросы о месте и значении марк­систской доктрины и самого социализма в контексте историческо­го прогресса зависит в конечном счете их объективная всемир­но-историческая оценка. Смысл такой оценки, выражающей точку зрения исторической необходимости, не следует, конечно, смешивать с моральными суждениями о добре и зле. Очевидно также, что понимание тенденций, логики и закономерностей ис­торического развития вовсе не означает морального оправдания исследуемых событий, но лишь выявляет и обозначает объектив­ный, реально-исторический контекст для соответствующих мо­ральных и иных оценок.

3. Уравниловка вместо права

Антагонизм между, социализмом и правом имеет глубинные социально-экономические корни и выражает в конечном счете принципиальную несовместимость друг с другом формального равенства (конкретно-исторически представленного в виде

91

буржуазного права, предполагающего частную собственность) и так называемого фактического равенства, радикально отрицаю­щего всякую частную собственность.



Этим антагонизмом обусловлена и несовместимость права и уравниловки.

Уяснение данного принципиального обстоятельства тем более актуально, что многие сегодня путаются в этих вопросах, смеши­вают правовое равенство и «равенство» уравниловки и под видом борьбы против уравниловки отрицают и правовой принцип равенства.

Социалистическая «уравниловка» — сложное явление. В ней множество взаимосвязанных компонентов, аспектов и граней, по­рождаемых внеэкономической и внеправовой ситуацией социа­лизма. По своей сути то, что называется «уравниловкой», — нега­тивный феномен, поскольку во всех своих проявлениях, формах и способах действия «уравниловка» выражает свою специфику и отличительную особенность именно как отрицание формального (правового) равенства. И в условиях отсутствия права уравниловка выполняет роль своеобразного социалистического заменителя и вместе с тем антипода отрицаемого права и правового равенства.

Причем социалистическая уравниловка — это не просто то­тальное отрицание самого принципа любого права (формального равенства), но отрицание именно с позиций требования так назы­ваемого. «фактического равенства».

Что такое формальное (правовое) равенство, т.е. то, что отри­цается уравниловкой, — это понятно, ясно и рационально выразимо. Того же никак нельзя сказать о «фактическом равенстве», т.е. о том, что отстаивается и как будто бы утверждается уравниловкой. При ближайшем рассмотрении оказывается, что «фактическое равенство» имеет рациональный смысл лишь как отрицание (а именно — как отрицание формального, правового равенства), но как утверждение (как нечто позитивное) оно, «фактическое равен­ство», — величина иррациональная, «фантазм» типа «деревянного железа», словесная конструкция, подразумевающая нечто совер­шенно иное, чем равенство.

«Фактическое равенство» — это смешение понятий «факти­ческое» и «нефактическое» (формальное) и противоречие в самом понятии «равенство». Ведь «равенство» имеет смысл (как поня­тие, как регулятивный принцип, масштаб измерения, тип и фор­ма отношений и т. д.) лишь в контексте различения «фактического» и «формального» и лишь как нечто «формальное», отделенное (абстрагированное) от «фактического» — подобно тому, как слова отделены от обозначаемых вещей, цифры и счет — от сосчиты­ваемых предметов, весы — от взвешиваемой массы и т. д.

92

Именно благодаря своей формальности (абстрагированности от «фактического») равенство может стать и реально становится средством, способом, принципом регуляции «фактического», свое­образным формальным и формализованным «языком», «счетом», «весами», измерителем всей «внеформальной» (т.е. фактической) действительности. В этом суть принципа равенства как формаль­ного, правового равенства, как всеобщего масштаба и равной меры (формы и нормы) свободы людей.



Поскольку у «фактического равенства» нет своего позитивного принципа и определенного позитивного содержания, в разные эпохи требование «фактического равенства» подразумевает различные вещи в зависимости от того, какое исторически конкретное право и формально-правовое равенство отрицается этим требованием.

При социализме всеохватывающая властно-приказная регла­ментация труда и его оплаты, общеобязательная работа «поровну» и оплата «поровну» нашли свое адекватное и последовательное вы­ражение в системе, именуемой «уравниловкой».

Во всех своих проявлениях социалистическая уравниловка призвана сохранить и удержать регулируемые отношения (как в сфере труда и его оплаты, так и во всех остальных сферах жизни) в рамках требований, порождаемых социалистической собствен­ностью, социалистическим принципом отсутствия экономического неравенства, т.е. отсутствия частной (и вообще всякой индиви­дуализированной) собственности на средства производства и свя­занного с ней производственно-экономического неравенства. Этим в конечном счете обусловлен внеправовой характер регулятивных средств уравниловки.

Если право и правовое равенство — это отрицание привилегий, всеобщий и единый для всех масштаб, то уравниловка, напротив, представляет собой иерархическую систему потребительских привилегий в границах запрета частной собственности и связан­ных с ней производственных привилегий. Прежде всего следует отметить, что система уравнительного потребления по самой своей идее распространяется лишь на «трудящихся» — по принципу:

«не трудящийся да не ест». Далее, для каждого уровня этой системы (для соответствующих слоев, профессий и т. д.) действо­вала своя «сословная» потребительская мера. Внутри каждого такого слоя одинаковая мера, нивелируя трудовой вклад людей, выступала как привилегия худших перед лучшими.

Привилегиями зачастую были и различия в потребительских мерах для различных ступеней пирамиды. Правда, такая приви­легия, при всей ее реальной значимости, не означала экономиче­ского неравенства, поскольку носила потребительский характер

93

и не переходила в принципе (и легально) в собственность на средства производства.



В целом уравниловка была призвана с помощью властно-распре­делительных норм нивелировать допускаемые при социализме различия в сфере потребления и удержать эти различия в рамках требований принципа отсутствия экономического неравенства.

Противоположность права и уравниловки отчетливо прояв­ляется при сопоставлении дозволений и запретов уравниловки с правовыми запретами и дозволениями.

Дозволение и запрет — Два основных способа регуляции пове­дения людей. В любой сфере жизни официально признанный по­рядок выражается посредством тех или иных общеобязательных норм-дозволений и норм-запретов. В современных условиях эта нормативно-регулятивная проблематика требует нового осмысле­ния и решения в русле перехода от уравниловки к праву.

При обсуждении данной проблемы многие сторонники пози­тивных преобразований в жизни страны, как правило, придер­живаются следующей позиции: побольше дозволений (разрешений), поменьше запретов. И при этом полагают, что приведенная фор­мула как раз и выражает требование свободы и самостоятель­ности в хозяйственной, политической и иных сферах обществен­ной жизни. К сожалению, такой стереотип глубоко укоренился в общественном сознании и является широко распространенным заблуждением. Преобладание этого заблуждения имеет суще­ственное значение, ибо оно касается проблемы свободы и способов ее официального признания и защиты.

Названная позиция (побольше дозволений, поменьше запретов) выражает требование лишь чисто внешнего изменения сложив­шейся у нас системы общеобязательной регуляции, в которой действительно очень много запретов («паутина запретов»!) и мало дозволений, к тому же трудно реализуемых. Между тем ясно, что необходимы более фундаментальные преобразования, поскольку каждый тип регулирования общественных отношений с внутрен­ней необходимостью порождает определенную, соответствующую себе пропорцию соотношения и взаимодействия дозволений и за­претов. Иначе говоря, само соотношение дозволений и запретов в любой системе социальной регуляции имеет свою внутреннюю логику, носит необходимый, а не случайный характер и, следова­тельно, не может быть изменено по желанию или произволу.

В этой связи следует учитывать существенные различия между дозволениями и запретами уравниловки, с одной стороны, и правовыми дозволениями и запретами, с другой. С сожалением, однако, приходится констатировать, что в общественном мнении

94

недостатки принципа и норм уравниловки, нашедших отражение в законодательных актах, нередко автоматически переносятся на право, подкрепляя тем самым ложный образ «права» и питая правовой нигилизм, что особенно некстати в условиях, когда тре­буется сознательное движение от уравниловки к праву.



На самом же деле порожденные уравниловкой тип, способы и система норм принудительной регуляции — несмотря на их мимикрию под право, злоупотребление его словарем и формами выражения — являются антиподами правового регулирования. Уравниловка своим фактическим равенством извращает смысл самого принципа равенства, уничтожает субстанцию и суть социаль­ного равенства вообще — свободу индивидов, равные для всех меры которой только и могут быть представлены в праве, признаны, гарантированы и защищены правовым законом.

В целом диалектика процесса осуществления диктуемого уравниловкой фактического равенства неизбежно ведет к нега­тивному равенству несвободы и иных антиценностей.

Заданную уравниловкой ограниченную меру потребления и труда можно нормативно выразить лишь установлением соответ­ствующей ограниченной меры того, что дозволено (разрешено), и запрещением (прямым и косвенным) всего остального, так или иначе выходящего за узкие рамки прямо дозволенного. Таким образом, минимум реально дозволенного и максимум запрещенно­го — необходимое проявление существа уравнительной регуляции, а вовсе не чей-то субъективный произвол. Это, кстати сказать, и есть ответ на патетический вопрос «кто разрешил запрещать?!». Вообще в ситуации уравниловки популярное слово «нельзя», ставшее символом произвола, воодушевлено идеей добра, правда, ложно понятого, — всеобщим счастьем потребительского равенства. Как говорил Гегель, все в мире не просто испорчено, а испорчено на «хорошем» основании...

Уравниловка, отрицая право и правовое равенство свободных лиц, оперирует силовыми нормами. Вообще, утопические идеалы (всеобщее потребительское равенство и т. п.) при всей своей ка­жущейся идилличности на самом деле для своей реализации нуждаются в насилии, этом эликсире жизни для утопий и фан­тазий. Внутренне противоречивый смысл уравниловки может быть внешне выражен, конкретизирован и представлен лишь в хаотической, неопределенной и необозримой массе властно-сило­вых норм, устанавливающих содержание и границы соответст­вующих дозволений и запретов.

Определяющую роль при уравнительном типе регуляции, не­смотря на обилие запретов, играют как раз дозволения (разрешения)

95

как способ регулирования общественных отношений. Именно ис­ходный минимум дозволенного (прежде всего в сфере имущества, труда и потребления) нуждается как в непосредственной силовой защите, так и в опосредованной поддержке со стороны множества соответствующих запретительных норм, призванных насильст­венно удержать поведение людей в тесных границах дозволений. Этой мелочной регламентацией дозволенного и густой сетью запре­тов порождена та «заурегулированность» жизни и труда, которая является необходимой нормативной основой так называемых «административно-командных» методов управления.



При типичном для уравниловки дозволительном (разреши­тельном) порядке регуляции по логике вещей может быть разрешено лишь нечто уже известное и конкретно-определенное, а все осталь­ное оказывается запрещенным по принципу: запрещено все, что прямо не разрешено. Причем под запрет, помимо прочего, попа­дает и преследуется все новое, все творческое и прогрессивное в труде и общественной жизни.

Требования уравниловки в своей совокупности выступают, по сути, в качестве весьма действенного нормативного механизма торможения общественного развития, мощного регулятивного средства консервации всех сфер общественной жизни, непреодо­лимого барьера против активизации человеческого фактора. Уравниловка, насильственным путем минимизируя активность членов общества, насаждает пассивность и застой. Наказуемость инициативы — естественный и массовый продукт уравниловки, всеми своими средствами отрицающей свободу людей, направ­ляющей и ориентирующей их энергию не на улучшение качества труда и жизни, а на то, чтобы этого не произошло.

Необходимость постоянной силовой поддержки принципа и норм уравниловки предопределяет содержание, направления, фор­мы и методы деятельности всех нормотворческих, нормоприменительных учреждений и должностных лиц, ведет к гипертрофии принудительно-приказного компонента в совокупном объеме их полномочий.

Но фактическое (потребительское) равенство, по идее требуе­мое уравниловкой, по существу не реализуемо даже с помощью силовых методов ввиду самой невозможности беспробельной рег­ламентации жизни и превентивного контроля за ней. Ирония в том, что уже иерархия учреждений и должностных лиц, совер­шенно необходимая для осуществления и поддержания режима уравниловки и естественно порождаемая по внутренней логике дифференциации функций, полномочий и ролей во всяком процессе организации общественной жизни, 'неминуемо ведет

96

к нарушению «идеала» уравниловки и диктуемых им норм, к от­ходу от него в виде многочисленных исключений — фактических и нормативно оформленных, явных и подразумеваемых, разовых и многократных, временных и постоянных, малых и больших, известных и неизвестных. С точки зрения идеальной «чистоты» уравниловки эти исключения являются, конечно, недопустимой привилегией, но реализация и реальное бытие данного «идеала» абсолютно невозможны без таких исключений и привилегий. Во всем этом отчетливо проявляется антагонизм между «идеальным» и реальным смыслом уравнительно-потребительского принципа регуляции. Где действует уравниловка, там неизбежны диффе­ренциация и различие социальных ролей, статусов и функций уравнивающих и уравниваемых со всеми вытекающими отсюда последствиями. Среди «равных» выделяются «более равные» и «равнейшие». Привилегии уравниловки как раз выражают и под­держивают реально возможный способ ее осуществления в жизни.



В отличие от ограниченной меры дозволений и широких за­претов, диктуемых уравниловкой, правовые дозволения и запреты призваны выразить и гарантировать всем членам общества мак­симально возможную на данном этапе его развития равную для всех меру свободы.

Выбор дозволений или запретов (или определенной конструкции их сочетания и комбинации) как способов и режимов правовой регуляции зависит от потребностей, целей и задач такой регуляции на соответствующем этапе общественного развития, специфики .объекта регулирования, характера и содержания правовой поли­тики законодателя и государства в целом, степени развитости демократии, гласности, законности и правопорядка в стране, пра­вовых традиций, уровня правовой культуры и правосознания на­селения, общественного мнения и т. д.

В общем виде — вопреки распространенным представлениям — логика и механизм правовой регуляции таковы, что для выражения большей меры правовой свободы необходимо в качестве метода (способа, порядка, режима) правовой регуляции использовать .правовой запрет, а для выражения меньшей меры свободы — правовое дозволение (разрешение). Отсюда, кстати, хорошо видно, почему при уравниловке исходным и определяющим методом регуляции является дозволение, а вторичным и обусловленным (хотя и широко используемым) — запрет. Дело в том, что вообще при дозволительном (разрешительном) порядке и методе регуля­ции прямо и непосредственно, жестко и конкретно официальной властью устанавливаются строго определенные границы, содер­жание и объем дозволенного. Цель такой регуляции — отбор

97

и допущение чего-то из сферы уже заранее данного в качестве положительного и регламентация его, а не признание и гаранти­рование необходимого простора для творчества, прогресса, дви­жения к новому, еще неизвестному. Поскольку при дозволитель­ном порядке регуляции все прямо не разрешенное запрещено, новое в принципе находится под запретом, как нечто негативное.



При уравниловке запреты жестко связаны с исходным дозво­лением и, по существу, призваны своим регулятивным дублирова­нием обеспечить соблюдение и реализацию дозволенного минимума. Напротив, в праве запреты носят исходный, фундаментальный характер и выражают самую суть права и правовой регуляции, состоящую в том, чтобы исчерпывающе, четко и прямо запретить все негативное (общественновредное в действиях и отношениях людей) и таким путем признать и взять под свою защиту все остальное в качестве положительного, общественно не вредного. Именно своим запретом (и соответствующим наказанием) общественновредного право играет свою особую творческую роль, поскольку только такая опосредованная и косвенная форма при­знания и защиты общественно-полезного предоставляет макси­мально возможную меру свободы, соответствующую потребностям и интересам членов общества и необходимую для общественного прогресса.

Из определяющего характера правового запрета вытекает и следующее существенное юридическое правило: все, что прямо не запрещено правом, разрешено. Такой презумпции правомерности незапрещенного, конечно, нет и не может быть при уравнительной регуляции, где зачастую запрещается даже то, что разрешено.

Объективным, социально-исторически обусловленным преде­лом для максимальной величины легализируемой меры свободы является пограничный критерий общественновредного, от чего право в целом и должно ограждать и защищать общественную жизнь. Этот максимальный предел, признающий и легитимирующий все общественно не вредное, ставится и очерчивается правовыми запретами.

Минимальная величина правовой меры свободы, объективно обусловленная критерием прямой и непосредственной общественной полезности (тех или иных действий, состояний, отношений и т. д.), выражается соответственно в правовых дозволениях.

Из сказанного, разумеется, вовсе не следует, будто во всех случаях правовые запреты предпочтительнее правовых дозволений. Напротив, в целях защиты признаваемого максимума правовой свободы для одних случаев соответственно необходимо установить

98

минимум правовой свободы для других случаев. Именно таким путем и строится система юридических гарантий прав и свобод. Так, в силу особого значения публично-властных полномочий в жизни государственно-организованного общества и происте­кающей отсюда необходимости ввести организацию и функцио­нирование публичной власти в строго определенные правовые рамки надлежащим методом правовой регуляции этого круга от­ношений (определение компетенции государственных органов, правомочий должностных лиц и т. п.) являются именно правовые дозволения. Там же, где речь идет о регуляции действий субъек­тов, не обладающих властными полномочиями, более адекватным, как правило, является метод правовых запретов.



Только при надлежащем, внутренне согласованном сочетании этих регулятивных методов право в полной мере может выпол­нить свою регулятивную роль, нормативно гарантировать необхо­димые условия для прогрессивного общественного развития, пре­сечь возможности злоупотребления властью, защитить права и свободы членов общества, легализировать творческое начало жизни.

В целом можно сказать, что вся нормативная шкала мер регу­ляции, работающих на торможение или ускорение общественного развития, тянется от уравнительного минимума до правового максимума. Отсюда ясно, что полная замена уравнительного типа регуляции правовым является нормативным выражением требо­ваний признания и защиты свободы людей, движения к правовому закону, к правовому обществу и правовому государству.

Вместе с тем ясно, что этот общий смысл правовых запретов и дозволений должен быть конкретизирован в виде четких и опре­деленных правовых норм соответствующих общеобязательных актов, правовых законов. А такая конкретизация общерегулятивных прин­ципов права — самостоятельная творческая работа, требующая адекватного нормативного выражения взаимосвязи определенных прав и юридических обязанностей, форм и процедур их реализации, способов их защиты и т. д. И каждая точная правовая норма, удач­ная правовая конструкция, последовательная процедура, надле­жащая процессуальная форма, работающая юридическая гаран­тия и т. д. — это значительная социальная ценность и большая находка для соответствующей области правовой регуляции.

Дополнение действующего законодательства новыми правовыми актами и нормами должно сочетаться с его очищением (желательно — опережающим) от всего неправового нормативного материала, который во всех своих формах выражения (ведомственных и не­ведомственных) должен быть полностью лишен юридической

99

силы. Все социальное пространство уже плотно и жестко «заурегулировано» общеобязательными нормами неправового характера, так что для действия принципов и норм права (имеющихся и будущих) нужно отвоевать поля регуляции, уже занятые непра­вовыми актами и нормами.



В современных условиях, после принятия Конституции Рос­сийской Федерации 1993 г., такая работа облегчается и подкреп­ляется тем обстоятельством, что Конституция имеет «прямое действие», а законы и иные правовые акты, принимаемые в Рос­сийской Федерации, не должны противоречить Конституции (ст. 15 Конституции). Важное стимулирующее значение в этом плане имеет и статья 2 «Заключительных и переходных положе­ний» к новой Конституции: «Законы и другие правовые акты, действовавшие на территории Российской Федерации до вступ­ления в силу настоящей Конституции, применяются в части, не противоречащей Конституции Российской Федерации».

В борьбе против неправовых норм в сложившейся нормативной ситуации законодатель (и в пределах своих правомочий — Консти­туционный суд) в интересах утверждения господства права должен сознательно и смело идти на правовые пробелы, руководствуясь принципом: правовые пробелы предпочтительнее антиправовой бес-пробельности. Пробелы в правовой регуляции лучше противоправ­ной «заурегулированности». Официальной фиксации этих правовых пробелов не следует бояться там и постольку, где и поскольку место права уже занято действующими неправовыми кормами.

Никакого нормативно-правового хаоса в результате отмены любого числа неправовых актов и норм не будет и не может быть; напротив, будут укреплены начала правопорядка, а сферы пра­вовой регуляции, очищенные от неправовых норм, будут свободны и открыты для беспрепятственного действия правовых принципов и норм. При неизбежном временном отсутствии соответствующих конкретных правовых норм будут (и должны) действовать (при надлежащем правовом толковании) более общие правовые нормы Конституции и правовых законов, сами правовые принципы.

Существенно и то, что освобождение общественных отношений от сдерживающей их нормальное развитие власти неправовых норм создаст необходимые условия для объективного процесса возникновения, вызревания и формирования — на основе и в границах действующих правовых принципов — тех новых конкрет­ных правовых норм, форм и отношений в различных сферах жизни, которые и станут надлежащим источником и базой для последую­щего законодательного восполнения пока что неизбежных пробелов.

100

Глава III



ПРАВОПОНИМАНИЕ СОВЕТСКОГО ВРЕМЕНИ:

ОСНОВНЫЕ КОНЦЕПЦИИ

История правовой и политической мысли советского перио­да — это история борьбы против государственности и права в их некоммунистическом смысле и значении, против «юридического мировоззрения» как сугубо буржуазного мировоз­зрения, история замены правовой идеологии идеологией проле­тарской, коммунистической, марксистско-ленинской, история интер­претации учреждений и установлений тоталитарной диктатуры как «принципиально нового» государства и права, необходимых для движения к коммунизму и вместе с тем «отмирающих» по мере такого продвижения к обещанному будущему.

После революции в процессе многочисленных дискуссий о судьбах права в новых социально-исторических и политических условиях постепенно в общем русле марксистского подхода к праву стали складываться различные направления и концепции понимания и трактовки права.

1. Концепции послереволюционного периода

Право как орудие диктатуры пролетариата. Концепцию нового, революционного, пролетарского права как средства осуществле­ния диктатуры пролетариата активно развивал и внедрял в практику советской юстиции Д.И. Курский, нарком юстиции в 1918-1928 гг.

Право в условиях диктатуры пролетариата — это, согласно Курскому, выражение интересов пролетариата'. Здесь, по его признанию, нет места для «норм вроде Habeas Corpus»2, для при­знания и защиты прав и свобод индивида. «Отмена всех норм буржуазного права, — утверждал Курский, — единственная га­рантия правосудия для городского и сельского пролетариата и беднейшего крестьянства, поставившего и осуществляющего в своей диктатуре великую цель: полное подавление буржуазии, уничтожение эксплуатации человека человеком и водворение социализма»3.

1Курский Д.И. Избранные статьи и речи. М., 1948. С. 38.

2Там же. С. 41.

3Там же. С. 42.

101


Курский восхвалял деятельность «революционных народных судов» как нового источника правотворчества, особо выделяя то обстоятельство, что «в своей основной деятельности — уголовной репрессии — народный суд абсолютно свободен и руководствует­ся прежде всего своим правосознанием»'.

Новое, революционное право, по Курскому, это «пролетарское коммунистическое право»2. Советская власть, поясняет он, раз­рушила «все три основы института буржуазного права: старое государство, крепостную семью и частную собственность... Старое государство заменили Советами; на смену крепостной и кабаль­ной семье приходит семья свободная и насаждается обществен­ное воспитание детей; частная собственность заменена собствен­ностью пролетарского государства на все орудия производства»3.

Реализация этих положений в виде «военного коммунизма» держалась на прямом насилии, а не на праве. «Для нас, юристов, — писал он в 1922 г., уже при НЭПе, — он представлял собой по преимуществу систему принудительных норм»4.

Частичное и временное отступление к нэповскому (буржуаз­ному) праву Курский (со ссылкой на новое законодательство и кодификацию в начале 20-х годов) трактовал как утверждение нового, пролетарского права и правопорядка. «Государственный строй РСФСР, — писал он в 1922 г., — в более отчетливой, чем в ряде западно-европейских стран, форме, несмотря на незакон­ченную еще полностью борьбу Советской власти с ее врагами, по существу становится правовым»5. Подобная попытка выдать дик­татуру пролетариата, хотя бы и законодательно обрамленную, за «правовой строй» (т. е. за «правовое государство») была совер­шенно несостоятельной.

Да и сам Курский говорил о «внедрении правового порядка. совершенно своеобразного в рабоче-крестьянском государстве»6. Это «своеобразие» он, подобно другим советским идеологам, по­нимал как ограничение и подчинение допускаемых прав интересам диктатуры пролетариата.

Нэповское право не гарантировало даже допущенных имущест­венных прав граждан (не говоря уже об их личных и политических правах и т. д.) при их столкновении с интересами государственными. Это подчеркивает и Курский: «Наше обязательственное право, его



1Курский Д.И. Избранные статьи и речи. М., 1948. С. 47.

2Там же. С. 56.

3Там же.

4Там же. С. 70.

5Курский Д.И. Избранные статьи и речи. М., 1958. С. 126.

6Там же. С. 70.

102


основная особенность и будет состоять, по мнению Наркомюста, в том, что здесь интересы государства должны превалировать над интересами ограждения личных прав отдельных граждан»1.

Да и в целом допущенные гражданско-правовые (т. е. буржу­азные) отношения осуществлялись в жестких рамках уголовных норм. В этой связи Курский отмечал, что в борьбе против сво­боды гражданского оборота «приходится уголовными нормами регулировать отношения там, где они в буржуазно-развитом праве регулируются в порядке гражданском»2.

Эти и другие сходные положения о праве как орудии дикта­туры пролетариата были характерны не только для Курского, но и для представителей других направлений советской теории права и государства, которые в своем подходе к праву тоже, по существу, исходили из задач и целей диктатуры пролетариата.

Право — порядок общественных отношений. Заметную роль в процессе зарождения и становления советской теории права сыграл П.И. Стучка. По его собственной оценке, «решающее зна­чение» для всего его подхода к праву имела статья Ф. Энгельса и К. Каутского «Юридический социализм»3. Содержащаяся в этой статье трактовка юридического мировоззрения как классического мировоззрения буржуазии, отмечал Стучка, стала одним из основ­ных доводов «для необходимости нашего нового правопонимания»4.

Основными началами такого нового, революционно-марксистского правопонимания Стучка, резюмируя итоги эволюции своих взглядов, в конце своей жизни и творческого пути (в статье 1931 г. «Мой путь и мои ошибки») считал: 1) классовый характер всякого права; 2) революционно-диалектический метод (вместо формальной юридической логики); 3) материальные обществен­ные отношения как базис для объяснения и понимания правовой надстройки (вместо объяснения правовых отношений из закона или правовых идей). При этом признается «необходимость и факт особого советского права и т. д.»5. Причем эта особенность совет­ского права, согласно Стучке, заключается в его классовом харак­тере, в том, что это «советское право», «право переходного периода» есть «пролетарское право»6.

1 Курский Д.И. На путях развития советского права. М., 1927. С. 67.

2Там же. С. 70.

3 Стучка П. Мой путь и мои ошибки //Советское государство и революция. -1931. №5-6. С. 63.

4 Там же.

5 Там же. С. 70.

6Там же.

103


В период с Февраля по Октябрь Стучка, высмеивая призывы тогдашнего министра юстиции Керенского к «соблюдению строгой законности», утверждал, что «суть революции именно и заключа­ется в «захватном праве»'. Свою (большевистскую, пролетарскую, марксистскую) позицию в вопросе о «революции и праве» он в это время формулирует следующим образом: «Поэтому еще и еще раз мы вслед за Марксом заявляем, что мы должны стоять не на почве законности, а стать на почву революции»2. Здесь, как видим, революция и право противостоят друг другу.

После Октября взгляды Стучки как одного из ведущих идео­логов и руководителей новых органов юстиции (с 15 ноября по 9 декабря 1917 г. и с 18 марта по 22 августа 1918 г. он был нарко­мом юстиции, а в 1923-1933 гг. — Председателем Верховного суда РСФСР) развивались в направлении к сочетанию революции и права, к признанию нового, революционного, пролетарского права.

Представления о классовом характере права нашли свое от­ражение в общем определении права, данном в официальном акте НКЮ РСФСР (декабрь 1919)»3. Позднее Стучка писал об этом:

«Когда перед нами, в коллегии Наркомюста... предстала необхо­димость формулировать свое, так сказать, «советское понимание права», мы остановились на следующей формуле: «Право — это система (или порядок) общественных отношений, соответствующая интересам господствующего класса и охраняемая организованной силой его (т. е. этого класса)4.

Защищая эту «формулу Наркомюста», Стучка подчеркивал, что содержащийся в ней взгляд на право «основывается на верной, а именно классовой точке зрения»5. В порядке уточнения данного общего определения права он в 1924 г. писал: «В последнее время я вместо «система» и т. д. поставил слова «форма организации общественных отношений, т. е. отношений производства и обмена». Может быть, следовало бы более подчеркнуть и то, что интерес господствующего класса является основным содержанием, основной характеристикой всякого права»6.

В развитии советского права Стучка (к десятилетию Октябрь­ской революции) выделял три этапа: «I) этап разрушения и так

' Стучка П.И. Избранные произведения по марксистско-ленинской теории права. Рига, 1964. С. 225.

2 Там же. С. 227.

3 См СУ РСФСР 1919. 66. Ст. 590. Первоначальный проект документа был под­готовлен М.Ю. Козловским, доработка его шла при активном участии и под руко­водством П.И. Стучки.

4 Стучка П.И. Избранные произведения. С. 58.

5 Там же.

6 Там же.

104



1

называемого военного коммунизма; 2) этап отступления и 3) этап нового наступления к социализму на базе нэпа, или, выражаясь юридически, на базе советского права»'.

Первый этап, по его оценке, «обогатил теорию понятием клас­сового и только классового права», второй этап «дал лишь широкую редакцию буржуазного права», причем рецепированным нормам с помощью разного рода оговорок и толкований революционного характера придавалось иное, «социалистическое содержание»2.

Задача третьего этапа виделась Стучке в новом наступлении для окончательного утверждения идей классовой теории права, обоснования нового качества «особого советского права»3

Но Стучка не сумел показать (да это и невозможно), что это новое качество — собственно правовое качество, а советское право, качественно отличное от всякого старого права, — именно право Напротив, вся его классовая борьба против «юридического миро­воззрения» и старого права означает, по сути дела, радикальное преодоление и отрицание всего специфически правового в новом, классовом, советском, пролетарском «праве».

Советский Гражданский кодекс Стучка отождествлял с бур­жуазным правом и писал: «буржуазное право (ГК)»4. И только не­правовое в ГК (классовость, плановость и т. д.) образует, по Стучке, «советский характер нашего гражданского права»5. Для него ГК периода нэпа — это «буржуазный кодекс». «Наш кодекс, — поясняет он, — наоборот, должен ясно и открыто показать, что и граждан­ский кодекс в целом подчинен социалистической плановости рабочего класса»6.

Эта идея вытеснения права (как буржуазного явления) планом (как социалистическом средством) имела широкое распространение и, по сути дела, отражала внутреннюю, принципиальную несовмес­тимость права и социализма, невозможность юридизации социа­лизма и социализации права.

В классово-социологическом подходе Стучки понятия «система», «порядок», «форма» лишены какой-либо юридической специфики и собственно правовой нагрузки. Отсюда и присущие его позиции сближения или даже отождествления права с самими обществен­ными, производственными, экономическими отношениями, с базисом.

1Стучка П.И. Избранные произведения. С. 413.

2Там же. С.414,415,416.

3Там же. С. 417.

4Там же. С. 593.

5Там же.

6Там же.

105


«Значит, — писал Стучка, — каждое экономическое отношение, насколько оно одновременно и правовое (а не преступное или просто неправовое, т. е. с правовой точки зрения безразличное), имеет три формы: одну конкретную (I) и две абстрактные (ІІ и III). Здесь я только еще раз подчеркну, что первая или конкретная форма правового отношения относится к базису, что, однако, вовсе не означает «объявить надстройку базисом», а только стремиться правильно истолковать мысль Маркса и Энгельса»'. Однако у Маркса и Энгельса право в целом относится к надстройке, у Стучки же оно предстает как смешанное базисно-надстроечное явление, что, по существу, лишает смысла марксистское положение о том, что именно «базис» (материальные отношения) порождает «надстройку» (в том числе и право).

Первая, т. е. конкретная, форма экономического отношения, — это, согласно Стучке, правовое отношение (экономическое отношение как одновременно правовое отношение), вторая (абстрактная) форма — закон, третья (тоже абстрактная) форма — идеология.

Эти различные правовые формы представляют собой, согласно Стучке, разные формы классовости, разные проявления одного и того же классового начала. И собственно лишь классовость свя­зывает эти три формы и «позволяет» Стучке фактически непра­вовую ситуацию послеоктябрьского времени, отсутствие права в условиях диктатуры пролетариата и социализма интерпретировать как наличие и господство нового (революционного, классового, пролетарского, советского) «права».

Меновая концепция права. Для большинства советских марк­систских авторов послереволюционного времени классовый подход к праву означал признание наличия так называемого «пролетарского права».

По-другому классовый подход к праву был реализован в трудах Е.Б. Пашуканиса и прежде всего в его книге «Общая тео­рия права и марксизм. Опыт критики основных юридических по­нятий» (1-е издание — 1924 г., 2-е — 1926 г., 3-е — 1927 г.)2. В этой и других своих работах он ориентировался по преимуществу на представления о праве (т. е. главным образом — о. буржуазном праве), имеющиеся в «Капитале» и «Критике Готской программы» Маркса, «Анти-Дюринге» Энгельса, «Государстве и революции» Ленина. Для Пашуканиса, как и для Маркса, Энгельса и Ленина,

1 Стучка П.И. Избранные произведения. С. 123.

2 См.: Пашуканис Е.Б. Избранные произведения по общей теории права и госу­дарства. М., 1980. С. 32-181.

106


буржуазное право — это исторически наиболее развитый, последний тип права, после которого невозможен какой-либо новый тип права, какое-то новое, послебуржуазное право. С этих позиций он отвергает возможность «пролетарского права».

Поскольку Пашуканис свободен от иллюзий о возможности «пролетарского права» и действительное право для него это бур­жуазное право (с объективно необходимыми предпосылками, спе­цифическими свойствами, особенностями и т. д.), его критика права, его антиправовая позиция, его установки на коммунистическое преодоление права как остаточного буржуазного феномена носят (в общем русле послереволюционного марксизма и ленинизма) теоретически более осмысленный и последовательный характер, чем у многих других марксистских авторов и прежде всего сто­ронников концепции так называемого «пролетарского права». Его правовой нигилизм является теоретическим следствием разде­ляемых им идей и положений марксистского учения о переходе от капитализма к коммунизму. Применительно к новым, послере­волюционным условиям Пашуканис, по существу, лишь повторяет, обосновывает и развивает то, что до революции было уже сказано Марксом, Энгельсом и Лениным.

В силу негативного отношения к праву теория права для Пашуканиса — это марксистская критика основных юридических понятий как мистификаций буржуазной идеологии. В теории права Пашуканис повторяет критический подход, примененный Марксом в экономической теории. Отношение товаровладельцев — это то «социальное отношение sui generis, неизбежным отражением которого является форма права»'. Сближая форму права и форму товара, он генетически выводит право из меновых отно­шений товаровладельцев. В этой связи его теория права в лите­ратуре получила название меновой. Иногда ее именовали и как «трудовую теорию» права (Стучка и др.), с чем сам Пашуканис был в принципе согласен, поскольку в его концепции «категории трудовой стоимости соответствует категория юридического субъ­екта»2. Пашуканис различает право как объективное социальное явление (правовое отношение) и право как совокупность норм. «Юридическое отношение — подчеркивает он, — это первичная клеточка правовой ткани, и только в ней право совершает свое реальное движение. Право как совокупность норм наряду с этим есть

' См.: Пашуканис Е.Б. Избранные произведения по общей теории права и госу­дарства. М„ 1980. С. 71-72.



2 Там же. С. 187-188.

107


не более как безжизненная абстракция»1. Право не исчерпывается нормой или правилом. «Норма как таковая, т. е. логическое со­держание, или прямо выводится из существующих уже отношений, или, если она издана как государственный закон, представляет собой только симптом, по которому можно судить с некоторой долей вероятности о возникновении в ближайшем будущем соответ­ствующих отношений»2.

По характеристике Пашуканиса, всякое юридическое отноше­ние есть отношение между субъектами. «Субъект — это атом юри­дической теории, простейший, неразложимый далее элемент»3.

Если генезис правовой формы, согласно Пашуканису, начинается в отношениях обмена, то наиболее полная реализация ее представлена в суде и судебном процессе. Развитие в обществе товарно-денежных отношений создает необходимые условия для утверждения правовой формы как в частных, так и в публичных отношениях. Но все это имеет место лишь в досоциалистические эпохи.

Сторонники нового (пролетарского, советского и т. д.) права, критикуя позицию Пашуканиса, утверждали, что применяемые им абстрактные характеристики права вообще относятся лишь к буржуазному праву, но не к «пролетарскому праву», для которого нужны другие обобщающие понятия. Подобные требования Пашуканис считал недоразумением. «Требуя для пролетарского права своих новых обобщающих понятий, — отвечал он своим критикам, — это направление является как будто революцион­ным. Однако оно на деле прокламирует бессмертие форм права, ибо оно стремится вырвать эту форму из тех определенных исто­рических условий, которые обеспечили ей полный расцвет, и объявить ее способной к постоянному обновлению. Отмирание категорий (именно категорий, а не тех или иных предписаний) буржуазного права отнюдь не означает замены их новыми кате­гориями пролетарского права, так же как отмирание категории стоимости, капитала, прибыли и т. д. при переходе к развернутому социализму не будет означать появления новых пролетарских категорий стоимости, капитала, ренты и т. д.»4.

Но постепенно в суждениях Пашуканиса начинается заметный крен в сторону признания «советского права» и т. д. Так, в статье 1927 г.

1 См.: Пашуканис Е.Б. Избранные произведения по общей теории права и госу­дарства. М., 1980. С. 78.

2 Там же. С.79-60.

3 Там же. С. 102.

4 Там же. С. 53.

108


«Марксистская теория права» Пашуканис уже признает наличие нового послереволюционного и послебуржуазного «советского права» с «особой, специфической природой»'. Вместе с тем это «советское право» он — для сохранения хотя бы внешней, словесной види­мости своей концептуальной последовательности — не называет «пролетарским правом». Но эти словесные ухищрения сути дела не меняют.

Отсутствие подлинного права и государства при диктатуре пролетариата Пашуканис (как и другие марксистские авторы), по существу, пытался изобразить как наличие нового, «неподлинного», советского права и государства, обреченного на «отмирание».

Весь этот идеологический туман с мнимым «отмиранием» от­сутствующих феноменов постоянно витает над всем марксист­ским подходом к судьбам права и государства после пролетарской революции и определяет тот неизменный горизонт советского правоведения и государствоведения, под сводами которого все зависело от изменчивой политической конъюнктуры.

В этой системе координат логически последовательная теория просто невозможна, и пример Пашуканиса в этом плане весьма показателен.

Правопонимание при таком негативном подходе к праву вооб­ще с позиций коммунистического отрицания его как буржуазного феномена, по сути дела, предстает как правоотрицание. Познание права подчинено здесь целиком целям его преодоления. Это ан­тиюридическое мировоззрение нашло свое воплощение и реали­зацию в правовом нигилизме всей послереволюционной теории и практики социальной регуляции.

Психологическая концепция классового права. Представления о классовом праве, включая и классовое пролетарское право, с по­зиций психологической теории права развивал М.А. Рейснер. Еще до революции он начал, а затем продолжал классовую интерпре­тацию и переработку ряда идей таких представителей психоло­гической школы права, как Л. Кнапп и Л. Петражицкий2.

Свою заслугу в области марксистского правоведения он видел в том, что учение Петражицкого об интуитивном праве поставил «на марксистское основание», в результате чего «получилось

1 Там же. С. 199-189.

2 См., в частности: Рейснер М.А. Теория Петражицкого, марксизм и социальная идеология. СПб. 1908; Он же. Государство. СПб. 1911 (2-е изд. 1918г.); Он же. Основы Советской конституции. М., 1918; Он же. Государство буржуазии и РСФСР м., 1923; Он же. Право. Наше право. Чужое право. Общее право. Л., 1925 (в даль­нейшем цитировании — просто «Право»).

109


не интуитивное право вообще, которое могло там и здесь давать ин­дивидуальные формы, приспособленные к известным общественным условиям, а самое настоящее классовое право, которое в виде права интуитивного вырабатывалось вне каких бы то ни было офици­альных рамок в рядах угнетенной и эксплуатируемой массы»'.

Марксистские представления о классовости права Рейснер толковал в том смысле, что каждый общественный класс — не только класс господствующий, но и угнетенные классы — в соот­ветствии с положением данного класса в обществе и его психикой творит свое реально существующее и действующее интуитивное классовое право. Уже при капитализме, по Рейснеру, имеются не только буржуазное право, но также пролетарское право и кре­стьянское право. Так что не «все право» запятнано «эксплуа­таторской целью»2.

В целом «право, как идеологическая форма, построенная при помощи борьбы за равенство и связанную с ним справедливость, заключает в себе два основных момента, — а именно, во-первых, волевую сторону или одностороннее «субъективное право» и, во-вторых, нахождение общей правовой почвы и создание при помощи соглашения двустороннего «объективного права». Лишь там возможна правовая борьба, где имеется возможность на­хождения такой почвы»3.

Всякое так называемое «общее» право (общий правопорядок) — как при капитализме, так и после победы пролетарской револю­ции — представляет собой, по Рейснеру, компромисс и объедине­ние наличных в данном обществе субъективных классовых прав. «Ибо, — замечает он, — одинаково и буржуазное государство и наше Советское точно так же включают в свой общий правопоря­док и право пролетарское, крестьянское, и буржуазное. Одного только, пожалуй, «права» у нас нет — это права землевладельче­ского в смысле частного землевладения, хотя зато мы имеет грандиозною помещика в лице самих Советов, владеющего поря­дочным количеством имений в виде советских хозяйств»4. Разница, однако, в том, что при капитализме господствующее положение в общем правопорядке занимает право буржуазии, а в советском правопорядке — пролетарское право.

Здесь, как и в других случаях, следует учитывать то обстоя­тельство, что у Рейснера право при капитализме (как «общее»

1 Рейснер МА. Право. С. 20.

2 Рейснер М.А. Теория Петражицкого, марксизм и социальная идеология. С. 159-160.

3 Рейснер МЛ Право. С. 267.

4 Там же. С. 198.

110


право) не совпадает с буржуазным правом (с субъективным пра­вом буржуазии); точно так же право советское (право при дикта­туре пролетариата) как «общее» право не совпадает с пролетар­ским правом (субъективным правом пролетариата).

Новая мерка — трудовое начало — определила, по словам Рейснера, в годы «военного коммунизма» путь классовой спра­ведливости советского законодательства. «Так было осуществлено основное правовое требование пролетариата о введении трудовой повинности, уравнявшей всех граждан Советской Республики перед общей обязанностью труда и одарившей их правом на его применение»'.

Очевидно, что «социалистическое право рабочего класса», ко­торое, по верной оценке Рейснера, при военном коммунизме «делает попытку своего наиболее яркого воплощения»2, — это, во всяком случае, не право, а нечто совсем другое (приказные нормы "диктатуры пролетариата и правящей коммунистической партии, требования партийно-политической целесообразности, порядок принудительного труда и пайково-потребительской уравниловки и т. д.). При нэпе, с сожалением констатирует Рейснер, пришлось «усилить примесь буржуазного права и буржуазной государ­ственности, которые и без того естественно входили в состав со­циалистического правопорядка»3. «Общее» советское право в этих условиях предстает как компромисс трех классовых систем права (пролетарского, крестьянского и буржуазного права). Это «общее» (советское) право периода нэпа он ввиду доминирующей роли пролетарского (социалистического) права также характеризует как «социалистический правопорядок», который включает в себя классовое право трех классов4.

Вся история права — это, по Рейснеру, «история его угаса­ния»5. При коммунизме оно угаснет навсегда.

При всем своеобразии рейснеровской классово-психологической концепции права она в основных и главных своих чертах и под­ходах остается в общих рамках марксистского отношения к праву.

Его классовое перетолкование интуитивного права фактически отвергает основание и суть психологического правопонимания



1 Рейснер МЛ. Право С. 217.

2 Там же. С. 246. Рейснер здесь, видимо, первым использует понятие «социалисти­ческое право». Правда, «социалистическим правом» он при этом именует классовое субъективное пролетарское право, а не «общее» советское право, которое обозна­чается им как «социалистический правопорядок» (см. там же. С. 246, 247)

3 Там же. С. 221.

4 Там же. С. 274.

5 Там же. С. 274.

111


вообще — индивида с его правовой психикой, правовыми притя­заниями, эмоциями и т. д. На примере рейснеровской концепции классовости права хорошо видно, как классовость убивает право.

Право как форма общественного сознания. В 20-е гг. пробле­мам марксистского правопонимания и построения марксистской теории права был посвящен также ряд публикаций И. Разумов­ского'. Уже в его докладе «Социология и право» в ноябре 1923 г. (т. е. до появления книги Пашуканиса) на секции права Коммунисти­ческой академии отмечалось, что марксистская теория права долж­на строиться по аналогии с Марксовой критикой политэкономии.

Для Разумовского (как и для Пашуканиса — с ориентацией на «Капитал») единственно правильный подход к построению марк­систской теории права — это «социологическая и социалистиче­ская критика буржуазной общей теории права»2. При этом он подчеркивает важность теоретико-правовых исследований для правильного и конкретного понимания хода исторического разви­тия, для теории исторического материализма в целом. «Ибо, — замечает он, — вопросы права и связи его с экономической струк­турой общества, послужившие, как известно, в свое время от­правным пунктом для всех дальнейших теоретических построений Маркса, — это основные вопросы марксистской социологии, это лучший пробный камень для проверки и подтверждения основ­ных предпосылок марксистской диалектической методологии»3.

Как идеологическое опосредование (идеологическая форма) классовых материальных (экономических) отношений право, по Разумовскому, — это форма общественного сознания. Он дает следующее общее определение права как идеологического способа и порядка опосредования материальных отношений в классовом обществе: «Порядок общественных отношений, в конечном счете отношений между классами, поскольку он отображается в обще­ственном сознании, исторически неизбежно абстрагируется, отдифференцировывается для этого сознания от своих материаль­ных условий и, объективируясь для него, получает дальнейшее сложное идеологическое развитие в системах «норм»4.

Бросается в глаза отсутствие у Разумовского здесь (да и в других его определениях и характеристиках права) какого-либо признака, специфичного именно для права.

1См., в частности: Разумовский И. Понятие права у Марий и Энгельса // Под знаменем марксизма. 1923. № 2-3; Он же. Проблемы марксистской теории права. М., 1925.

2 Разумовский И. Проблемы марксистской теории права. С. 4.

3 Там же. С. 5.

4 Там же. С. 50.

112


Отмирание «буржуазного права», по Разумовскому, означает «смерть права как идеологии» и переход в коммунистическом обществе «к сознательно регулируемой и сознающей характер своей связи с материальными условиями производства системе общественного поведения»'.

В целом трактовка Разумовским права как идеологического явления в условиях послереволюционной ситуации и диктатуры пролетариата была ориентирована на нэповский вариант проле­тарского использования буржуазного права.

Однако очевидна несостоятельность его интерпретации нэповско­го права в духе положений Маркса и Ленина о буржуазном «равном праве» при коммунизме. Эти разные вещи оказались у него отож­дествленными в силу их одинаковой «идеологизированности», хотя нэповское буржуазное право — это реальность, а буржуазное «равное право» при коммунизме — несбывшееся предсказание. Но данное принципиальное обстоятельство остается вне рамок идеологического толкования Разумовским права как формы об­щественного сознания.

2. Борьба на «правовом фронте»

Конец 20-х и первая половина 30-х гг. (вплоть до совещания 1938 г. по вопросам науки советского государства и права) отме­чены обострением борьбы различных направлений правопонима­ния в советской юридической науке.

Новые установки. Под воздействием партийно-политических решений и установок конца 20-х — начала 30-х гг. о нэпе, кол­лективизации, темпах индустриализации, борьбе против различных «уклонов» и т. д. представители различных направлений право-понимания вносили существенные изменения и коррективы в свои подходы к проблемам права и государства.

Прямая ориентировка на дальнейшую политизацию юриди­ческой науки (в духе тогдашней политической практики и «курса партии» на борьбу против правых и левых, против троцкистов и бухаринцев, против «оппортунизма» и буржуазной идеологии) содержалась уже в установочном докладе Л. Кагановича в Ин­ституте советского строительства и права Коммунистической академии (4 ноября 1929 г.)2.

' Разумовский И. Проблемы марксистской теории права. С. 23.



2 Каганович Л. Двенадцать лет строительства советского государства и борьба с оппортунизмом //Советское государство и революция права. 1930. № 1. С. 8.

113


Не только буржуазные юристы, во и часть коммунистов-государствоведов, по оценке Кагановича, оказались «в плену у старой буржуазной юридической методологии»'. В качестве примера применения «буржуазно-юридического метода» он назвал работу А. Малицкого «Советская конституция»2, где его внимание при­влекли следующие положения: подчиненность всех органов госу­дарственной власти велению закона, т. е. праву, носит название «правового режима», а само государство, проводящее правовой режим, называется «правовым государством»; «советская респуб­лика есть государство правовое, осуществляющее свою деятель­ность в условиях правового режима».

Эти утверждения Малицкого, конечно, явно расходились с реа­лиями диктатуры пролетариата даже в условиях временного и огра­ниченного допущения ряда норм буржуазного права при нэпе. Но Кагановича, разумеется, интересовало не соответствие тех или иных концепций реалиям, а однозначная ориентация всех на апологию диктатуры пролетариата, не ограниченной никакими (в том числе, конечно, и своими, советскими) законами. При этом Каганович весьма откровенно констатировал подлинное место и значение «законов» в условиях пролетарской диктатуры: «Конечно, все это не исключает закона. У нас есть законы Наши законы определяют функции и круг деятельности отдельных органов государственной власти. Но наши законы определяются революционной целесооб­разностью в каждый данный момент»3.

В русле усилившейся борьбы на «правовом фронте» против «буржуазного юридического мировоззрения» каждое из тогдашних направлений правопонимания спешило внести свой вклад в обос­нование практики свертывания нэпа и допущенных при нэпе норм буржуазного права, в оправдание насильственных, антиправовых методов индустриализации и коллективизации, «наступления социализма по всему фронту».

Вслед за выступлением Кагановича передовица «Советского государства и революции права» подчеркнула, что «указания т. Кага­новича должны быть в центре внимания теории государства и права»4. В духе новых установок советское право определялось как «форма политики пролетариата», как «одна из форм политического



1 Каганович Л. Двенадцать лет строительства советского государства и борьба с оппортунизмом //Советское государство и революция права. 1930. № 1. С. 8.

2 Малицкий А. Советская конституция. Харьков, 1924 (2-е изд. —1925 г.). С. 27, 28.

3 Каганович Л. Указ. соч. С. 9.

4 В наступление по всему фронту //Советское государство и революция права. 1930. № 11-12. С.5.

114


воздействия пролетариата»1. Утверждалось, что советское право — «качественно отличное право по сравнению с правом феодальным или буржуазным»2. Вместе с тем с позиций Пашуканиса крити­ковалась концепция «пролетарского права» (подход Стучки и др.) и отвергалась возможность законченной и внутренне согласован­ной юридической системы советского права.

Критике были подвергнуты и другие концепции, в том числе взгляды Л. Резцова и А. Стальгевича.

При этом позиция Резцова была охарактеризована как «нормативистско-идеологическая концепция буржуазного юридического мировоззрения»3. Резцов был одним из критиков теории Пашука­ниса как «рецидива буржуазно-правового индивидуализма», хотя и считал его работу «единственной в советской литературе по­пыткой самостоятельной, теоретически углубленной марксистской трактовки правовой формы»< Резцов обвинял Пашуканиса, в частности, в том, что он игнорирует понятие нормы как «внеш­него авторитетного веления», значение государственной власти в процессе формирования правового отношения, «нормативно-ре­прессивные» характеристики права и т. д5.

Выдавая социалистическое «нормирование» за нормы права («право-норму») при социализме, Резцов, по существу, игнориро­вал специфику правовой нормы и права в целом. Его нормативизму не хватало как раз юридичности. Впрочем, это типичный порок всех направлений советско-позитивистского толкования права как результата властно-принудительного нормотворчества.

В дискуссиях о правопонимании 20—30-х гг. заметную роль играл А. Стальгевич. Сперва он в целом находился под влиянием Меновой концепции Пашуканиса6. В дальнейшем он начал крити­ковать позицию Пашуканиса и поддерживать ряд положений подхода Стучки, хотя и воздерживался от характеристики совет­ского права как пролетарского права7.

1 В наступление по всему фронту //Советское государство и революция права. 1930. №11-12,0.9.

2 Там же.

3 Там же. С. 8.

4 Резцов Л. Правоотношение и право-норма. Теория Пашуканиса как рецидив бур­жуазно-правового индивидуализма // Советское государство и революция права. 1930. №8-9. С. 168.

5 Там же. С. 170-171.

6 Стальгевич А. Пути развития советской правовой мысли. М., 1928. С. 63, 72.

7 См.: Стальгевич А. Основные вопросы марксистской теории права //Советское государство и революция права. 1930. № 7. С. 156-185: № 10. С. 104-122: Он же. Наши ошибки и разногласия // Советское государство и революция права. 1930. №11-12.С.176-188.

115


Особое, новое качество советского права, согласно Стальгевичу, определяется диктатурой пролетариата и социалистической пла­новостью. «Диктатура пролетариата, представляющая неограни­ченную власть пролетариата, — писал он, — в известном смысле и является содержанием революционной законности и советского права, хотя сама диктатура пролетариата к содержанию закон­ности и права не сводится»'.

С этих довольно путаных позиций Стальгевич весьма резко критиковал взгляды не только Пашуканиса, но и многих других юристов (И. Разумовского, М. Рейснера, М. Резунова, А. Ангарова, Як. Бермана, М. Доценко, Е. Коровина, Ф. Корнилова, Э. Понтовича и др.). Особо острые нападки адресовал он Пашуканису, безоснова­тельно приписывая ему идеализм, оппортунизм, защиту взглядов Н. Бухарина и т. д.

В свою очередь, позиция Стальгевича в эти годы была под­вергнута критике Пашуканисом и его сторонниками (Як. Берманом, М. Доценко и др.)2.

В духе представлений Стучки о «пролетарском правее кон­цепцию Пашуканиса (за отрицание «классового начала» и т. д.) отвергал С. Либерман3. Он призывал наряду с психологическими взглядами Рейснера, концепцией социальных функций Гойхбарга, юридическим догматизмом Шретера и др. подвергнуть критике и меновую теорию права Пашуканиса, защищаемую «значительным числом товарищей»4. Право, по его утверждению, вызвано к жизни не отношениями эквивалентного обмена, а «потребностями господ­ства-подчинения одним/классом другого класса»5.

В поисках ответа на усиливающиеся к концу 20-х гг. обвине­ния в адрес его теории (сведение права к буржуазному праву, отрицание «пролетарского права» и лишь словесное признание нового качества советского права, отрыв права от государства, от политики диктатуры пролетариата и т. д.) Пашуканис в духе тог­дашней «самокритики» не только признал ряд недостатков своей позиции, но и, по существу, начал отход от своей концепции

' Стальгевич А. Наши ошибки и разногласия. С. 187.



2 См., в частности: Пашуканис Е. Положение на теоретическом фронте (к некоторым итогам дискуссии) //Советское государство и революция права. 1930. 11-12. С. 25-27; Берман Як. В доспехах вульгарного экономизма //Советское государство и революция права. 1930. № 8-9. С. 139-158; Доценко М. Против схоластики в тео­рии права // Советское государство и революция права. 1930. № 7. С. 136-155.

3 Либерман С. Против сползания на позиции меновой концепции в праве // Советское государство и революция права. 1930. № 8-8. С. 159-167.

4 Там же. С. 159.

5 Там же. С. 162.

116


в сторону отождествления права и политики, толкования права как одной из форм политики или даже как «части политики»'.

Пашуканис полагал, что путь к синтезу его взглядов с позицией Стучки лежит в поисках «такого понимания права, в котором со­четались бы классовое его содержание, классовая его сущность и форма»2.

Что касается Стучки, то общую ситуацию в теории права и в отраслевых науках в конце 1930 г. он характеризовал как кри­зисную ввиду отсутствия единства в понимании права, соответ­ствующего «генеральной линии» на правовом фронте. «У нас, — заметил он, — на основе отдельных (часто вырванных случайно) фраз или опечаток, неверных или сомнительных цитат идут вза­имные обвинения в уклонах и загибах, а собственной генеральной (для нашей правовой работы и борьбы) линии пока что нет. Эта линия должна быть широкой конкретной программой на твердых основах единой платформы»3.

Такая «генеральная линия», по мысли Стучки, должна осно­вываться на «трех китах» марксистской трактовки права: при­знании революционной диалектики, классового характера всякого государства и права и трактовки именно «общественных отношений, а не нормы (статьи закона) как основы права»4.

В порядке «самокритики» Стучка отметил, что он находился «под влиянием буржуазной социологической школы права» в период работы над книгой «Революционная роль права и государства» и при формировании определения понятия права в 1919 г5.

Общетеоретические споры о правопонимании по-своему пре­ломлялись и развивались в отраслевых юридических науках. На I Всесоюзном съезде марксистов-государственников и правовиков (1931) была предпринята попытка выработки некой единой «правильной» позиции и линии (по аналогии с «генеральной ли­нией» в политике) в вопросах правопонимания. Среди участников

' См.: Бюллетень ИКП. 1930. № 8. С. 54-65. Этот новый подход, включая и характе­ристику советского права как «формы политики пролетариата», был зафиксирован и в упомянутой передовице (В наступление по всему фронту) //Советское государ­ство и революция права. 1930. № 11-12. С. 10), отражавшей изменявшуюся пози­цию и Пашуканиса и его сторонников.

2 Пашуканис ЕВ. Положение на теоретическом правовом фронте (к некоторым итогам дискуссии) //Советское государство и революция права. 1930. № 11-12. С. 35.

3 Стучка П. Постановка нашей работы (Проект тезисов платформы) //Советское государство и революция права. 1930. № 11-12. С. 53.

4 Там же. С. 52:

5 См.: Там же.

117


съезда доминировали сторонники Пашуканиса, м резолюция съезда была принята по докладам Пашуканиса и Я. Бермана'.

Как Стучка, так и Пашуканис были охарактеризованы в резо­люции как «виднейшие представители марксистско-ленинской тео­рии права»2. Признание их вклада сочеталось с перечислением ряда недостатков их концепций.

В целом предложенная названным съездом общая позиция но­сила эклектический характер и пыталась соединить несовмести­мые друг с другом представления. Особенно наглядно это про­явилось в том, что авторы резолюции, признавая пролетарскую классовую сущность советского права, в то же время отрицают концепцию «пролетарского права», чтобы как-то спасти доктринальные представления (а заодно и какие-то остатки прежних взглядов Пашуканиса) о буржуазном «равном праве» после проле­тарской революции. Однако и после I съезда марксистов-государ­ственников и правовиков какого-то единого подхода и тем более «генеральной линии» в правопонимании не было. Споры между различными концепциями (и прежде всего — Стучки и Пашука­ниса) продолжались и даже усиливались и ужесточались3.

Концепция «социалистического права». Победа социализма тре­бовала нового осмысления проблем государства и права с учетом постулатов доктрины и реалий практики.

В этих условиях Пашуканисом была выдвинута концепция «социалистического права». Отправляясь от положений о том, что в стране построено в основном «бесклассовое социалистическое общество», он в докладе на теоретической конференции Москов­ского правового института (3 апреля 1936 г.) призвал к разверты­ванию исследований «о роли социалистического государства, о роли социалистического советского права »4.

Все прежние интерпретации Пашуканиса положений Маркса и Ленина о буржуазном «равном праве» при социализме (на первой фазе коммунизма) со всей очевидностью исключали возможность признания «социалистического права». И поэтому он, критикуя ранее другие толкования советского права (как права пролетарского и т. д.),



1 Резолюция 1 Всесоюзного съезда марксистов-государственников и правовиков по докладам Е. Пашуканиса и Я. Бермана //Советское государство и революция права. 1931. №3.С.143-153.

2 Там же. С. 141.

3 См.: Стучка П. Мой путь и мои ошибки //Советское государство и революция права. 1931. № 5-6, С. 67-97; Пашуканис Е. Вынужденный ответ /Там же. С. 98-102; Ангаров А. Отступление с боем // Там же. С. 103-104.

4 Пашуканис Е. Государство и право при социализме //Советское государство. 1936. № 3. С. 4.

118


адресовал своим оппонентам довольно каверзный вопрос: «почему вы не предлагаете назвать это право социалистическим»'?

Теперь же он, открещиваясь от своей прежней позиции, от концепции «буржуазности» всякого права и т. д. как «антимарк­систской путаницы»2, начал толковать советское право как право социалистическое с самого начала его возникновения. «Великая социалистическая Октябрьская революция, — пояснял он, — на­несла удар капиталистической частной собственности и положила начало новой социалистической системе права, В этом основное и главное для понимания советского права, его социалистической сущности как права пролетарского государства»3.

Вместе с «социалистическим правом» Пашуканис уже призна­вал и ранее отвергавшиеся им представления о «системе совет­ского права», о каких-то особых «социалистических правовых понятиях» и т. д.4

Идеи признания и защиты «системы советского социалистиче­ского права», «социалистического правопорядка» и т. д. разви­вались и в последующих публикациях Пашуканиса (вплоть до его ареста и казни в 1937 r.)5.

Сходные представления о «социалистическом праве» были разви­ты и в статье М. Доценко6.

В контексте нового подхода Пашуканис и Доценко стали выда­вать буржуазное «равное право», которое применительно к социа­лизму предсказывали Маркс и Ленин, уже за «социалистическое право». При этом они среди прочего обходили деликатный вопрос: почему же классики допустили такой непростительный промах, назвав социалистическое право буржуазным. Вместо этого Пашу­канис и Доценко обрушились с критикой на всех тех авторов (особенно на Стучку), кто до них не сумел в положениях класси­ков о буржуазном «равном праве» усмотреть право социалистиче­ское и иначе толковал несостоявшееся предсказание, ставшее загад­кой сфинкса для всей марксистско-ленинской теории права.

' Пашуканис Е. Положение на теоретическом правовом фронте //Советское государ­ство и революция права. 1930. № 11-12. С. 41.

2 Пашуканис Е. Государство и право при социализме. С. 8.

3 Там же.

4 Там же. С. 11.

5 См.: Пашуканис Е. Сталинская Конституция и социалистическая законность //Советское государство. 1936. №24. С. 23, 28; Он же. Советское социалистическое право //Большевик. 1936. № 22. С. 20-32.

6 См.: Доценко М. Советское социалистическое право //Советское государство. 1936. № 3. С. 30.

119


Концепция «социалистического права» была в условиях победы социализма (на путях насильственной коллективизации, ликви­дации кулачества и вообще «капиталистических элементов» в го­роде и деревне и, в ковочном счете, полной социализации средств производства в стране) естественным продолжением представлений о наличии какого-то небуржуазного (пролетарского, советского) права.

3. Официальное «правопонимание» (Совещание 1938 г.)

В истории советской юридической науки особое место зани­мает I Совещание по вопросам науки советского государства и права (16—19 июля 1938 г.). Его организатором и дирижером был подручный Сталина на «правовом фронте» А.Я. Вышинский, тог­дашний директор Института права и одновременно Генеральный прокурор СССР — одна из гнуснейших фигур во всей советской истории.

Совещанию был придан всесоюзный характер, и в его работе участвовало около 600 научных работников, преподавателей,. практиков из различных регионов страны.

Цели и задачи Совещания состояли в том, чтобы в духе по­требностей репрессивной практики тоталитаризма утвердить еди­ную общеобязательную «единственно верную» марксистско-ленин-скую, сталинско-большевистскую линию («генеральную линию») в юридической науке и с этих позиций переоценить и отвергнуть все направления, подходы и концепции советских юристов пред­шествующего периода, как «враждебные» и «антисоветские».

В тезисах, длинном утановочном докладе и заключительном слове Вышинского на Совещании 1938 г., в выступлениях участ­ников прений основное внимание было уделено «разоблачению» положений «троцкистско-бухаринской банды во главе с Пашука-нисом, Крыленко и рядом других изменников»', вопросам нового общего определения права и вытекающим отсюда задачам теории государства и права и отраслевых юридических дисциплин.

В первоначальных тезисах к докладу Вышинского (и в его устном докладе) формулировка нового общего определения вы­глядела так: «Право — совокупность правил поведения, устано­вленных государственной властью, как властью господствующего

1 Вышинский А. Основные задачи науки советского социалистического права //В кн.: Основные задачи науки советского социалистического права. М., 1938. С. 8.

120


в обществе класса, а также санкционированных государственной властью обычаев и правил общежития, осуществляемых в прину­дительном порядке при помощи государственного аппарата в це­лях охраны, закрепления и развития общественных отношений и порядков, выгодных и угодных господствующему классу»'.

В письменном же тексте доклада Вышинского и в одобренных Совещанием тезисах его доклада формулировка общего опреде­ления права дана в следующей «окончательной редакции в соот­ветствии с решением Совещания»: «Право — совокупность правил поведения, выражающих волю господствующего класса, устано­вленных в законодательном порядке, а также обычаев и правил общежития, санкционированных государственной властью, при­менение которых обеспечивается принудительной силой госу­дарства в целях охраны, закрепления и развития общественных отношений и порядков, выгодных и угодных господствующему классу»2.

В первоначальных тезисах и в докладе Вышинского отсут­ствовало определение советского права, но признавалась примени­мость этого общего определения и к советскому праву. В оконча­тельной же редакции тезисов доклада Вышинского, одобренных Совещанием, дается следующее определение советского права:

«Советское право есть совокупность правил поведения, установлен­ных в законодательном порядке властью трудящихся, выражающих их волю и применение которых обеспечивается всей принуди­тельной силой социалистического государства в целях защиты, закрепления и развития отношений и порядков, выгодных и угодных трудящимся, полного и окончательного уничтожения капитализма и его пережитков в экономике, быту и сознании людей, построения коммунистического общества»3.

Участники Совещания в своих замечаниях и уточнениях к выдвинутому Вышинским общему определению в принципе не вышли за рамки предложенного типа правопонимания. Их пред­ложения (при одобрении в целом и по существу) касались внут-ритипологических уточнений, изменений формулировок и т. д.

Определение права, предложенное Вышинским и единогласно одобренное Совещанием 1938 г., вошло в советскую литературу как «нормативный» (а затем и «(узконормативный») подход к праву.

По своему типу «правопонимание», предложенное Вышинским и принятое Совещанием, условно говоря, является позитивистским,

' Тезисы доклада т. А.Я. Вышинского. М., 1938. С. 6.



2 Основные задачи науки советского социалистического права. С. 37,183.

3 Там же. С. 183.

121


поскольку — с точки зрения традиционного критерия различения и соотношения «права и закона» — в его основе лежит отождествле­ние «права» и «законодательства» («действующего», «позитивного» права, обобщенно — «закона»). Такое отождествление прямо и откровенно признавалось и утверждалось Вышинским. «Право, — подчеркивал он, — совокупность или система правил (законов), имеющих своим назначением заботу о подчинении членов общества «общим условиям производства и обмена», т. е. о подчинении гос­подствующим в данном обществе классовым интересам»'.

Условность квалификации подхода Вышинского как позити­вистского обусловлена, в частности, тем, что данный подход — это, по существу, не юридический позитивизм, а, напротив, «пози­тивизм» (наличные, т. е. позитивно данные официальные акты, «правила», «нормы») антиюридический. Фактически за «право» здесь выдаются неправовые официальные властно-приказные правила («нормы»). Юридико-позитивистская конструкция исполь­зуется с целью создания видимости наличия права там, где его нет и быть не может.

Приказное «правопонимание», одобренное «с подачи» Вышинского Совещанием 1938 г., стало на долгие годы официальной общеобя­зательной установкой для всех.

И в общетеоретических работах, и в области отраслевых юриди­ческих дисциплин почти дословно повторялась (в той или иной ре­дакции) дефиниция Вышинского, воспроизводились все основные положения соответствующих подходов к праву и государству.

Этот тип понимания, определения и трактовки «права», по существу, сохранился и после того, как с начала 60-х гг. по ана­логии с «советским социалистическим общенародным государ­ством» стали говорить о «советском социалистическом общена­родном праве». И в условиях декларированного перехода к «обще­народному государству и праву» в советской юридической науке, за очень редким исключением, продолжали господствовать слегка словесно модернизированные, но по существу прежние представ­ления о праве вообще и советском социалистическом праве как совокупности (или системе) правил поведения (норм), устано­вленных государством и обеспеченных его принуждением.

Позитивное отношение к «правопониманию» 1938 г. присут­ствует и в ряде работ времен перестройки.

' Основные задачи науки советского социалистического права. С. 170.

122


4. Новые подходы к праву

«Широкий» подход к праву. Уже с середины 50-х гг., в обста­новке определенного смягчения политического режима и идеоло­гической ситуации в стране, некоторые юристы старшего поколе­ния воспользовались появившейся возможностью отмежеваться от определения права 1938 г., начали критику позиций Вышин­ского и предложили свое понимание и определение социалисти­ческого права'.

В противовес «узконормативному» определению права было предложено понимание права как единства правовой нормы и правоотношения (С.Ф. Кечекьян, А.А. Пионтковский) или как единства правовой нормы, правоотношения и правосознания (Я.Ф. Миколенко).

При этом правоотношение (и связанное с ним субъективное право — в трактовках Кечекьяна и Пионтковского) и соответ­ственно правоотношение и правосознание (Миколенко) предстают как реализация и результат действия «правовой нормы», произ­водные от нее формы и проявления права. Исходный и опреде­ляющий характер «правовой нормы», т. е. нормативность права в смысле определения 1938 г. и последующей «официальной» традиции, следовательно, продолжали признаваться, но эту нор­мативность предлагалось дополнить моментами ее осуществления в жизни.

Таким образом, трактовка проблемы «социалистического права» (у Кечекьяна, Пионтковского и др.), как и в определении права 1938 г., исходит (сознательно или по недоразумению — другой вопрос!) из некорректной и неадекватной неправовым реалиям социализма презумпции о наличии «правовой нормы» там, где ее нет и не может быть. В таком допущении — суть дела, сердцевина и так называемого «узконормативного» правопонимания Вышинского (и его последователей) и так называемого более «широкого» пра­вопонимания в трактовках Кечекьяна, Пионтковского, Миколенко и других авторов, предлагающих «правовую норму» (а на самом деле — норму неправового законодательства) дополнить ее производными (формами ее реализации): «правоотношением», «правосознанием».

' См.: Кечекьян С.Ф. Нормы права и правоотношения //Советское государство и право. 1955. № 2; Он же. Правоотношения в социалистическом обществе. М 1958 Пионтковский А.Л. Некоторые вопросы общей теории государства и права //Советское государство и право. 1956. № 1; Миколенко Я.Ф. Право и формы его проявления //Советское государство и право. 1965. № 7.

123

В целом полемика представителей «широкого» понимания права против сторонников «узконормативного» подхода носила неприн­ципиальный характер, поскольку в фактически неправовой си­туации оба направления в одинаковой мере базировались на априорной предпосылке о наличии «советского социалистического права», под которым имелось в виду неправовое советское законода­тельство. «Расширение» здесь «узких» мест сути дела не меняет.



Вместе с тем следует отметить, что появление «широкого» подхода к пониманию права стало позитивным событием'. Своей критикой определения права 1938 г. сторонники «широкого» под­хода нарушили сложившееся единомыслие официального «правопонимания».

Различение права и закона и либертарная концепция права. В 60-е и особенно в 70—80-е гг. «узконормативный» подход по­степенно (в том числе и под влиянием новых трактовок права) терял свое прежнее значение и позиции. Заметно активизировался отход от официального «правопонимания». Это особенно отчетли­во проявилось на проведенном журналом «Советское государство и право» заседании «Круглого стола» по теме «О понимании со­ветского права», где в ходе острых дискуссий большая группа ученых подвергла критике прежнее понимание права и выступила с обоснованием иных трактовок права2.

Мы уже отмечали, что, несмотря на все расхождения между «узконормативным» и «широким» подходами, оба подхода в ко­нечном счете отождествляют право и закон, так что наличие «советского социалистического права» для сторонников обоих подходов подразумевается и предполагается уже самим фактом существования советского законодательства. Тайна родства обоих подходов, скрытая под верой в иллюзии исторического масштаба, — в трактовке антиправового тоталитарного законодательства в ка­честве «социалистического права». Некритический, апологетический позитивизм, присущий обоим подходам, исключал саму возможность различения, сопоставления, а тем более противопоставления права и законодательства.

Между тем для выяснения и критики неправового характера так называемого «социалистического права» и законодательства, определения путей движения от неправового социализма к пра­вовому строю, к правовому государству и правовому закону



1 См.: Лукашева ЕЛ. Общая теория права и многоаспектный анализ правовых явлений //Советское государство и право. 1975. 4. С. 29-36.

2 См.: Советское государство и право. 1979. 7, 8.

124


принципиально важное значение имело именно различение права и закона и анализ с этих позиций сложившейся ситуации. В этом контексте нами была выдвинута концепция различения права и закона, обосновывающая понимание права как всеобщей формы и равной нормы (меры) свободы индивидов'. Эту юридическую кон­цепцию правопонимания можно назвать либеральной или либертарной (юридико-либертарной) концепцией, поскольку право (и присущий ему принцип формального равенства) трактуется в ней как необходимая форма выражения и бытия свободы людей.

Неправовые реалии социализма в сочетании с установкой на продвижение к неправовому коммунизму полностью лишали об­щество, его идеологов и теоретиков всякой правовой перспективы развития, движения к какому-нибудь варианту постсоциалисти­ческого права, правового закона и правовой государственности.

Либертарная концепция права и закона, напротив, выражает как раз правовую перспективу развития от наличного (неправового) со­циализма к будущему правовому строю. Право, подразумеваемое либертарным правопониманием, — это выражение смысла и принципа правовой свободы и, следовательно, отличительной осо­бенности всякого права, т. е. это лишь необходимый минимум права, то, без чего нет и не может быть права вообще.

С позиций такого либертарного правопонимания, которое яв­ляется именно строго юридическим подходом (и вообще мини­мальным требованием любого собственно юридического подхода), ясно, что законодательство при социализме — это неправовое законодательство; соответственно и у «социалистического права» отсутствует минимально необходимое качество права, представ­ленное в правовом принципе формального равенства и свободы индивидов.

Однако такая констатация вовсе не означает, будто согласно либертарной концепции правопонимания при социализме в разли­чении и противостоянии с неправовым законодательством (и не­правом) фактически имеется, но не признается какое-то другое, реально наличное «настоящее» право. Иначе говоря, либертарная концепция отнюдь не является каким-то приноровленным к усло­виям социализма и модифицированным вариантом естественного права в его соотношении с позитивным социалистическим законода­тельством («социалистическим правом»). Поэтому данная концепция

' См., в частности: Нерсесянц B.C. Различение и соотношение права и закона как междисциплинарная проблема //Вопросы философии права М., 1973; Он же. Право и закон. М., 1983; Он же. Право и закон: их различение и соотношение //Вопросы философии. 1988. № 5.

125

не подразумевает присущего естественно-правовым представлениям дуализма одновременно действующих систем «правильного» (иде­ального, должного, естественного и т. д.) и «неправильного» права.



На самом деле при социализме (также и согласно либертарной концепции) фактически есть и действует (причем так, как оно и мо­жет действовать) лишь так называемое «социалистическое право» (т. е. советское законодательство), которое не только не является правом, но и (с учетом объективных реалий социализма) не может быть таковым.

Существенный момент либертарного правопонимания состоит в том, что с позиций такого подхода можно выявить те объек­тивные условия, при которых вообще возможно право. Это же позволяет показать, что для наличия права нужны такие усло­вия, которые объективно не согласуемы с социализмом и отри­цаются им. Именно здесь коренятся определяющие объективные причины отсутствия и невозможности «социалистического права», а не в чьих-то субъективных установках и противодействиях.

Конечно, констатируя неправовой характер «социалистического права» и законодательства, либертарная концепция правопони­мания осуществляла определенную критическую функцию по отношению к сложившейся регулятивной ситуации. Но это для данной концепции, как, впрочем, и для любой научной теории, не цель и не самое важное. Главная и основная ее функция — объ­яснительная, познавательная. И в этом плане она ориентирована на выяснение тех отношений и условий, которые объективно необходимы для наличия и действия права. Анализ таких право-образующих условий свидетельствует о необходимости выхода за социально-исторические рамки социализма как правоотрицаю-щего переходного строя. Вместе с тем данная юридико-ли-бертарная концепция правопонимания позволяет выявить и оха­рактеризовать логику и перспективы постсоциалистического пути к праву в общем контексте всемирно-исторического прогресса свободы, равенства и права.

Интерес к концепции различения права и закона, к идее пра­вовой свободы и т. д. заметно усилился (и не только в юриди­ческой науке', но и в массовой печати) в условиях перестройки и особенно в 90-е гг., когда стали возможны первые реальные шаги в сторону права и правовой государственности. Вместе с тем



1 Освещение этих вопросов в связи с проблематикой правового государства. См.: Четверннн ВЛ. Демократическое конституционное государство: введение в теорию. М.,1993.

126


во все большей мере становилось ясно, что предстоящие преобра­зования — это во многом, по своей сути, движение от неправового строя к свободе и праву и что, следовательно, подобные преобра­зования не стыкуются с произвольными властно-приказными представлениями о праве и их можно осмыслить и осуществить лишь с позиций нового правопонимания, включающего в себя свободу и равенство индивидов и ориентированного на дальней­шее развитие достижений и ценностей общецивилизационного прогресса свободы и права.

Глава IV


ДИЛЕММА ПОСТСОЦИАЛИЗМА

1. Версия конца Истории:

капитализм как будущность социализма?

ХХ век — время практической реализации и проверки социалистической идеи, одной из самых фундамен­тальных и влиятельных во всей истории челове­чества. Теперь, к концу века, по Европе уже бродит призрак постсоциализма. Но нынешние попытки освободиться от социа­лизма, скорее, смахивают на неподготовленный побег, чем на продуманное движение в историческом времени и пространстве.

Между тем повсеместно становится все более очевидным, что проблему постсоциализма волевым выбором «хорошего» будущего не решить. Ключевой вопрос — куда и как можно и нужно идти после социализма — остается открытым.

Конечно, в самом общем виде ясно, что та или иная концепция постсоциализма зависит от того, как понимается и трактуется сам социализм, практически сложившийся в России и в ряде других стран (в меру уничтожения там частной собственности и социа­лизации средств производства).

Вместе с тем можно сказать, что только постсоциализм выявит подлинную природу и суть предшествующего социализма, его действительное место и значение в историческом процессе. Смысл нашего социалистического прошлого объективно-исторически опре­делится тем или иным вариантом возможного для нас постсоциа­листического будущего.

Ведь будущее — это всегда какой-то итог и резюме всего предшествующего развития. В смысле прошлого и настоящего объективно можно судить лишь по зрелым результатам буду­щего. Как сказано в Евангелии, «по плодам их узнаете их».

Причем характер постсоциалистического строя во многом определит и обозначит направление развития всей последующей истории. Отсюда и существенное значение той или иной концепции постсоциализма для понимания, трактовки и оценки как социа­лизма, так и исторического процесса в целом.

Здесь мы имеем дело с диалектикой всемирной истории. И логику движения от социализма к постсоциализму можно

128

адекватно уяснить лишь в контексте всемирно-исторического прогресса свободы и права.



Сегодня мы живем в редкое время — время обновления как самой истории, так и ее понимания. Современный кризис со­циализма обозначил начало нового большого поворота в ходе все­мирной истории. В такие эпохи появляется объективная возмож­ность мысленно заглянуть за предстоящий исторический поворот и благодаря такому новому видению будущего по-новому оценить прошлое и настоящее.

Сова Минервы, говорил Гегель, начинает свой полет в сумерки — во времена, когда на смену старому строю идет новый.

В конкретно-историческом плане для Гегеля речь шла о пре­одолении «старого режима» и победе нового строя, основанного на частной собственности и признании формально-правового равен­ства всех, т. е. о переходе от феодализма к капитализму. Для него всемирная история как прогресс свободы, по существу, кончается этим (капиталистическим) строем, поскольку, согласно его концеп­ции, уже невозможно ничего принципиально нового в развитии и формообразованиях свободы (сверх свободной частной собствен­ности, всеобщего формально-правового равенства и соответствующих им гражданского общества и правовой организации государства).

В условиях современного развала социализма идея конца ис­тории (в русле гегелевской ее трактовки) получила как бы прак­тическое подтверждение и вместе с тем новое дыхание'.

Концепция буржуазного, капиталистического конца истории и исторического прогресса была в эпоху Гегеля естественным и не­обходимым следствием последовательного признания и защиты принципа формального равенства индивидов, без которого не­возможны вообще право, индивидуальная свобода, собствен­ность и т. д. Если свобода возможна лишь в правовой форме, а право предполагает формальное равенство индивидов (и соответственно — их неравенство во владении собственностью, т. е. частную собст­венность), то отсюда Гегель для своего времени верно заключал, что предел свободы, ее высшая и последняя ступень в истори­ческом развитии (и в этом смысле — «конец истории») — это всеобщее формально-правовое равенство, признание которого как

' Этим обусловлено и широкое распространение статьи Ф. Фукуямы, который (со ссылкой на Гегеля и неогегельянца Кожева) дает гегельянское «добро» нынеш­нему процессу капитализации социализма и в целом капиталистическому (в духе, как говорят, современного западного либерального, рыночного и т. д. строя) концу мировой истории и человеческой цивилизации. См.: Фукуяма Френсис. Конец истории? //Вопросы философии. 1990. № 3. С. 134-148.

129

раз и характерно для капитализма. Поэтому здесь, по существу, и остановилась гегелевская диалектика исторического прогресса свободы и права.



Примечательно, что и согласно марксизму присущие капита­лизму формы свободы (формальное равенство и свобода индивидов, частная собственность, гражданское общество и правовое госу­дарство) — последняя ступень в историческом прогрессе права (а именно — буржуазного права как наиболее развитого и исто­рически последнего типа права, согласно марксизму): после капи­тализма (т. е. при коммунизме) право и государство «отмирают», частная (и любая индивидуализированная) собственность на средства производства, «буржуазный индивидуализм» и т. д. отрицаются.

Принципиальная разница здесь в том, что для Гегеля капита­лизм — вершина исторического прогресса, а для марксизма и коммунистической идеологии — лишь последняя ступень в «предистории» человечества, настоящая история которого, по марк­систской версии, начнется с уничтожения капитализма и кончится «полным коммунизмом». Если Гегель отвергал коммунистическое по своей сути требование «фактического равенства» (равенство во владении собственностью и т. п.) из-за несовместимости такого «фактического равенства» с формальным равенством (т.е. с прин­ципом права и свободы), то коммунистическая доктрина и практика, напротив, отвергают принцип формального равенства (а следова­тельно, право, свободу, собственность индивидов и т. д.) ввиду его несоответствия требованию «фактического равенства».

И Гегель, и Маркс — при всем радикальном различии их позиций — одинаково отрицали дальнейший прогресс права, саму возможность послебуржуазного типа права, т. е. возможность раз­вития правовой формы свободы, появления более содержательной формы права, новой формы права, выражающей большую меру свободы индивидов, более высокую ее ступень.

Поскольку для Гегеля прогресс свободы в социальной истории в принципе возможен лишь в правовой форме, лишь как прогресс права (и государства как правового института), он и связывал конец истории с уже достигнутым (буржуазным) типом права.

В каком же соотношении находятся эти версии «конца истории» и в целом проблема исторического прогресса свободы и права с учетом последующей истории и практического опыта социализма?

Фундаментальный факт всемирно-исторического смысла и зна­чения состоит в том, что с учетом самих существенных критериев

130

(социальных, экономических, правовых, политических, моральных и т. д.) известный нам по практическому опыту XX в. социализм (социализм «советского образца», социализм в духе марксистско-ленинского учения) — это логически и практически единст­венно возможный пролетарский, небуржуазный (противополож­ный капитализму и всем частнособственническим обществам и радикально их отрицающий), а потому самый настоящий, под­линный, реальный социализм.



Социализм — переходный строй. Предполагалось, что уничто­жение экономического неравенства капитализма и создание со­циалистической собственности будут означать движение к ком­мунизму. Но в реальной истории это не подтвердилось. Хотя максимум того, что вообще можно реально сделать в направлении социализации и коммунизации собственности и жизни, уже давно сделано.

Между тем в историческом движении от неравенства к ра­венству социализм действительно занимает промежуточное, пе­реходное положение. Дело в том, что отсутствие экономического неравенства как принцип социализма — это лишь отрицание предшествующего экономического неравенства, но не утвержде­ние какого-то нового типа равенства. Сложилось межеумочное состояние «наличия отсутствия».

Конечно, отрицание прежнего неравенства — необходимый момент для перехода к новому, большему равенству, но момент еще негативный. Вслед за таким отрицательным моментом необ­ходимо и завершение — позитивный момент, достижение и утверждение нового равенства, т. е. абсолютно необходимой исходной базы для нового права.

Негативный характер принципа социализма обусловлен в ко­нечном счете тем, что социалистическая собственность (т. е. базис всего социализма) — это лишь последовательное и всеохваты­вающее отрицание частной собственности на средства производ­ства. Этот негативный принцип исключает возможность правового равенства и права в целом, правовой защиты людей, правовых гарантий и т. д.

С негативным характером принципа социализма и, следова­тельно, с отсутствием при социализме базиса для права связаны в конечном счете беспрецедентные трудности процесса возникно­вения и утверждения социализма. Социализм демонстрирует му­чительную диалектику исторического прогресса: общество, пре­одолев ценой огромных жертв предшествующее экономическое

131


неравенство, стало пленником своих достижений (отрицание эконо­мического неравенства) и в ожидании мифологического коммунизма застряло на негативной стадии социально-исторического развития.

Главная проблема постсоциализма связана с тем или иным от­ветом на вопрос о том, куда и как можно идти дальше от социа­листического принципа отсутствия экономического неравенства — назад, к восстановлению экономического неравенства (т. е. частной собственности, буржуазного права и т. д.) или вперед, к новому, большему равенству в экономике, праве и т. д.

Историческая миссия социализма полностью исчерпана социа­лизацией всех средств производства: отрицанием частной собст­венности и созданием социалистической собственности. Но вопреки предсказаниям этот строй не стал ступенью и дорогой к обещан­ному «полному коммунизму». Об этом убедительно свидетельст­вует безуспешность попыток совершенствования социализма на собственной основе, т. е. на базе господства социалистической

собственности.

Но заблокированным оказывается и возвратный путь от социализма к капитализму, к господству частной собственности, к деле­нию общества на собственников и несобственников, к экономи­ческой зависимости многих несобственников от немногих собственников. Социалистическая собственность, принадлежащая «всем вместе», по сути своей отрицает ее преобразование в частную собственность лишь некоторых, только меньшинства общества. А частная собственность на средства производства по природе своей такова, что она может быть лишь у некоторых, но не у всех членов общества.

Сложность нашего пути к настоящей собственности (а вместе с тем — к праву, свободе и т, д.) состоит в том, что от обезличен­ной социалистической собственности необходимо перейти к инди­вид уализиррванной собственности, но вместе с тем это не может быть возвратом к частной собственности.

В силу частнособственнической основы всякого до сих пор из­вестного права получается, казалось бы, совершенно тупиковая и неразрешимая ситуация: с одной стороны, жизненно необходимо от неправового, тоталитарного социализма перейти к правовому строю, но, с другой стороны, всякое движение в направлении к праву может вести лишь к частнособственническим отношениям. На этом тупиковом пути к праву (и всему остальному, что связа­но с правом и невозможно в условиях бесправия) оказались пока что и мероприятия по преобразованию социализма в капитализм.

132


Здесь, кстати говоря, коренятся глубинные причины неудач мно­голетних попыток осуществить их.

Но если невозможно просто вернуться к буржуазному праву и частной собственности, то к какому же тогда праву и к какой соб­ственности вообще можно идти от социализма?

Этот вопрос можно сформулировать и по-другому. Возможно ли такое право, которое признавало бы принцип всеобщего фор­мального равенства (т. е. необходимый принцип всякого права, права вообще) и вместе с тем не было бы буржуазным правом? С данным вопросом неразрывно связан и другой вопрос: возможна ли такая индивидуализированная собственность на средства производ­ства, которая вместе с тем не была бы частной собственностью?

Положительные ответы на эти вопросы означали бы преодоле­ние представлений о капитализме как «конце истории», принци­пиальную возможность (при наличии соответствующих объек­тивных условий) послебуржуазного прогресса свободы, права, собственности и т. д. и вместе с тем небуржуазные ориентиры и перспективы для постсоциалистического строя.

В последующем изложении мы как раз и попытаемся просле­дить логику исторического пути от капитализма и буржуазного права через антиправовой социализм к небуржуазному постсо­циалистическому праву.

2. Цивилизм и цивилитарное право

История социалистической собственности (и определяемого ею социализма в его «базисных» и «надстроечных» характеристиках) показывает, что она может возникнуть и утвердиться лишь вне­экономическим и внеправовым путем, а, чтобы общество нор­мально и эффективно функционировало, необходимо прямо противоположное — экономические и правовые формы, т. е. индивидуа­лизация и персонификация уже социализированной собственности, ее преобразование в настоящую собственность, ее возвращение к реальным и конкретным людям. Таково главное внутреннее про­тиворечие социалистической собственности и социализма в целом, в принципе не разрешимое в рамках социализма.

Преодоление социализма и переход к постсоциализму предпо­лагает ту или иную форму десоциализации сложившейся социа­листической собственности — исходной основы, сути и главного итога всего предшествующего социализма.

Успех таких преобразований зависит в конечном счете от учета общественной природы социалистической собственности,

133


того принципиального обстоятельства, что она является достоянием не государства, не политической власти и должностных лиц, а об­щества, народа, всех людей — «всех вместе, никого в отдельности».

В силу своей антиприватной, общественной природы социа­лизм и социалистическая собственность исключают чьи-либо привилегии на частную собственность, право некоторых стать собственниками за счет всех остальных.

Если настало время преодоления социализма (а такое время действительно настало), то следует исходить из того, что все граждане — в равной мере и с равным правом наследники со­циалистической собственности. Поэтому единственно справедливым и исторически перспективным способом разрешения назревшей необходимости преобразования социалистической собственности является ее всеобщая, полная и бесплатная индивидуализация, в результате которой каждый гражданин будет наделен реальным субъективным правом на одинаковую долю от всей десоциализи-руемой собственности.

Преобразование собственности «всех вместе» в равную граж­данскую собственность каждого в отдельности ознаменует собой переход от социализма к исторически новой ступени развития — к новому строю, где у каждого гражданина будет уже приобре­тенное, реальное и неотчуждаемое субъективное право на мини­мум собственности. Это и будет абсолютно справедливой для всех и каждого своеобразной «наследственной долей» от социалисти­ческой собственности. Причем за каждым гражданином будет признано право на любую другую собственность сверх граждан­ской собственности как общего минимума. Новый, послесоциалистический строй с такой гражданской (цивильной, цивилитарной) собственностью можно в отличие от капитализма и социализма на­звать цивилизмом', цивилитарным строем (от латинского «civis» — гражданин).

Такой переход от социалистической собственности к гражданской собственности, например применительно к Российской Федера­ции, можно выразить в следующей юридико-нормативной (точнее говоря, юридико-нормографической) форме:

1. Вся социалистическая собственность в Российской Федера­ции бесплатно индивидуализируется в пользу всех граждан по принципу равного права каждого гражданина на гражданскую



1 Подробнее см.: Нерсесянц B.C. Наш путь к праву. От социализма к цивилизму. М„ 1992; Он же. Продолжение истории: от социализма к цивилизму //Вопросы философии. 1993. № 4.

134


собственность — одинаковую долю от всей преобразуемой социа­листической собственности.

2. В соответствии с такой десоциализацией социалистической собственности все ее объекты становятся объектами общей собст­венности всех граждан как равных сособственников, владельцев равных индивидуализированных долей собственности в рамках данной общей собственности.

3. Гражданская собственность у всех, без исключения, граждан одинакова. Арифметический размер доли каждого гражданина-сособственника в общей собственности всех граждан с учетом числа граждан Российской Федерации, тенденций в динамике народо­населения и необходимости создания резервного фонда гражданской собственности устанавливается в виде 1/160 000 000 доли общей собственности всех граждан.

Размер гражданской собственности с учетом изменений числа граждан и других обстоятельств определяется через каждые 5 лет. Изменения в объектах общей собственности граждан не влечет изменения самого арифметического размера гражданской собственности.

4. Юридический статус и титул каждого гражданина в качестве субъекта гражданской собственности официально удостоверяется надлежащим правовым документом о праве собственности.

5. Право на гражданскую собственность носит личный и неот­чуждаемый характер. Ни один гражданин не может быть лишен права на гражданскую собственность. Гражданская собственность отдельных граждан не подлежит изъятию из общей собствен­ности всех граждан.

6. Для каждого гражданина открывается личный счет граж­данской собственности, на который в централизованном порядке поступает равная для всех доля от всех доходов, полученных от об­щей собственности всех граждан в результате всех форм рыночно-хозяйственного использования объектов этой собственности.

В порядке пояснений к приведенным положениям следует от­метить, что в них речь идет о бесплатной индивидуализации всей социалистической собственности, т. е. всех ее форм и всей ее массы Это, в частности, означает последовательное отрицание как претен­зий государства (т. е. системы государственных органов и отдельных ее звеньев) на социалистическую собственность, так и, следователь­но, его права на долю в десоциализируемой собственности.

За государством признается лишь право на налоги, но не на доходы от объектов десоциализируемой собственности. Объекты

135


(здания/техника и т. д.), необходимые для нормального функцио­нирования государственных органов, первоначально должны быть предоставлены из фонда общей собственности граждан в бес­платное пользование, но не в собственность государства. В даль­нейшем (с учетом состояния государственной казны и т. д.) воз­можен переход и на платный режим пользования подобными объектами. Кроме того, государство (и его органы) может, как и любое другое юридическое лицо в условиях рыночной экономики, на общих для всех условиях арендовать, приобретать в собствен­ность и т. д. любой объект, находящийся в товарно-денежном обороте.

Полное отделение государства от узурпированной социалисти­ческой собственности является необходимым условием для фор­мирования свободных собственников и свободного рынка, настоя­щих экономических и правовых отношений, независимого, от поли­тической власти гражданского общества и формирования на та­кой основе правовой государственности. Обществу с гражданской собственностью нужно и соответствующее его сути, целям и инте­ресам государство. И не общество должно приноровляться к госу­дарству, а государство — к обществу и потребностям его членов.

Поскольку арифметический размер доли каждого гражданина в общей собственности зависит от общего числа всех граждан, то применительно к Российской Федерации на сегодня этот размер равняется около 1/150 000 000 доли общей собственности. Завы­шение числа граждан на 10 млн. продиктовано задачами обеспе­чения стабильности этой доли (скажем, в течение 5 лет) и фор­мирования необходимого резервного фонда. Но, разумеется, размер доли можно определить и на более короткие сроки (допустим, на 1 год) — в этом случае величина доли будет, конечно, больше, а резервный фонд меньше.

Юридически говоря, гражданская собственность — это иде­альная доля каждого сособственника в общей собственности всех граждан. Каково действительное содержание такой идеальной доли, покажет лишь рынок — по мере вовлечения объектов этой общей собственности в товарно-денежные отношения. Фактиче­ски владелец гражданской собственности будет получать лишь соответствующую его идеальной доле часть денежных доходов от объектов общей собственности. Эти денежные поступления на специальные счета каждого юридически можно обозначить как реальную долю владельца гражданской собственности, которой он может распоряжаться по своему усмотрению.

136

Сама же гражданская собственность в виде идеальной доли по природе своей не может быть изъята из общей собственности и не может быть предметом какой-либо сделки. Она носит персонально определенный, неотчуждаемый характер и принадлежит гражда­нину от рождения до смерти. Будущие новые граждане (из числа тех, кто родится или получит гражданство по иным основаниям), как и все прежние граждане, будут иметь одинаковое право на равную гражданскую собственность.



Неотчуждаемое право на гражданскую собственность — это, следовательно, не естественное право каждого человека, а соци­ально-политическое по своему смыслу прижизненное, личное, субъективное право каждого гражданина.

Равенство в собственности ограничено пределами ранее социа­лизированных средств производства и возможно лишь как право на равную гражданскую собственность. В концепции равной граж­данской собственности речь, таким образом, идет именно о при­знании и закреплении права каждого на равную долю в десоциа-лизируемой собственности, а вовсе не о вульгарном физическом делении поровну между гражданами самих объектов социалисти­ческой собственности, что, помимо всего прочего, в принципе не­возможно, поскольку равенство вообще (в том числе и в отноше­ниях собственности) возможно лишь в правовой форме.

Такое равное право на одинаковую гражданскую собственность можно получить лишь после социализма — в правовой форме десоциализации уже наличной социалистической собственности. Поэтому, например, взгляды Платона (в «Законах»), Руссо и других эгалитаристов о фактически равной собственности всех выража­ют неразвитые представления о природе собственности, права, равенства и свободы. С этим связан и антиправовой, антилибертарный характер их утопий. К тому же фактически равная собст­венность для них — искомый идеал и конец развития, тогда как равное право на гражданскую собственность предполагает допу­щение и развитие (сверх этого минимума собственности) также и всех других видов собственности, т. е. возможность и необходи­мость на базе равной гражданской собственности имущественных различий.

Признание гражданской собственности открывает дорогу для любого экономически целесообразного варианта платной привати­зации объектов общей собственности граждан и их вовлечения в товарно-денежные отношения. Это будет в интересах каждого владельца гражданской собственности, поскольку их доходы

137

(денежные поступления на их счета) будут напрямую зависеть от интенсивности такого товарно-денежного оборота. На этой основе естественным образом сформируется то необходимое общественное согласие переходу к рынку, которое недостижимо при нынешней приватизации, осуществляемой в ущерб интересам значительной части общества.



В принципе после признания гражданской собственности к приватизации могут быть допущены все объекты общей соб­ственности граждан (включая и землю), за исключением объектов общенационального значения. При этом определенная часть неко­торых из допущенных к обороту объектов (например, часть зем­ли, полезных ископаемых и т. д.) должна оставаться в общей соб­ственности граждан, т. е. не продаваться, а, скажем, сдаваться в аренду, наем и т. д. Иначе говоря, в общей собственности всех граждан должна оставаться определенная часть наиболее ценных объектов, необходимая и достаточная для экономически эффек­тивного и результативного функционирования исходной кон­струкции гражданской собственности. Распродажа всех объектов общей собственности граждан и, следовательно, преобразование вещественного состава этой собственности в соответствующие де­нежные доходы граждан означали бы конец гражданской соб­ственности. Однако не только экономически, но и социально- поли­тически принципиально важно сохранение на видимую перспек­тиву неотчуждаемого права каждого на гражданскую собственность как гарантированный для всех минимум собственности.

Сверх этого минимума гражданской собственности допускают­ся и все другие виды собственности, так что физические и юри­дические лица могут в меру своих возможностей и без всякого ограничения приобрести по правилам рынка себе в собственность любой из объектов, находящихся в товарно-денежном обороте. Разумеетср, что в отношении такой (негражданской) собствен­ности ее владелец будет обладать всем комплексом правомочий владения, пользования и распоряжения.

Все эти виды собственности, допускаемые сверх гражданской собственности, можно было бы для простоты назвать «частной собственностью» (индивидуальной, групповой и т. д.), но в строгом социально-экономическом смысле это не частная собственность, точно так же, как и «приватизация» после признания гражданской собственности принципиально отличается от нынешней привати­зации (т. е. создания частной собственности) до и без признания гражданской собственности. Дело в том, что частная собственность

138


(от античной до наиболее развитой, буржуазной) предполагает на­личие несобственников, деление общества на собственников и несобственников. Наделение всех гражданской собственностью ра­дикально меняет все отношения собственности и сам тип обществен­ного строя: одно дело — антагонизм между собственниками и несобственниками, и совсем другое дело — отношения между владельцами большей и меньшей собственности в условиях неот­чуждаемого права каждого на минимум собственности.

Хотя в реальной действительности социализм оказался строем без настоящей собственности, свободы и права, однако в резуль­тате социалистического отрицания капитализма создана впервые в истории социалистическая собственность «всех вместе», спра­ведливое (в соответствии с принципом всеобщего правового ра­венства) преобразование которой ведет к цивилизму — новому строю с более развитыми (чем до социализма) формами собствен­ности, свободы и права.

Для оценки места и значения социализма в историческом прогрессе свободы, равенства, права и отношений собственности принципиальное значение имеет то обстоятельство, что никакой другой тип собственности, кроме социалистической собственности, не допускает подобного преобразования и такой всеобщей и бес­платной индивидуализации по принципу правового равенства всех граждан. Только социалистическая собственность обладает таким уникальным потенциалом.

Право на гражданскую собственность — это не просто обычное формальное право (абстрактная правоспособность) индивида иметь (или не иметь) собственность на средства производства, а уже приобретенное, наличное и неотчуждаемое субъективное право на реальную собственность.

Дивилитарное право, следовательно, обогащает и развивает дальше содержание и понятие принципа правового равенства: пра­вовое равенство здесь означает не только прежнее формально-пра­вовое равенство (всеобщую равную абстрактно-формальную пра­воспособность), но и существенно новый момент — всеобщее пра­вовое равенство в уже реально приобретенных субъективных правах всех, без исключения, граждан на цивилитарную (граж­данскую) собственность. Существенно важно, что здесь большее равенство (т. е. равенство более содержательное, чем прежняя лишь чисто формальная равная правоспособность) представлено в строго правовой форме, как равное право (уже приобретенное равное право каждого на гражданскую собственность), которое распростра-

139


няется на отношения собственности и вместе с тем принципиальио отличается от антиправового «фактического равенства».

Таким образом, цивилитарное право — это новое, послебуржуазное и постсоциалистическое правообразование, сохраняющее принцип любого (в том числе и буржуазного) права, т. е. принцип формального равенства, и вместе с тем дополняющее и обога­щающее его равным правом каждого на одинаковый для всех ми­нимум собственности.

Подобно тому как гражданская собственность — это настоя­щая индивидуализированная собственность на средства произ­водства, но уже не буржуазная частная собственность, так и право на гражданскую собственность — настоящее право, но уже не буржуазное право. Цивилитарное право, следовательно, по своему содержанию и уровню развитости стоит выше предшествующих типов права и, следовательно, в правовой форме воплощает боль­шую меру свободы людей и выражает более высокую ступень в ис­торическом прогрессе свободы, равенства и права в человеческих отношениях.

Можно предположить, что и видимый дальнейший прогресс права будет осуществляться по цивилитарной модели обогащения и дополнения принципа формально-правового равенства новыми, неотчуждаемыми субъектными правами.

* * *

На практике, как известно, преобразования социалистической собственности осуществляются в форме ее приватизации.



Нарастающие трудности на этом пути, углубляющийся кризис, отсутствие декларированных успехов и т. д. свидетельствуют о стратегических пороках и теоретической неосмысленности пред­ставлений о светлой капиталистической будущности социализма.

В этой связи определяющее значение имеют вопросы об осно­ваниях приватизации, ее правомерности и справедливости, ее соответствия и согласуемости с позицией, интересами, мировоз­зрением, установками, ожиданиями общества с социалистическим прошлым, — словом проблемы ее правовой, социальной и духов­ной легитимации.

Прежде всего очевидно, что современные установки на капита­лизацию социализма посредством приватизации социалистической собственности и соответствующие практические мероприятия

140


исходят из ложного представления, будто речь идет о собствен­ности самого государства и ее разгосударствлении, а не о достоя­нии общества и его десоциализации.

Проводимая концепция приватизации, таким образом, ревизует смысл и итоги социализма, отрицает социалистический характер предшествующего строя и лежащей в его основе собственности: чтобы отвергнуть социализм на будущее, его наличие отрицают и в прошлом. Такое несерьезное отношение к социализму как факту и явлению всемирно-исторического смысла и значения может привести лишь к усугублению кризиса и новым социально-по­литическим потрясениям.

Действительность «разгосударствления» социалистической собст­венности к тому же весьма далека от декларированных целей. Так, можно констатировать, что именно благодаря процессу «разго­сударствления» и приватизации государство впервые на самом деле огосударствляет социалистическую собственность и стремится легитимировать себя в качестве настоящего собственника всех богатств страны.

Этого, конечно, нельзя было сделать раньше, в условиях со­циализма (т. е. при запрете частной собственности, отсутствии настоящей собственности и права). Ведь конструкция «государ­ство — единственный собственник всего» представляет собой чисто словесную фикцию, поскольку для любых действительных экономико-правовых отношений собственности абсолютно необхо­димо наличие неопределенного множества субъектов права собст­венности. С точки зрения социализма допущение такого мно­жества субъектов собственности было бы равносильно признанию отвергаемой частной собственности. Столь же невозможна и аб­сурдна концепция социалистического «государства» (т. е. дикта­туры пролетариата) в качестве единственного частного собствен­ника всех социализированных средств производства. Словом. «государство» при социализме права на социалистическую собст­венность не приобрело и в принципе не могло приобрести.

Принципиально иная ситуация складывается с переходом к приватизации социалистической собственности. В этих условиях официально разрешенного множества видов и субъектов собст­венности на средства производства само государство предстает в роли суперсобственника в компании им же сотворенного мно­жества собственников.

При этом государство оказывается в двойственном положении С одной стороны, оно само нуждается в наличии таких частных

141

собственников, поскольку только благодаря этому оно может ле­гализировать себя в качестве собственника ранее «ничейной» соб­ственности общества и народа. С другой стороны, оно стремится и в новых условиях сохранить доставшиеся ему позиции монопо­листа и всячески тормозит и минимизирует реальную привати­зацию, препятствует развитию вынужденно разрешенного него­сударственного сектора и т. д.



И дело здесь не только в номенклатурно-аппаратном сопро­тивлении приватизации или номенклатурной «прихватизации» социалистической собственности. Гораздо существенней то, что действительно огосударствляемая теперь собственность (факти­чески — все богатство страны) и политическая власть (которая еще только начала преобразовываться в нормальную государ­ственно-правовую власть) оказываются в одних руках — в рас­поряжении аппаратно-властных структур формирующегося пост­тоталитарного строя. Эта вновь возникающая собственность госу­дарства в сложившихся условиях по существу является частной собственностью государства с ее разделением между Федерацией в целом и субъектами Федерации.

Согласно новой Конституции Российской Федерации (п. 2 ст. 8) «в Российской Федерации признаются и защищаются равным образом частная, государственная, муниципальная и иные формы собственности». Здесь различие между формами собственности проводится по внешнему признаку — по владельцам собствен­ности: частная собственность — у отдельных лиц, государствен­ная — у государства, муниципальная — у органов местного само­управления и т. д. Но по существу все эти формы собственности в условиях нынешней приватизации являются лишь различными (по субъектам, правовому статусу, способам владения, пользова­ния и распоряжения, степени свободы или зависимости от поли­тико-властных решений и т. д.) видами или формами типологически единой частной собственности.

В этой связи весьма показательно, что в Конституции, которая фактически закрепляет переход от социалистической собствен­ности к собственности частной, ничего не говорится о приватиза­ции — этом главном и определяющем событии и факторе всей современной социальной, экономической, политической, правовой и духовной ситуации. За рамками Конституции остается весь процесс уже реального и действительного огосударствления все­народного достояния — вместе с приватизацией и при помощи приватизации. Вместо всего этого из абзаца «г» п. 1 ст. 114 новой

142


Конституции мы узнаем, что Правительство Российской Федера­ции «осуществляет управление федеральной собственностью». Создается впечатление, будто оно (кстати говоря, только оно, кроме, разумеется, президентских структур, поскольку другие ветви власти от этого главного дела отстранены) занимается упо­мянутым многотрудным «управлением» в старом смысле плани­рования социалистического народного хозяйства и т. д., а не в смысле приватизации, капитализации и других интересных товарно-денежных трансформаций объектов социалистической собственности.

Правда, формирующаяся в наших условиях частная собствен­ность (во всех ее формах, видах и подвидах) весьма далека от той свободной (свободной прежде всего от диктата власти) частной собственности, которая отличает капитализм от феодализма.

Это хорошо видно при сравнении складывающейся у нас си­туации с положением дел при капитализме. У нас почти все бо­гатство страны находится у государства и кое-что с его дозволе­ния — у малочисленных частных собственников, там же почти все находится у многочисленных частных собственников и лишь кое-что — у государства, которое к тому же жестко зависит от развитого частнособственнического общества и неусыпно контро­лируется им. Различие здесь качественное, можно сказать, эпоха­льное. Постсоциалистический строй с огосударствлением со­циалистической собственности и ее превращением в частную соб­ственность оказывается, с точки зрения социально-исторических координат, в явно докапиталистической ситуации, где-то на пути от неофеодализма к дикому неокапитализму, в жестких путах административно-властных, бюрократических, социально-про­фессиональных, региональных, национальных, — словом, не эко­номико-правовых ограничений и запретов.

Кстати говоря, наблюдаемое ныне соединение в одних руках политической власти и частной собственности и в целом полити­зированность отношений собственности — характерная черта именно феодальной стадии развития, когда до появления дейст­вительно свободной собственности, свободы промыслов, свободного рынка и т. д. еще очень далеко. Так же далеко и до независимого гражданского общества, правового государства и правовых законов.

Очень по-феодальному выглядит и нынешний поход за своей «цеховой» частной собственностью по профессиям, по разного рода привилегиям, по социальным слоям и группам, по трудовым кол­лективам, по этническому признаку, по месту работы и житель­ства и т. д.

143


Много общего между феодальным партикуляризмом (дроб­ление на удельные княжества и отсутствие внутригосударствен­ного суверенитета, разнобой в законах и т. д. в условиях, когда местные феодалы обладали одновременно и властью, и собственно­стью) и теперешней тенденцией к сепаратизму и автаркии. Активи­зация центробежных сил в наших условиях объективно обусловлена уже тем, что огосударствление социалистической собственности и соединение власти и собственности неизбежно ведут к децентрали­зации власти и дроблению собственности (по «этажам» государ­ственной системы, по национально-государственным и админи­стративно-территориальным образованиям и т. д.), так что борьба мест за большую власть — это одновременно и борьба за больший кусок собственности, а большая собственность — это, в свою оче­редь, необходимое условие для большей независимости от диктата вышестоящих властно-собственнических структур.

Многое вообще делается с помощью криминальных средств и методов.

Все это свидетельствует об иллюзорности оптимистических устремлений к капитализму и развитому буржуазному праву. На длинном и окольном пути к свободному рынку и праву общество оказалось в жестких тисках между государством-собственником и цеховой частной собственностью, бессильной по отношению к государству и всесильной по отношению к несобственникам.

К числу показателей типологической неразвитости форми­рующегося ныне постсоциалистического права можно, в част­ности, отнести декларативность и бездействие общих правовых принципов и норм, отвечающих современным мировым стандартам, ослабление роли закона, конкуренцию (и «войну») источников права, отсутствие единого правового пространства, единого пра­вопорядка и единой законности, партикуляризацию, мозаичность и казусность правовой регуляции, симбиоз социального, полити­ческого и правового начал, «цеховую» множественность особых прав-привилегий, специальных правовых режимов (по субъектам, по объектам, по роду деятельности и т. д.) — в отступление от требований правового равенства, равной правоспособности и т. д.

Подобная неразвитость складывающегося постсоциалистиче­ского права, которая во многом носит типологический, а не крат­косрочный переходный характер, в ряде отношений типична для докапиталистического периода развития права, общества и государ­ства. Речь идет о ситуации, когда гражданское общество и полити­ческое государство, отношения частные и публичные, собственности

144


и власти еще не отдифференцировались друг от друга и до гос­подства всеобщих начал правовой свободы и равенства, утверж­дения свободы собственности, свободы предпринимательства, сво­бодного рыночного хозяйства и т. д. предстоял долгий путь.

Неразвитость (экономическая, политическая, правовая) обра­зующейся у нас постсоциалистической ситуации по существу оказывается неизбежным следствием избранного пути и способа преобразования социалистической собственности и социализма в целом. Причем это осуществляется при наличии объективных условий и принципиальной возможности выбора для общества с социалистическим прошлым социально-исторически адекватной и прогрессивной концепции и модели развития, а именно цивилитарного строя с более высокой, чем прежде (в том числе и при капи­тализме), ступенью развития форм собственности и права, с отсут­ствием частнособственнических антагонизмов, с качественно новым состоянием и уровнем общественного согласия и т. д.

Реально складывающаяся ситуация становится питательной почвой для социальных, политических и национальных конфликтов, для экономической и всякой иной преступности, взлет которой сопровождается криминализацией всех основных структур, от­ношений и форм жизнедеятельности общества.

Все это усиливает раскол в обществе.

Между тем очевидно, что для легитимации проводимых ре­форм и преобразований одних законов и указов недостаточно, необходимо реальное общественное согласие. Видимо, этим целям и были призваны послужить ваучеры, разрекламированные в качестве средства широкой «народной» приватизации. С подобной миссией, как известно, ваучеры явно не справились.

Правда, следует подчеркнуть, что присутствующий в ваучерах - элемент равенства — это, вопреки распространенным представ­лениям, как раз правовое начало (хотя смутное, ограниченное и искаженное) в подходе к преобразованию социалистической соб­ственности, в отношениях к средствам производства и т. д., а не уравниловка, которая по природе своей ограничена сферой потребительских объектов и отношений.

Но это ваучерное равенство и по мотивации, и по содержанию, и по форме реализации не соответствует равному праву каждого на долю в десоциализируемой собственности. Это равное право должно быть распространено на всю социалистическую собствен­ность, а не только на ее часть (ваучеризация же сопровождалась действительным огосударствлением остальной, большей части

145


социалистической собственности); за гражданами прямо и непо­средственно должно быть признано и закреплено реальное (уже приобретенное) право на равную долю в десоциализируемой соб­ственности, а не весьма окольная и сомнительная бумажно-ваучерная дорога к абстрактно-возможному, но для большинства в принципе не достижимому на этом пути (и практически не реа­лизованному) праву собственности на средства производства.

С самого начала было ясно, что такая абстрактная возмож­ность с помощью незначительных квазиденег приобрести что-то из ограниченного фонда подлежащих приватизации объектов собственности будет, конечно, реализована лишь немногими (представителями номенклатуры, мафиозными структурами, но­выми богачами, некоторыми трудовыми коллективами и т. д.). Всем остальным ваучер может запомниться лишь как символ несправедливого раздела «социалистического наследства».

Некоторые хотели видеть в ваучере «последнее прости» со­циализму. Но это вряд ли. На таком пути прощание с прошлым обещает быть изнурительно долгим. Ничего окончательно решен­ного и определенного еще нет. Разведка боем в попятном движе­нии от социализма к капитализму (да к тому же, видимо, через какой-то неофеодализм) грозит превращением в беспросветную битву в пути. Силы и возможности для этого, к сожалению, есть и не убывают.

Это отчетливо продемонстрировали драматические события сентября — октября 1993 г., результаты декабрьских выборов в Федеральное Собрание, продолжение социально-политической конфронтации в обществе и после принятия новой Конституции Российской Федерации, которая, по идее и по смыслу такого основополагающего акта, и должна была бы явиться воплощением нового «общественного договора», выражением общественного. согласия относительно целей, путей и средств проводимых и предстоящих преобразований, по поводу фундаментальных соци­альных, экономических, политических и правовых характеристик совместно и согласованно созидаемого будущего строя.

Поиски общественного согласия, не достигнутого с помощью новой Конституции, привели, как известно, к подготовке и подпи­санию (представителями многих, но далеко не всех влиятельных социально-политических сил) «Договора об общественном со­гласии»'. При всей важности подобных мероприятий и актов не следует забывать, что нашему обществу, бьющемуся над проблемой

' См.: Российская газета. 1994.29 апр.

146

выбора будущего, необходимо реальное, а не словесное согласие. Тут дело не в тактике, а в стратегии, не в изменчивых субъек­тивных желаниях, а в коренных объективных интересах, не в ситуативном общественном мнении, а в концепции преобразова­ний, не в текущем соотношении сил, а в основных тенденциях и ориентирах общественного развития.



В этой связи напрашивается неприятный вопрос: а достижимо ли вообще реальное и прочное общественное согласие на путях про­водимой приватизации и проектируемой «капитализации социа­лизма»? Практика пока что не дает оснований для оптимистиче­ского ответа на данный вопрос. Каких-то убедительных доводов в этом плане не выдвинули и идеологи прокапиталистической трансформации социализма.

Принципиально иные основания и ориентиры для достижения стабильного социально-политического мира и гражданского согла­сия в нашем изменяющемся обществе представлены в концепции цивилизма, выражающей объективные возможности дальнейшего прогресса в отношениях и формах собственности, права, свободы и справедливости.

3. Правовые ориентиры исторического прогресса свободы

В контексте объективно-исторической возможности прогрес­сивного пути развития от социализма к цивилизму все остальные варианты преобразования реально сложившегося социализма неизбежно предстают как исторически регрессивные и в конеч­ном счете несостоятельные.

Концепция цивилизма показывает, что социализм не истори­ческая ошибка и не впустую затраченное время, что беспреце­дентные жертвы нескольких поколений наших предшественников и соотечественников не пропали даром, что при социализме, этом наиболее напряженном, кровавом и трагическом участке всемир­ной истории, впервые созданы предпосылки (в виде социалисти­ческой собственности) для перехода к более высокой, более спра­ведливой, более гуманной ступени развития общечеловеческой цивилизации.

Реальный опыт социализма и объективно-исторически подго­товленные в результате социализма предпосылки для перехода к цивилизму свидетельствуют о том, что искомое на протяжении ты­сячелетий «фактическое равенство» не абсолютно, а относительно.

147

Оно в действительности возможно лишь как момент «эконо­мического равенства» — в экономико-правовой форме и в преде­лах индивидуализированной равной гражданской собственности как единого для всех минимума собственности, без ограничи­вающего максимума. И цивилизм, таким образом, тоже не ко­нец исторического прогресса свободы и равенства, а лишь новая ступень в его развитии.



Для успешного преобразования социализма необходим «общест­венный договор» о принципах, основаниях и условиях перехода от старого состояния к новому строю.

Очевидные пороки и несправедливость приватизации социали­стической собственности как якобы собственности самого госу­дарства, неудачи на путях капитализации социализма, движения к гражданскому обществу, правовой государственности и т. д., вовлечение все новых и новых слоев населения в бесконечную и бесперспективную «войну всех против всех» за собственность, опасная поляризация общества, рост необольшевистских, нацио­налистических, неофашистских, неототалитаристских сил в усло­виях обнищания населения, взлет преступности и криминализация самих форм и норм общественных отношений наглядно демонстрируют как раз отсутствие необходимого общественного согласия на пока что предложенный обществу путь преодоления социализма.

Для искомого общественного согласия необходим, как минимум, справедливый для всех принцип, а таковым является лишь один принцип — принцип равного права каждого на одинаковую для всех граждан долю во всей десоциализируемой собственности. Всякий, кто хочет от социалистической собственности получить больше равной для всех гражданской собственности, тот, по су­ществу, претендует на привилегии. Но неправомерные приобре­тения из общественной собственности вряд ли удастся легитими­ровать как настоящую собственность, не только проведенную в законе, но и всерьез признанную обществом с социалистическим прошлым.

Идея гражданской собственности — главный вывод из всего предшествующего социализма. До и без социализма, априорно и умозрительно эту идею и такое направление развития истории невозможно было бы и придумать.

Коммунистическое требование «фактического равенства» от­вергает ценности и достижения общецивилизационного процесса. Гражданская собственность — это наконец-то найденная форма

148


удовлетворения и вместе с тем одновременно преодоления этих разрушительных требований в категориях самой цивилизации, т. е. в форме права собственности. Цивилизация при этом сохра­няется и продолжается благодаря тому, что она обновляется и обогащается новым моментом — идеей неотчуждаемого права каждого на гражданскую собственность. Средствами досоциалистической цивилизации это всемирно-историческое требование большего равенства не разрешимо.

Концепция цивилизма как постсоциализма обладает регуля­тивным потенциалом и для капитализма. Это регулятивно-ориентирующее значение идеи цивилизма (в качестве нового катего­рического императива') можно в общем виде сформулировать так: от капитализма к цивилизму, минуя социализм. Более конкретно это означает: каждому — неотчуждаемое право на гражданскую (цивилитарную) собственность.

Социализм уже подготовил правовой ответ коммунистическим требованиям масс. Черновая работа истории уже сделана. Ответ найден — гражданская собственность. Этим ответом может (и объективно будет вынуждено) воспользоваться и капиталисти­ческое общество, чтобы избежать мук социализма. Но для этого сложившихся социальных услуг бедным и так называемого «швед­ского социализма» в пользу несобственников окажется мало: не­обходимо будет каждого наделить неотчуждаемым правом на до­статочный минимум собственности на средства производства, т. е. на персонально определенную равную долю в рамках общей соб­ственности всех. Понятно, что размер этого минимума и самой общей собственности всех граждан будет зависеть от соотноше­ния сил, претензий и интересов в соответствующем обществе, степени его богатства, уровня жизни населения и целого ряда иных факторов, которые в своей совокупности определят кон­кретное содержание соответствующего «общественного договора» о гражданской собственности. Но это уже, как говорится, их трудности, проблемы для самого капитализма: как и каким кон­кретно способом может быть в условиях буржуазного общества создана такая общая собственность, на базе которой можно было бы сделать каждого владельцем равной гражданской собственности,

1 У Канта, чье понятие мы здесь используем, отсутствует, разумеется, идея равной гражданской собственности, исторически и логически возможная лишь после социализма. Это, кстати говоря, очень хорошо демонстрирует апостериоризм ре­ального содержания максим его категорического императива, ограниченного социально-историческими границами формально-правового равенства и частной собственности.

149


найти свой путь к послекапиталистическому цивилизму, оставить тем самым социализм позади себя, избавиться от порождающих и сопровождающих его проблем и т. д.

При всех различиях между ними постсоциалистический цивилизм и посткапиталистический цивилизм обладают принципи­альным единством и типологической общностью благодаря их единой основе — неотчуждаемому праву каждого на граждан­скую собственность. Лишь на такой принципиально новой основе может быть преодолен и снят антагонизм между социализмом и капитализмом. Социализм и капитализм могут встретиться и примириться лишь на базе цивилизма, т. е. на почве и в условиях будущего принципиально нового («третьего») строя. Концепция цивилизма тем самым демонстрирует ошибочность и иллюзорность представлений о конвергенции между капитализмом и социализмом. Речь на самом деле должна идти не о конвергенции капитализма и социализма, а о преодолении и социализма, и капитализма, о переходе и от социализма, и от капитализма к цивилизму.

Не вдаваясь здесь в детали, можно в целом уверенно сказать, что порожденный и подкрепленный реальной историей социа­лизма категорический императив о неотчуждаемом праве каждо­го на общеобязательный минимум гражданской собственности преодолеет сопротивление сложившихся отношений в сфере соб­ственности и подчинит их своему регулятивному воздействию.. В исторических масштабах вектор развития общественной прак­тики совпадает с направлением и ориентирами прогресса идей.

* * *


Новое в истории — это, вопреки поговорке, не хорошо забытое старое, а до поры, до времени отсутствующее, невидимое и неиз­вестное очередное будущее. Его нельзя придумать или скон­струировать лишь из материала прошлого и настоящего, потому что главное и конституирующее в этом будущем, т. е. собственно новое, всегда находится за пределами видимости всех прежних представлений о будущем. Можно сказать, что историческое про­странство, как и пространство физическое, искривлено, и уви­деть, что нового за предстоящим большим историческим поворо­том, можно лишь после того, как такой поворот уже реально исторически подготовлен и возможен. И на поверку оказывается, что говорящие о «конце истории», по существу, признают, что для них действительно предстоящее будущее еще не видимо, не знаемо, не известно.

150


Применительно к философско-историческим концепциям Гегеля и Маркса можно сказать, что вне поля их видения и теоретиче­ского осмысления неизбежно оказалась открывшаяся лишь после реального социализма (радикального антикапитализма, послекапиталистического строя без свободы, права и собственности) объ­ективно-историческая возможность формирования неотчуждае­мого права каждого на равную цивильную собственность и в целом движения к цивилизму как более высокой ступени в про­грессе свободы и права.

Наш интерес (под углом зрения цивилизма) к подходам Гегеля и Маркса вызван тем, что именно их позиции до сих пор остаются двумя наиболее развитыми и вместе с тем типологически радикаль­но противоположными трактовками капитализма и посткапитализма с точки зрения диалектики социально-исторического прогресса во всемирной истории. При этом, конечно, речь идет не о гносеоло­гическом или моральном упреке в адрес Гегеля или Маркса как идеологов соответственно капитализма и коммунизма, а прежде всего о неизбежной объективно-исторической ограниченности их представлений о путях последующего исторического развития, о будущности права, свободы, собственности и т. д.

Каждая концепция по-своему абсолютизирует относительное, выдавая конец видимого отрезка истории за конец истории вообще. Такой видимой частью истории для гегелевской концепции яв­ляется капитализм, для марксизма — антикапитализм. И каждая из этих концепций трактовала невидимую ей часть истории как простое и прямое продолжение (до дурной бесконечности — до «конца истории») видимой части истории. Отсюда и неизбежное историческое мифотворчество о неизвестном будущем, находя­щемся за невидимым грядущим очередным большим поворотом истории.

Современная перепроверка — с позиций цивилизма — прош­лых представлений об историческом прогрессе свободы и права позволяет выявить в них верное и познавательно ценное от исто­рически обусловленных иллюзий, искажений, недоразумений (а всякий миф в своей основе — это в буквальном смысле не—до—разумение, т. е. еще адекватно не понятое, пока что не доступное разуму).

Так, с точки зрения концепции цивилизма очевидна мифологичность представлений о капитализме как вершине и конце прогресса свободы, права, собственности и т. д. Но вместе с тем в этих представлениях (особенно глубоко и ярко —- у Гегеля)

151


присутствует та верная мысль, что свобода, собственность и т. д. возможны лишь в правовой форме, что исторический прогресс — это, по сути, правовой прогресс и что, следовательно, выход за гра­ницы капитализма, его отрицание — это одновременно отрицание права, свободы, собственности вообще. Реальный (антикапиталис­тический) социализм XX в. выразительно подтвердил это.

Мифом оказалось и представление о том, будто отрицание капи­тализма освобождает людей, дает им большее, «фактическое» равенство, ведет к полному коммунизму и т. п. Но многие крити­ческие положения этого подхода (критика недостатков частной собственности, указание на ограниченный характер формально-правового равенства и т. д.) по существу верны, хотя и искажены коммунистической мотивацией, критериями и ориентирами этой критики. Реально-историческим подтверждением основатель­ности этой критики является фактическая ликвидация капита­лизма в XX в. в целом ряде стран в духе именно марксистско-пролетарского антикапитализма.

Хотя этот антикапитализм (в реальной истории — социализм) не привел к коммунизму, однако его всемирно-историческое место в качестве переходного периода между капитализмом и цивилиз-мом не менее значимо, чем в качестве доктринально предначер­танной низшей ступени коммунизма. С точки зрения прогресса свободы и права смысл социализма — в подготовке необходимых условий для перехода к цивилизму.

В контексте изложенной диалектики исторического прогресса свободы и права (от капитализма — через социализм — к циви­лизму) можно сказать, что с исторических и теоретических пози­ций и Гегеля, и Маркса (да и вообще — до современного кризиса социализма) цивилизм не только не был виден, но и вообще не был вообразим, поскольку его тогда и за потенциальным истори­ческим горизонтом мысли и реалий еще не было. Ограниченная позитивная диалектика Гегеля в действительности упирается в капитализм, радикальная негативная диалектика Маркса завер­шается антикапитализмом. Концепция цивилизма продолжает диалектику исторического прогресса, преодолевая ограниченность гегелевской и негативизм Марксовой версий диалектики истори­ческого развития. Если даже социализм XX в. упустит нынеш­нюю объективную возможность для перехода к цивилизму, то это вовсе не будет означать ни потери самой идеи цивилизма (и ее автономного регулятивного воздействия — независимо от практи­ческой реализации), ни уже навсегда открывшегося пути к нему.

152

Без перехода к цивилизму ни коммунистическую идеологию, ни новые попытки ее реализации преодолеть невозможно.



Без признания правового института гражданской собствен­ности любая индивидуальная собственность будет по своей при­роде частной собственностью со всеми присущими ей антагониз­мами, а там, где есть частная собственность, там неизбежна и борьба против нее, там естественно возникает и коммунистиче­ская идея — бессмертная идеология несобственников.

Кровавый путь от капитализма к социализму был проделан при попутном ветре истории, усиленном чарами притягательного мифа о всеобщем земном рае. Проект возвращения от социализма к капитализму лишен не только подобных сверхмотиваций, абсо­лютно необходимых для любого большого исторического дела, но и той справедливости и соответствующей массовой поддержки, которые необходимы для достижения социального согласия в обще­стве с социалистическим прошлым. Сделать бывшее небывшим не могли даже олимпийские боги. Тем более что это «бывшее» (в нашем случае социализм), как показывает концепция циви­лизма, обладает потенциалом, необходимым и достаточным для достижения исторически более высокой ступени свободы, ра­венства и права.

153

Заключение



Социализм как переходный строй между капитализмом и цивилизмом — таков тот всемирно-исторический контекст. в рамках которого, на наш взгляд, только и можно адекватно уяснить координаты, место и значение социализма в истори­ческом прогрессе свободы и равенства, понять, где мы сейчас на­ходимся, откуда и куда идем, какая будущность нас ждет, каковы предпосылки и условия нашего перехода к праву, к экономически, юридически и морально свободной личности, гражданскому об­ществу, товарно-рыночным отношениям, правовому государству.

Без коммунистической перспективы социализм (а именно — социализм коммунистический) оказался в исторической ловушке и предстал как переходный строй без переходов. Отсюда и пред­ставления о социализме как исторической ошибке и тупиковой ветви общественного развития, попытки исправить дело возвра­щением к капитализму как конечному и высшему пункту мировой цивилизации. Но история и цивилизация не остановились на ка­питализме, капитализм не конец истории, а социализм — не ис­торическая ошибка сотен миллионов людей.

Цивилизм как концепция постсоциализма освобождает обще­ство с социалистическим прошлым от комплекса исторической неполноценности и демонстрирует, что социализм — это не впу­стую затраченное время, а самый тяжкий и жестокий этап все­мирной истории на пути к утверждению более высокой ступени человеческой свободы, равенства, справедливости и права.

Колесо всемирной истории прошлось по тем, кто оказался в социалистическом пространстве и времени. Отсюда наши потери и трагедии. Но здесь — и работа на будущее.

Контуры цивилизма как будущности социализма стали прояс­няться лишь в условиях стагнации и кризиса реального социа­лизма, выявивших иллюзорность коммунистической перспективы и неадекватность доктринальных представлений о социализме как низшей фазе коммунизма.

Очевидно, что до появления соответствующих объективно-ис­торических реалий периода упадка и кризиса практически сло­жившегося социализма не было и самой возможности для уяснения действительных перспектив его развития. Так что ни в XIX в., ни в 1-й половине XX в. не было еще необходимых условий для фор­мирования представлений о цивилизме как будущности социализма.

154

Между тем тот или иной образ будущего, то или иное пред­ставление о будущности соответствующего объекта, явления (в вашем случае — о будущности социализма) играет существен­ную роль в процессе познания и преобразования практики, в по­нимании и оценке прошлого и современности.



Так, ясно, что представленная в марксистской доктрине кон­цепция социализма с коммунистической будущностью по сути своей не может допустить после буржуазной частной собствен­ности, буржуазного права, буржуазного товарно-рыночного хозяйства, буржуазного гражданского общества и буржуазного правового государства какого-то нового (послебуржуазного) типа индивидуальной собственности на средства производства, нового типа права, рынка, гражданского общества и государства, поскольку все эти институты, согласно доктрине, будут «отмирать» по мере продвижения от социализма (как первой фазы коммунизма) к полному коммунизму.

И только в концепции цивилизма, отрицающей одновременно и коммунистическую, и капиталистическую перспективы для социа­лизма, впервые обосновывается объективно-историческая возмож­ность нового (постсоциалистического и вместе с тем небуржуазного) типа индивидуальной собственности, права, рынка, гражданского общества и правового государства.

С позиций концепции цивилизма ясно, что актуально обсуж­даемые сейчас трудности перехода к рынку, гражданскому обществу, правовым отношениям в экономике, политике и т. д. — это трудности перехода не вообще к рынку, гражданскому об­ществу, праву и т. д., а именно к буржуазному рынку, к буржу­азному гражданскому обществу, к буржуазному праву и т. д.

Например, тезис современных сторонников рынка о том, что рынку нет альтернативы, по сути дела, имеет в виду капиталистиче­ское «рыночное общество» и игнорирует (невольно) альтернативу рынка при цивилизме, на базе гражданской собственности.

Борьба, следовательно, идет не за или против рынка, а за тот или иной тип рынка. Проблема состоит сегодня не в том. что наше общество против рынка; скорее, наоборот, оно за рынок, но за такой рынок, переход к которому связан не с отрицанием социализма в пользу капитализма, а со справедливым для всех членов общества преобразованием социализма, исключающим чьи-либо привилегии за счет «всех вместе».

Обобщенно говоря, наше общество готово к далеко идущим и весьма радикальным преобразованиям в духе требований принципа

155

всеобщей справедливости, открыто для утверждения некапитали­стического и вместе с тем несоциалистического строя. Такое пост­социалистическое будущее мы трактуем как цивилизм.



В концепции постсоциалистического цивилизма прошлое и бу­дущее России приобретают взаимосвязанный и осмысленный характер как ситупени единого, прогрессивно развивающегося исторического процесса. Только благодаря этому можно концеп­туально, а не голословно утверждать, что у России есть не только прошлое, но и будущее, что у нее есть своя история, которая имеет собственное продолжение.

Когда же из прошлого России по тем или иным соображениям вычеркивают социализм, а постсоциалистическую Россию как «блуд­ного сына» зовут вернуться к дореволюционным порядкам или капитализму, то это ведь, откровенно говоря, означает истори­ческую дисквалификацию России — и на прошлое, и на все оставшееся будущее. Если, как полагают идеологи возврата назад, Россия почти весь XX век, т.е. в эпоху ее максимальной всемир­но-исторической активности и значимости, по ошибке или иному ущербному основанию вела себя и других в тупик, то на какую . викторию после такой конфузии вообще можно рассчитывать?

Идеология ошибочности и тупиковости российской истории XX в., будучи по сути своей антиисторической, навязывает России и ее народам стойкий комплекс исторической неполноценности и отбрасывает страну на периферию социально-исторического развития.

Между тем ясно, что социализм XX в — это именно русская история. Более того — это, по критериям всемирной истории, самое существенное во всей истории России. Тот звездный случай, когда национальная история напрямую делает дело всемирной истории. Делает потому, что способна это сделать и видит в этом свое собственное дело и свою всемирно-историческую миссию. По ошибке, обману и т.д такие дела не делаются.

Именно в России проделана вся тяжкая работа всемирной истории, связанная с реализацией и практической проверкой общечеловеческой коммунистической идеи. Итоги сделанного от­крывают путь к гражданской собственности и цивилизму. Это и есть русская идея сегодня и на будущее, российский вклад во всемирно-исторический прогресс свободы и равенства людей.

156


Оглавление

Предисловие 3

Глава I

Свобода, право, государство



1. Право как необходимая форма свободы 5

2. Право и закон 17

3. Правовое государство 26

Глава II Отрицание права: доктрина и практика социализма

1. Уничтожение частной собственности:

от права к «фактическому равенству 63

2. «Огосударствление» всенародного достояния 82

3. Уравниловка вместо права 91

Глава III

Правопонимание советского времени:

основные концепции

1. Концепции послереволюционного периода 101

2. Борьба на «правовом фронте» 113

3. Официальное «Правопонимание» (Совещание 1938 г.) 120

4. Новые подходы к праву 123

Глава IV


Дилемма постсоциализма

1. Версия конца Истории:

капитализм как будущность социализма? 128

2. Цивилизм и цивилитарное право 133

3. Правовые ориентиры

исторического прогресса свободы 147



Заключение 154


Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница