“неомарксизм”: возникновение и основные этапы его эволюции



Скачать 397.76 Kb.
страница3/3
Дата01.02.2018
Размер397.76 Kb.
1   2   3
ГЛАВА ТРЕТЬЯ

РАДИКАЛИЗАЦИЯ ЛИБЕРАЛЬНОЙ СОЦИОЛОГИИ РАСКОЛ АКАДЕМИЧЕСКОЙ СОЦИОЛОГИИ
Охарактеризовав новейшие тенденции феноменологического направления в западной социологии, мы подо- шли к важной проблеме: какова внутренняя реакция самой официальной социологической мысли на описанное “неомарксистское” наступление? В самом деле, до сих пор мы рассматривали эту мысль как бы “извне” — характеризуя удары, которые наносились ей “неомарксизмом”, долгое время существовавшим вне официальной социологии и не имевшим права даже претендовать на социологический статус. Теперь посмотрим, произошли ли в связи с этим сколько-нибудь существенные теоретические сдвиги в академической социологии буржуазного Запада, а если произошли, то в каком направлении. Имеет ли тот факт, что “неомарксизм” узаконен ныне как одно из направлений в социологии (и даже получил нечто вроде своего особого “удела” — социологию социологии), что с “неомарксистами” полемизируют как с равными (и в нарочито спокойных тонах), не только дипломатическое— для успокоения “бунтующих” студентов-социологов, но и более глубокое значение? Для этого нам придется снова вернуться к концу 50-х — началу 60-х годов и хотя бы вкратце проследить, какие сдвиги произошли в официальной социологии Запада в ответ на “неомарксистское” наступление.

Движение шло здесь по трем основным линиям. Во-первых, по линии внутренней модификации структурно-

97

фунциональной социологии, которая на протяжении десяти-пятнадцати послевоенных лет выступала в США (а отчасти и в Западной Европе) как воплощение социологического “академизма” — сначала в положительном, а затем отрицательном значении этого слова. Во-вторых, по линии того, что западные социологи называют теперь “конвергенцией” между структурным функционализмом и “неомарксизмом” — опять-таки: одни радуясь, а другие сетуя по поводу этого факта. В-третьих, по линии бурного развития и распространения тех социологических тенденций, устремлений и течений, которые либо подготавливали почву для “неомарксистского” релятивизма и субъективизма, либо, наоборот, получали благоприятную почву (и атмосферу) в результате натиска “неомарксистских” идей.



В общем все это движение свидетельствовало о глубочайшем кризисе современной буржуазной социологии— кризисе ее фундаментальных основ. Речь шла о решительном — едва ли не на 180 градусов — повороте как в.области общего миросозерцания, так и в структуре методологических посылок.

Как свидетельствует бывший функционалист, ныне представитель “рефлексивно-социологической” версии “неомарксизма”, Гоулднер, у самого Парсонса “неомарксистские” атаки на структурный функционализм вызвали “сдвиг в сторону марксизма”. Признаком такого “сдвига” он считает акцентирование поздним Парсонсом проблемы социального изменения, а главное — тот способ, каким решается эта проблема в рамках структурного функционализма. Если в своей “теории равновесия> Парсонс рассуждает в духе позитивиста Конта, то, вводя в нее “концепцию изменения”, он “каким-то таинственным образом” начинает говорить “с голоса Маркса”1 .

Вместе с категорией изменения, побудившей Парсонса по-новому толковать понятие дифференциации, в лоно структурного функционализма входит и категория конфликта, играющая в функционалистской социологии роль бомбы замедленного действия. И Гоулднер не без основания утверждал, что проблематика эта побуждала Парсонса прибегать ко все более далеко идущим рецепциям марксизма, рассматривая конфликт как источник социальных изменений и толкуя его в духе, очень близком к тому, в каком марксизм толкует противоречие между

98


производительными силами и производственными отношениями” 2

Двигаясь в этом направлении, “левые парсонсианцы”— Уилберт Мур и Нейл Смелсер — делают, как показывает Гоулднер, следующий шаг по пути “конвергенции” структурного функционализма с марксизмом. У. Мур, например, универсализирует роль конфликта в рамках своей концептуальной схемы, хотя и не ограничивает основные источники социального конфликта теми, о которых ведут речь марксисты. Как и представители марксистской социологии, он не считает, что социальное приспособление обязательно смягчает конфликт и напряжение, резонно предполагая, что при определенных обстоятельствах “приспособительные” социальные изменения могут вызвать еще более глубокие конфликты. В итоге ему остается пройти не так уж много, чтобы прийти к “неомарксистскому” пониманию общества как “антагонистической тотальности” (или, скажем, антагонистической системы,, элементы которой связаны в целое конфликтами и антагонизмами) .

Стремление включить марксистскую концепцию изменения и конфликта в рамки (“реинтерпретированного” с этой целью) структурного функционализма составляет предмет особых забот и другого “левого парсонсианца”— Нейла Смелсера. Он надеется, что на этих путях ему удастся “преодолеть... близорукость” как “классического функционализма”, так и “классического марксизма”3. Иначе говоря, у него, как и во всех упомянутых случаях, “конвергенция” структурного функционализма и марксизма рассматривается как нечто вроде “третьего пути” в современной социологии.

Это, кстати сказать, та же самая перспектива, которую с конца 50-х годов нащупывали западноевропейские социологи, стоявшие в оппозиции к американской социологической экспансии (а она, как известно, осуществлялась в эти годы в форме “экспорта” структурного функционализма), и, с одной стороны, не видевшие никакой иной альтернативы, кроме марксистской, а с другой – опасавшиеся “катастрофических” (для буржуазной теории вообще) последствий ничем не ограниченного развития марксистской социологии4.

В русле тяготения к “конвергенции” академической социологии с марксизмом (в особенности если брать не

99

“левую”, а более умеренную версию структурного функционализма) возникло устремление, в известном смысле противоположное тому, с которым мы познакомились при рассмотрении эволюции “неомарксизма”. Если в “неомарксизме” преобладала тенденция к “радикализации” марксизма — истолкованию его в духе вульгарного редукционизма, “культурнигилизма” и “левого” политического экстремизма, то здесь, наоборот, доминирует стремление к “либерализации” марксизма в политическом отношении, которая странным образом сочетается с заимствованным у “неомарксистов” вульгарным редукционизмом, релятивизмом и субъективизмом.



Это последнее обстоятельство создает ложное впечатление тождественности “неомарксистского” социологического устремления, с одной стороны, и тенденции к “либе- рализации” марксизма в рамках официальной буржуазной социологии, ищущей “третьего пути> между “неомарксизмом” и структурным функционализмом — с другой. Отсюда — возникшая сравнительно недавно ошибочная склонность называть общим термином “неомарксизм” все социологические устремления, в той или иной мере апеллирующие к Марксу, безотносительно к тому, в какой “мере” и в каком направлении использует оно марксистские положения. Ошибка вполне объяснимая: на уровне общетеоретических и методологических предпосылок происходят ' подчас самые невероятные “конвергенции” левоэкстремистской и буржуазно-либеральной ориентации в социологии.

Естественно, что при подобном смешении “неомарксизма” и “либерализированного” марксизма представителями одного и того же “неомарксистского” направления оказываются такие принципиально различные теоретики, как Р. Дарендорф и Г. Маркузе. Между тем в споре по проблеме “Поздний капитализм или индустриальное общество?”, разгоревшемся в 1968 г. на ХЧ1 съезде западногерманских социологов, можно было и невооруженным глазом заметить, что основной водораздел проходит не между социологами, апеллирующими к Марксу, с одной стороны, и социологами, вообще не пользующимися марксистской терминологией,— с другой. В действительности по одну сторону оказались представители буржуазно-либеральной социологии (в их числе “марксист” Дарендорф, который вместе с позитивистом Шойхом отстаивал

100

“релевантность” понятия “индустриальное общество”, а по другую — “неомарксисты” Франкфуртской школы, критиковавшие сторонников концепции “индустриального общества” с крайне “левых” позиций. Причем у Адорно, отстаивавшего в противоположность Шойху и Дарендорфу “франкфуртский” вариант концепции “позднекапиталистического общества”, экстремистски глобализованный критицизм парадоксальным образом сочетался с тем, что его “акционистски” настроенные ученики уже тогда называли “резиньяцией”. Это сочетание имело вид формулы, одновременно утверждающей абсолютную необходимость “тотального” преобразования “позднего капитализма” и столь же “абсолютную невозможность” осуществить это преобразование в более или менее обозримый период.



Смешение “неомарксизма”, взятого в том виде, в каком он развивался на Западе начиная с 20-х годов, с тенденцией к “либерализации” марксизма, возникшей в недрах официальной буржуазной социологии, имеет одной из важных своих причин тот факт, что и в первом и во втором случаях речь идет о поисках некоторого “третьего пути”. При этом, однако, не замечают, что данное словосочетание имеет два диаметрально противоположных смысла: если в первом случае поиск “третьего пути” ведется “левее”, то во втором — “правее” марксизма. Если во втором случае — это путь “слияния” марксизма с буржуазно-либеральной социологией, то в первом – это путь “размежевания” и с буржуазной социологией и с тем, что “неомарксисты” называют “советским марксизмом”. Причем речь идет о размежевании, производимом на том основании, что последний якобы впадает в “ревизионизм” и “конвертирует” с буржуазной социологией.

Характерно, что наличие этого мотива Гоулднер констатирует у “новых левых”, не учитывая, правда, что сами они заимствовали его у теоретиков и публицистов Франкфуртской школы. Справедливо отмечая тяготение молодых “новых левых” к марксизму, Гоулднер подчеркивает при этом, что они резко отделяют “молодого Маркса” — автора “Экономическо- философских рукописей 1844 года” — от зрелого Маркса — автора “Капитала” и примыкающих к нему политико-экономических исследований. И действительно, так же как и “неомарксистов” старшего поколения, молодых “новых левых” не устраи-

101

вает в позднем Марксе его антиутопизм, ориентация на научное познание, на анализ конкретных путей, ведущих от настоящего к будущему. Все это представляется им слишком “прозаичным”, характеризующимся отсутствием “фантазии” и “воображения”,— словом, всего того, что напоминало бы о маркузианской идее “Великого Отказа” и “Тотальной Революции”, об идее “Катастрофы”, порывающей с настоящим во имя Будущего. (Разумеется, при таком представлении коренной социальный переворот становится очень похожим на апокалиптическое видение “конца света”.)



В связи с этим как “старшие”, так и молодые “неомарксисты” спешат “отмежеваться” от всего, что напоминает им о прозе реальной политической борьбы, от всего, что представляется им в марксизме “позитивистским преклонением” перед “данностью” и “фактичностью”. В этом пункте марксизм, в их глазах, “тождествен” буржуазной социологии, с которой они также спешат “покончить” раз и навсегда.

Так вот, в отличие от “неомарксизма”, который вырос на эсхаталогическом истолковании молодого Маркса5 и пришел к столь же эсхаталогической критике зрелого Маркса, “марксизм” буржуазно-либеральных социологов ориентирован на то, что они считают “реалистическими” моментами в марксизме, и прежде всего в “Капитале”, включая материалы подготовительного его варианта. Кстати сказать, многое написанное здесь Марксом по поводу превращения науки в производительную силу перекочевало на страницы трудов буржуазных ученых, толкующих об “индустриальном” и “постиндустриальном” обществах.

В каком-то отношении можно сказать, что именно активное использование такими отнюдь не левыми и не радикальными в политическом отношении социологами, как, например, Р. Арон или Д. Белл, отдельных положений “антиутопического” Маркса при построении своих концепций вызвало уже не “неомарксистский”, а именно буржуазно-либеральный “марксистский ренессанс”. В ряде принципиальных моментов он диаметрально противоположен “возрождению” марксизма в движении “новых левых” в 60-е годы. И если одним из важных теоретических источников “марксистского ренессанса” 20-х — начала 30-х годов, которому “новые левые” дали

102


“второе дыхание” в 60-е годы, были Марксовы “Экономическо-философские рукописи 1844 года”, истолкованные Маркузе в духе “хайдеггер-марксизма”, то аналогичную роль в буржуазно-либеральном “марксистском ренессансе” второй половины 60-х — первой половины 70-х годов определенно играют знаменитые Марксовы “Grundrisse” — “Экономические рукописи 1857 — 1859 годов”6, толкуемые в духе теории “индустриального” или “пост- индустриального” общества.

Речь идет, следовательно, о двух существенно различных “марксистских ренессансах”, переживаемых ныне буржуазной социально-философской мыслью. Они отличаются отнюдь не одной только направленностью политического вектора, хотя это играет в данном случае весьма существенную роль. Необходимо обратить внимание на различие основных теоретических устремлений, характеризующих эти “ренессансы”. Первый из них знаменовался для буржуазной мысли новым “открытием” Маркса как философа и “философского антрополога”, второй— “открытием” Маркса как социолога. В первом случае делается акцент на эсхатологическом и “катастрофическом” характере приписываемого Марксу представления о “скачке” из царства необходимости в царство свободы. Во втором — акцентируется то, насколько Марксовы прогнозы приемлемы для описания процессов, переживаемых нынешним “индустриальным обществом”, во всяком случае — в области науки и техники.

Первый “ренессанс” возник в радикально-буржуазной среде и имеет своей основной тенденцией движение в направлении левоэкстремистского революционализма. Второй — в буржуазно-либеральной (с отчетливо выраженной склонностью к консерватизму) среде, и политический вектор его имеет диаметрально противоположное направление. Из этого — второго — “ренессанса” и пытается черпать “новые идеи” находящаяся на перепутье официальная социология. Она пытается найти здесь те самые идеи, на почве которых можно было бы без большого риска для нее осуществить “конвергенцию” с марксистской социологией7.

Как видим, в рамках официальной буржуазной социологии “отражение марксизма” (выражение В. И. Ленина) происходит по двум основным линиям. С одной стороны, по линии рецепции некоторых “нсомарксистских” поло-

103

жений и постановок вопроса (проблематика изменения и конфликта, антагонизма и власти, насилия и отчуждения). А с другой — по линии позитивистской “либерализации” марксизма на основе противопоставления “реалистического Маркса” “утопическому” и “романтическому”. И делается это преимущественно в рамках различных вариаций на темы <индустриального” и “постиндустриального” общества8.



Иначе говоря, в пределах самой официальной социологии капиталистического Запада начинают воспроизводиться те же самые тенденции, которые ранее выступали как “внешние” по отношению к ней, поскольку не только “неомарксизм”, но и оппозиционное по отношению к нему стремление к “либерализации” марксизма считались находящимися за пределами социологии как научной дисциплины. При этом наличие в ее лоне двух столь раз- лично направленных устремлений является одновременно и свидетельством раскола официальной социологии (и раскола по политическому принципу), и ферментом его дальнейшего углубления. Теперь уже внутри нее идет борьба двух версий “третьего пути”: “неомарксистского” и “либерально-марксистского”. Этот факт свидетельствует о стирании граней между “официальной” и “неофициальной” социологией, более того — между тем, что относится к “собственно социологической” проблематике, и тем, что не относится к ней.9 Поэтому основной вопрос: что же такое социология, каков ее предмет, в чем заключается ее специфика — вновь стал проблематичным.

Одним из проявлений кризисности описанной ситуации современной социологии Запада, ситуации, сложившейся, как мы видели, в ходе “неомарксистского” наступления на нее, в итоге происшедшей в ней внутренней перестройки, явилось возникновение (а в некоторых случаях — актуализация и реактивация) “альтернативных” течений социологической мысли, предлагающих взаимоисключающие определения предмета социологии. Современная буржуазная социология, усомнившаяся под давлением “неомарксистов”, впервые поднявших этот вопрос, в том, должна ли она по-прежнему претендовать на место в ряду “положительных наук” и развивать себя по их образцу, начала сомневаться и по поводу своего собственного предмета.

Причем своеобразной “объективизацией” этого сомне-

104


ния стали различные социологические течения, ожесточенно полемизирующие друг с другом по вопросу о том, чем же в конце концов является (или должна быть) социология в точном смысле этого слова. Это также было очевидным свидетельством кризиса буржуазной социологии, “покончившей” со своей прежней — структурно- функциональной — “парадигмой”, однако еще не выбрав- шей (или оказавшейся неспособной выбрать?) новую из числа предлагаемых модными социологическими течениями и теченьицами, школами и школками.

Среди актуальных в настоящее время социологических устремлений, соревнующихся за право предложить свою “парадигму” в качестве основополагающей, А. Гоулднер называет “социальную драматургию” И. Гофмана, “этнометодологию” Г. Гарфинкеля, “теорию социального обмена” Дж. Хоуманса и П. Блау. В значительной мере гоулднеровское представление о новейших социологических течениях, борющихся за право предложить конструктивную перспективу зашедшей в тупик социологии, получило подтверждение и у Р. Фридрихса. Только у него эти тенденции характеризуются с большей обобщенностью. Так, в связи с Хомансом он говорит о бихевиористской перспективе в социологии вообще. На месте же гарфинкелевской “этнометодологии” у него фигурирует феноменологическое направление в социологии, выступающее, как “социология повседневной реальности”. Что же касается феноменологической традиции в социологии, то он справедливо начинает ее от А. Шютца и ведет к авторам книги “Социальное строение реальности” (1966) — П. Бергеру и Т. Лукману.

В изображении Фридрихса активизация феноменологического направления в социологии находится в глубокой связи с теми умонастроениями, которыми вдохновлялся в свое время “неомарксизм” и которыми он заразил леворадикальную социологию. Речь идет о “широкой диалектической потребности” в освобождении сознания теоретиков (а затем и непосвященных) от “отчужденных” представлений об общественной реальности способствующих, в свою очередь, углублению “отчуждения” в самой этой реальности. А сделать это, как полагают, например, Бергер и Лукман, можно, лишь показав, что вся “социальная реальность” является продуктом человеческой деятельности и в качестве чего-то независимого от чело-

l05


века она выступает лишь в итоге “опредмечивания” и “отчуждения” этой деятельности (при определенных общественно-исторических условиях).

Рассуждая в духе (столь характерного для “неомарксизма”) фихтеанства и левого гегельянства, авторы книги о социальном строении реальности полагают, что, “разоблачив” источники “отчуждения”, вернув человека к самому себе как творцу общественных “объективаций”, “институционализаций” и “легитимаций”, из которых складывается социальная действительность, они уже тем самым обеспечивают ему свободу. Таким образом, главное заключается в том, чтобы понять, что та самая сила, которая противостоит индивиду в виде разного рода “институтов” и законодательных установлений и которая подавляет и угнетает его, имеет источники в его собственной (разумеется, совокупно с другими людьми) деятельности и питается ею.

Именно в этой деятельности человек, согласно Бергеру и Лукману, стремится к тому, чтобы как-то упорядочить (“стабилизировать”) свой собственный, вернее, непосредственно “данный” ему мир понятий и представлений, ощущений и переживаний (“концептуальный и эмпирический миры”). И, поняв это обстоятельство, человек будет уже совсем иначе строить свое отношение к социальному миру, Ведь последний утратит в его глазах достоинство чего-то “объективного” и “независимого” от него, “внешнего” и “чуждого” ему. И человек начнет строить свои отношения к окружающему как свободный субъект, причастный ко всему, что “объективируется”, “институционализируется” и “легитимируется” в его мире. Как видим, рассуждение — целиком в духе фихтеанского субъективного идеализма, а потому чреватое и соответствующей социальной утопией10.

Однако более существенно здесь другое, а именно то, что “парадигма”, которую предлагают в данном случае представители феноменологической социологии, очень близка — местами до неразличимости — к “неомарксистской” “парадигме”11. А это значит, что реально противоборствующими “парадигмами” являются и здесь структурно-функционалистская, с одной стороны, и “неомарксистская” — с другой. Причем, это обнаруживается отнюдь не для одного только феноменологического направления. Во всяком случае Гоулднер и Фридрихс имеют

106

достаточно оснований для вывода о том, что в конечном счете центром всех “парадигматических” устремлений, оппозиционных в настоящее время структурному функционализму, является по-разному толкуемая, в различных сочетаниях предлагаемая, имеющая по сути дела различное содержание, но в общем одна и та же “парадигма” “критической”, “рефлексивной”, “диалектической социологии”, ориентированная на “неомарксистский” ее вариант.12



***

Разумеется, речь идет все еще лишь о тенденции, причем далеко не всегда отчетливо осознанной ее теоретическими представителями (в силу крайней философской малограмотности социологов, особенно американских, сравнительно недавно ощутивших интерес к философской рефлексии своих собственных предпосылок). А о тенденции до реализации — дистанция огромного размера. Конечно, и сама эта тенденция пробивает себе дорогу, пока что лишь в области теоретической социологии, к тому же в самых отвлеченных ее сферах. Основная же масса реально работающих социологов продолжают пользоваться старой методологией, подчас еще более старой, чем структурно-функциональная.

Естественно, необходимо долгое время, чтобы перевороты и революции, происходящие на “верхних этажах” современной западной социологии, дошли до ее “нижних Этажей”, и еще большее — для того, чтобы они перестроили ее практический “фундамент”, в данном случае— методику и технику конкретных социологических исследований. Но тем не менее можно говорить об определенной победе “неомарксизма”, причем на очень важном участке: в области осмысления мировоззренческих, общеметодологических посылок современной буржуазной социологии.

Однако — вот парадокс! — победа, одержанная “неомарксизмом”, это не его собственная победа. “Неомарксизм” “светит” сегодня (как и раньше) отраженным светом — светом тех побед, которые реально одерживают мир социализма и развивающиеся страны. Самому же “неомарксизму” уже нечегo сказать13 социологам, вставшим под его знамена. Поэтому он оказывается в



107

современной буржуазной социологии в двусмысленной роли: он предлагает “парадигму”, реальное содержание, притягательная сила и убеждающая мощь которой принадлежат совсем не ему. Одним словом, “неомарксизм” был и остается порождением кризиса современной буржуазной социологии, но выхода из этого кризиса он предложить не может: у него нет для этого конструктивной программы.



1Gouldner А. The Coming Crisis of Western Sociology, р. 357; Idem. ' Some Observations on the sistematic theory, 1945 — 1955; Sociology in the USA, Paris, 1956, р. 41.

2Gouldner А. The Coming Сг(з)з..., р. 361.

3Ibid., р. 370.

4Свою версию “конвергенции” марксизма и функционализма предлагает С. М. Липсет, о котором Горовиц еще в 1963 г. писал, что он использует “социалистический камуфляж и левую фразеологию” для того, чтобы скрыть свой консерватизм. В докладе на конгрессе АСА в 1974 г. Липсет пытался доказать, что основным понятием функционалистской социологии оказывается “диалектическое понятие противоречия”. По его утверждению, и функциональный анализ и марксистская теория одинаково исходят из гегелевской идеи о том, что всем социальным системам внутренне присущи противоречия, решение которых вызывает социальные изменения.

5См. ранние работы Маркузе об “Экономическо-философских рукописях 1844 года”, а также работы второй половины 60-х годов, вошедшие в его книгу “Конец утопии”.

6“Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 46, ч. 1 — 2. '

7Любопытно, что у некоторых “неомарксистов” (например, Хабермаса) смещение интереса от ранних произведений Маркса к экономическим рукописям 1857 — 1859 гг. сопровождало (или само сопровождалось?) переход на позиции, близкие к “либерально-марк систским”, т. е. к толкованию марксизма уже в духе не “левого” экстремизма, а буржуазного “либерализма”.

8Отчасти к этой тенденции присоединяется и один из наиболее умеренных английских “неомарксистов” — Том Боттомор. Он считает, что марксистские социологические исследования в узком (и точном) смысле начали возникать лишь в самые последние годы — причем как раз вместе с оживлением споров об индустриальном обществе и неокапитализме.

9Как засвидетельствовал Липсет, поскольку американские социологи начиная с 1965 г. обращали в связи с этим больше внимания “на наличие различий” между ними, чем на “описание фундамента для теоретического единства”, постольку в социологии США произошло нечто вроде Вавилонского столпотворения.

10Нельзя сказать, что эта тенденция приемлется в американской социологии без возражений. Так, например, Льюис Ковер, известный сторонник “конфликтной парадигмы” в социологии США, призвал участников конгресса АСА в 1974 г. противостоять натиску “социального психологизма”. Характерно, что в этом противостоянии он предлагал опереться на наследие Маркса, Зиммеля и Дюркгейма.

11 Тенденцию сближения “неомарксизма ” и феноменологической социологии (на почве общего для них антипозитивизма) констатирует и Том Боттомор в своей книге “Марксистская социология”

12В этой связи на Западе актуализируются и более далекие от Марксизма (однако, в ряде важных аспектов все-таки апеллирующие к нему) версии “диалектической социологии”, как, например, диалектический гиперэмпиризм Джона Гурвича.

13Факт, засвидетельствованный документально новыми и новыми расколами, происходящими в среде “неомарксистов”, например, полным развалом Франкфутской школы, выделившей из своих недр ультралевое крыло, которое и позаботилось о разрушении школы. См. в этой связи книги: Atwotten auf H.Marcuse/Hrsg. Von J. Habermas. Frankfurt am Main, 1986; Die Neue Linke nach Adorno/Hrsg. Von W.F.Shoeller. Munchen, 1969.
Каталог: data
data -> Конспект лекций Санкт-Петербург 2007 г
data -> Федеральное государственное автономное образовательное
data -> Программа итогового междисциплинарного государственного экзамена по направлению
data -> [Оставьте этот титульный лист для дисциплины, закрепленной за одной кафедрой]
data -> Примерная тематика рефератов для сдачи кандидатского экзамена по философии гуманитарные специальности, 2003-2004 уч
data -> Программа дисциплины для направления 040201. 65 «Социология» подготовки бакалавра
data -> Программа дисциплины «Э. Дюркгейм вчера и сегодня
data -> Методика исследования журналистики
data -> Источники в социологии


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница