“неомарксизм”: возникновение и основные этапы его эволюции


КРАТКАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА



Скачать 397.76 Kb.
страница2/3
Дата01.02.2018
Размер397.76 Kb.
1   2   3
ГЛАВА ПЕРВАЯ

КРАТКАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА


Буржуазная мысль не впервые переживает “возрождение” Маркса — новое “открытие” для себя его теоретического значения. Нечто очень близкое к тому, что в этой связи происходит ныне на Западе, имело место в 20— начале 30-х годов. При этом весьма существенна одна хронологическая деталь. Тогдашний “марксистский ренессанс” возник под влиянием Октябрьской революции 1917 года. А кульминационного пункта он достиг в период мирового экономического кризиса. В условиях этого “ренессанса” и сложилось окончательно своеобразное течение буржуазной мысли, получившее впоследствии название “неомарксизма”.

Поначалу оно не имело сколько-нибудь четких очертаний. Это было, скорее, специфическое настроение умов, интеллектуальное поветрие, захватившее определенные круги западной интеллигенции — главным образом леворадикальной ориентации. Грани между “неомарксизмом” и иными течениями буржуазной мысли об обществе были настолько неопределенными и подвижными, что подчас очень трудно было сказать, является ли тот или иной автор, использующий марксистскую фразеологию, “неомарксистом” или не является. К тому же “неомарксизм” играл весьма различные роли в философском и политическом развитии теоретиков, имеющих к нему то или иное отношение.

Для одних, например для Георг а Лукача, автора книги “История и классовое сознание”1, считающейся классикой “неомарксизма”, последний представлял собой переходный этап на пути к марксизму-ленинизму, к преодолению волюнтаристского левачества, характерного для мелкобуржуазного революционаризма. Для других, например для Герберта Маркузе, развившего хайдеггер-марксистскую, как ее называют на Западе, версию “неомарксизма”, он был формой теоретического обоснования культурного нигилизма и “левого” экстремизма. Наконец, были и такие представители “неомарксизма”, для которых он оказался путем к либерализму. Впрочем, они составляли явное меньшинство, и на это были свои причины.

[61]


Дело в том, что “неомарксизм” формировался как способ критики марксизма-ленинизма “слева”, с “боль революционной”, как представлялось “неомарксистам” точки зрения2. В этом серьезное различие между “неомарксистами” и теоретиками II Интернационала, в которых первые видели едва ли не самых главных свои, противников. И если в целом в рамках II Интернационал воспроизводились тенденции буржуазного либерализма то в лоне “неомарксизма” возникало, как правило, противоположное устремление — к “левому” экстремизм и анархизму.

При этом характерно, что в первом случае мы имели дело с попытками сочетания марксизма с неокантианством и позитивизмом; во втором же — со стремлением сочетать марксизм с неогегельянством и. различными вариантами философии жизни. Позитивизм выступает в глазах “неомарксистов” как враг № 1. И не только в области философии и социологии, но и в. политике. Ибо всех, кто полагает, что “факты — упрямая вещь”, теоретики “неомарксизма” склонны причислять, к позитивистским защитникам “фактичности”, разоблачить как. “конформистов”, приспособившихся к “фактическому положению дел”.

Кроме названной книги Лукача (“История и классовое сознание”), в числе основополагающих “неомарксистских” трудов фигурирует обычно также работа К.Корша “Марксизм и философия”3. Вышедшие примерно в одно и то же время, эти книги стали основополагающими для “ неом арксизма”.

Лукач внес свой вклад в “марксистский ренессанс” раскрытием философского содержания “Капитала”. При- чем марксизм был истолкован им как совершенно особый тип философии, в рамках которого общемировоззренческие категории органически связаны с социально-историческими (и политико-экономическими) понятиями. Акцентируя эти последние в противоположность первым, Лукач излагает марксизм как социальную философию, “снимающую” онтологическую проблематику в общественно-исторической. В связи с этим в центр внимания выдвигаются Лукачем такие понятия, как “праксис” (взятое в отличие от более конкретного понятия “практика”), “тотальность” (толкуемая как такая “целостность” общества, в которой “снимаются” якобы все его онтологически-природные зависимости), “отчуждение” (ошибочно отождествляемое

[62]

вляемое с “опредмечиванием” в одном аспекте и “овеществлением” - в другом”) и др.



Лукачевское истолкование марксизма произвело весьма сильное, даже прямо-таки ошеломляющее впечатление на всех тех, кто, следуя традициям II Интернационала, видел в Марксе только политически ориентированного экономиста, в лучшем случае — широко мыслящего социолога. Однако крайне субъективистский и волюнтаристский поворот, который автор книги “История и классовое сознание” придал марксовой философии (в духе сверхреволюционаристского “левачества”4), наложило свою печать на ту форму, в каковой усваивался марксизм западноевропейскими интеллектуалами в 20 — 30-е годы. Основные понятия, выделенные Лукачем в марксистской философии (и – главное - обособленные от иных, онтологически ориентированных, категорий марксизма), усваивались теми, кто встал на путь “неомарксизма”, именно так, как толковал их молодой Лукач. И это несмотря на то, что сам он сделал едва ли не одной из важнейших тем своей позднейшей философской эволюции сведшие “теоретических счетов” со своими ранними субьективистски-волюнтаристскими прегрешениями.

Что касается Корша, то его роль в формировании “неомарксизма” была значительно меньшей, чем лукачевская. Хотя то обстоятельство, что он дал толчок в на- правлении “неомарксизма” одновременно с Лукачем, неизменно служило (и служит до сих пор) поводом рассматривать его как “равновеликую” с ним фигуру. Судя по тому, что писал о нем в 50-е годы французский философ феноменологического направления М. Мерло-Понти5 (также отдавший значительную дань “неомарксизму”), Корш произвел впечатление на “левую” западноевропейскую интеллигенцию прежде всего своим утверждением, согласно которому у Маркса наличествуют две противоборствующие мыслительные тенденции: первая— философская, она же революционная; вторая — антифилософская, сциентистски-позитивистская (она же, надо полагать, “конформистская”)6. Первая, если верить Коршу, доминировала в мышлении Маркса в периоды общественного подъема, когда революция казалась близкой. Вторая выдвигалась на передний план, подавляя первую, когда этот подъем спадал и перспектива революции становилась все более отдаленной.

[63]

Этот способ расщепления марксовой мысли не толь давал западным “левакам” давно искомую возможность противопоставить тому образу Маркса, который культивировался теоретиками II Интернационала, диаметрално противоположный. Главное заключалось в возможности противопоставить “истинно революционную” философа “резиньирующей” науке, ее “преклонению перед фактами”, ее “овеществлению реальных отношений — слово ее “антиреволюционности”. В духе модных в 20-е годы иррационалистских и антисциентистских умонастроений соответствующий вид приобретал и только-только формирующийся “неомарксизм” (или, как скажет впоследствии Мерло-Понти, “западный” марксизм). В рамке “неомарксизма” наука с самого начала представала как едва ли не главнейшая “контрреволюционная сила”, как “исчадие” капиталистического ада. Что же касается “истинной революционности”, то она оказывалась одновременно и “истинной противоположностью” всякой наукой и самому духу научности — “чистый порыв” (очень близкий к бергсоновскому), “воля к разрушению” существующего, с аристократическим презрением взирающая на всякую рациональную аргументацию.



Следующим звеном в развитии “неомарксистского” течения леворадикальной мысли на Западе можно считать цикл статей Герберта Маркузе, посвященных комментированию рукописей молодого Маркса, впервые опубликованных в конце 20-х годов. В отличие от Лукач, опиравшегося главным образом на более поздние Марко вы работы с ранними рукописями Маркса он познакомился лишь в 30-е годы, почти через десять лет пост выхода его книги “История и классовое сознание” Маркузе выдвинул в центр своего истолкования философии марксизма “Экономическо-философские рукописях 1844 года”7. К тому же если в книге Лукача влияние общего иррационалистического поветрия на формирующийся “неомарксизм” сказывалось не столько в текст сколько в “подтексте” (а именно — в гипертрофированном “антисциентизме” книги), у Маркузе — ученик одного из основоположников экзистенцфилософии Мартина Хайдеггера — это влияние сказалось более прямым и непосредственным образом.

Маркузе конца 20-х годов читает ранние рукописи Маркса сквозь призму “экзистенциалов”, усвоенных им

[64]

из только что вышедшей тогда хайдеггеровской работы “Бытие и время”. Как отметит впоследствии видный представитель (и историк идей) Франкфуртской школы “неомарксизма” Альфред Шмидт, у Маркузе “истины марксизма” трактовались тогда (как, впрочем, и в более позднее время) не как относящиеся к области знания, но как представляющие собой “свершение”, в котором Снимается различие познания и исторического действия. Марксова критика идеализма, предпринятая в “Экономико-философских рукописях 1844 года”, представляется ему вполне тождественной той критике, которой Хайдеггер подверг идеализм в своем трактате “Бытие и время”. В обоих случаях, как ему кажется, история поднимется до уровня “единственного авторитета”, причем под 'историей понимается именно “свершение” — всегда “актуальное” (“здесь и теперь” осуществляемое) действие индивида, опирающегося на свое “экзистенциальное решение”. Надо сказать, что впечатление, произведенное на Западную леворадикальную интеллигенцию ранними экономически-философскими рукописями Маркса (взятыми н тому же в маркузеанской — хайдеггермарксистской— интерпретации), было столь велико, что именно оно оказалось кульминационной точкой “марксистского ренессансе” 20-х годов. И вопреки тому, что пытался сделать Лукач в книге “История и классовое сознание”, отныне “тайну” Маркса-философа на Западе пытались разгадывать, опираясь на “Экономико-философские рукописи 1844 года”, а не на “Капитал”. Впрочем, так или иначе, но работы Лукача и Корша, с одной стороны, и Маркузе — с другой, обозначили две важнейшие вехи первого марксистского ренессанса” на Западе, связанного с “открытием” для западноевропейской интеллигенции Маркса-философа, к тому же — крайне актуального, не менее актуального, чем, скажем, тот же входивший в моду Хайдеггер. Причем уже в этих работах, знаменующих отправной момент первого “марксистского ренессанса и его кульминационный пункт, находят свое выражение основные тенденции, характеризующие “неомарксизм” в целом.



Мы уже отметили две характерные черты “неомарксизма” — его левоэкстремистскую (эсхатологическую) платоническую ориентацию, с одной стороны, и связь с неогегельянством и философией жизни — с другой. В со-

[65]


четании с интересом к социально-философскому (и философско-историческому) аспекту политико-экономических исследований Маркса эти два момента вызвали к жизни третий, не менее характерный: социологическую и социально-историческую редукцию марксистской диалектики, ее деуниверсализацию в форме сведения всего содержания диалектических категорий к общественной реальности, а точнее — к ее теоретическому выражению в понятиях политической экономии.

В результате “неомарксисты” “ликвидировали” всякие различия между философией, с одной стороны, политической экономией — с другой, и социологией — с третьей. И то, и другое, и третье сливались в некоторый синкретически-нерасчленимый комплекс, который впоследствии получил название “социальная философия”. Практически же речь шла о ликвидации философии8, о лишении ее методологического значения в политико-экономическом и социологическом исследовании. Ее заменяла вновь и вновь повторяющаяся редукция общеметодологических категорий на те или иные социально-экономические “реа- лии”, взятые в “неомарксистской” трактовке. Нетрудно понять, что это было нечто диаметрально противоположное марксистскому тезису о “конце философии”, реальное содержание которой должно перейти в учение о мышлении, теорию его всеобщ их закономерностей. Ведь в результате “неомарксистской” редукции философии как раз от мышления-то ничего и не оставалось.

В период, когда первый “марксистский ренессанс” в буржуазной социально-философской мысли достиг своей кульминации, из его лона вышла первая “неомарксистская” школа. Она возникла на базе Франкфуртского института социальных исследований. Характерно, что институт этот был основан еще в 1923 г., т. е. как раз в тот период, когда появились первые книги специфически “неомарксистского” толка. Однако первоначально он не имел отчетливо “неомарксистского” направления, поскольку возглавлял его Карл Грюнберг, стоявший на позициях катедер-социализма, близкого идеологии II Ин- тернационала. Он ориентировал своих сотрудников на работу в области истории социализма и рабочего движения. Этой же проблематике был посвящен журнал “Archtv fur die Geschichte des Sozialismus und die Arbaiterbewegung”, который Грюнберг издавал с 1911 г.

[66]


Только в 1929 — 1930 гг., когда пост директора этого института занял Макс Хоркхаймер, институт и издававшийся при нем журнал (теперь он стал называться “Zeitschrift fQr Sozialforschung”) приобрели ярко выраженную “неомарксистскую” окраску. Так возникла “неомарксистская” Франкфуртская школа, существующая до сих пор. В числе ее теоретиков, кроме упомянутого “основоположника” этой школы и примкнувшего к ней Маркузе, исследователи называют также Фридриха Поллока, Герхарта Шолема, Эриха Фромма, Теодора Адорно, Лео Левенталя. Ко второму поколению “франкфуртцев”, ' сформировавшемуся уже после второй мировой войны, причисляют Юргена Хабермаса, Альфреда Шмидта, Осппра Негта, Альберта Вельмера, к третьему— Г. Ю. Краля.

Следует особо подчеркнуть определяющее влияние на многих “франкфуртцев”, и в особенности на самого Хоркхаймера, работ Лукача и Корша. Со второй из этих рвбот будущие “франкфуртцы” познакомились еще в рукописи, которая обсуждалась во Франкфурте в начале 20-х годов на одной из очень популярных тогда среди леворадикальной интеллигенции “недель марксистской мысли”. Что же касается первой из них — книги “История и классовое сознание”, то такие ее понятия, как “праксис”, “тотальность”, выработанные Лукачем на путях “редуцирования” марксизма к гегельянству, стали определяющими для социальной философии Франкфуртской школы. Надо сказать, что первые работы Хоркхаймера, опубликованные им в “Журнале социальных исследований”, напоминают разросшиеся комментарии к тем или иным фрагментам книги Лукача. У него же, кстати, была заимствована и идея “критической теории”, предлагаемой как радикальная альтернатива всей буржуазной науке (причем, не только общественной, но и естественной). Молодым “франкфуртцам” весьма импонировало то, о сам Лукач охарактеризует впоследствии как “революционное мессианство”: его стремление найти в истории ту силу, которая осознает себя как “субъект насилия”, тем самым превращается в самотождественный “субъект-объект”, творящий историю, сознавая ее, и сознающий ее в акте, идентичном ее сотворению. И первоначально — до второй половины 30-х годов — они вслед

[67]

за Лукачем видели такую силу в совершенно абстрактно (и “мессиански”) толкуемом Пролетариате. Однако к концу 30-х годов в качестве такого самотождественного “субъекта-объекта” мало-помалу начинает выступать уже не пролетариат, а экстремистски настроенная интеллигенция; ее прочат теперь “франкфуртцы” в качестве искомого “субъекта насилия” (в том числе, по-видимому, и насилия над самим пролетариатом, который упорно не хотел осознавать себя в качестве нового Мессии).



Франкфуртская школа сыграла очень большую – в некоторых отношениях решающую — роль в разработке и распространении9 “неомарксистского” комплекса идей, чему, как свидетельствует известный американский социолог Э. Шилс, способствовал отчетливо выраженный “институциональный” характер школы ", наличие института в качестве базы, журнала, ряда регулярно издаваемых “серий” теоретических работ, единство общей концепции и т. д.11

Не менее существенную роль сыграло и другое обстоятельство, оставшееся вне поля зрения Э. Шилса,— отчетливо выраженная антилиберальная и антипозитивистская ориентация, характерная для “франкфуртцев” едва ли не в большей степени, чем для остальных “неомарксистов”. В этом, кстати, причина того “чисто институционалистски” истолкованного Шилсом факта, что именно теоретики Франкфуртской школы, а не достаточно близкий к ним по общему “антиидеологическому” устремлению Карл Маннгейм12 оказали определяющее влияние на ту форму, в какую вылилась “неомарксистская” “критика, идеологии” — эта наиболее существенная составляющая современного “неомарксизма”. Антипозитивизм, доведенный до заключения о том, что современная наука является наиболее глубоким источником всякой эксплуатации, и антилиберализм, развитый до левоэкстремистских выводов, — вот два момента, которые сразу же отчетливо выявились в социальной философии “франкфуртцев” и которые (в конце 50 — 60- х годов) обеспечивали ей возраставшее значение в русле движения “новых левых”.

Наконец, еще один аспект, характерный для “неомарксизма” и особенно резко выраженный именно в рамках его франкфуртского варианта. Речь идет об “амальгами- ровании” марксизма с фрейдизмом — тенденция, которая

[68]


со временем все более отчетливо обозначалась именно в рамках Франкфуртской школы. Тему эту принес “франкфуртцам” Эрих Фромм13, ставший впоследствии одним из ведущих представителей неофрейдизм а. Затем она получила развитие в “штудиях” об авторитете и семье, проводимых (во второй половине 30 — 40-х годов) под руководством Макса Хоркхаймера целым коллективом его сотрудников сперва в Европе, а потом в США14. Следующий толчок дал ей Адорно, под руководством и при активном авторском участии которого был создан известный труд “Авторитарная личность” ". Наконец, новый поворот этой теме дал Герберт Маркузе в своей книге “Эрос и цивилизация”, связавший идеи Маркса и Фрейда на чисто сюрреалистический16 манер — в духе сочетания политической революции с “сексуальной”. Это опять-таки была одна из популярнейших идей, воспринятая впоследствии движением “новых левых” именно благодаря теоретическому “посредничеству” идеологов Франкфуртской школы.

В отличие от “франкфуртской” версии иные варианты “неомарксизма”, развивавшиеся в других странах — во Франции, США, Англии и т. д., не были столь жестко “институционализированы” и не получили такого систематического истолкования, которое обеспечивала – правда, одновременно и догматизируя его — Франкфуртская школа. В числе французских “неомарксистов” следует назвать прежде всего Анри Лефевра, для которого “неомарксизм” был формой перехода от марксизма-ленинизма к “левому” радикализму с отчетливо выраженными анархистскими тенденциями17. Полностью укладывается русло “неомарксизма” большой труд позднего Сартра “Критика диалектического разума”18, в котором поражает созвучие сартровского толкования диалектики с ранним лукачевским, изложенным в книге “История и классовое сознание”.

Не случайно Сартр специально оговаривает, что во сиена работы над своей “Критикой...” он еще не был знаком с этой книгой Лукача. Однако в этом не было необходимости. Ко времени написания упомянутого сартровского труда лукачевская “социологизация” диалектики толкуемой как “метод истории”, способ ее “творчества”, была уже расхожей монетой “неомарксизма”. И что Сартр вполне мог заимствовать ее, скажем, у А. Лефевра

[69]


и Л. Гольдмана, опередивших его на пути движения к “неомарксизму”.

Не были новостью для “неомарксистов” и другие сартровские идеи — например, идея “целостности” (“тотальности”) исторической практики, или, как предпочитали говорить в “неомарксистских” кругах, “исторического праксиса”, которая — после Лукача — получила достаточно подробную разработку в ранних работах Макса Хоркхаймера, и особенно в его большой статье “Традиционная и критическая теория” (1937)19. В противоположность этому некоторые старые, специфически экзистенциалистские идеи Сартра в той или иной форме были ассимилированы “франкфуртцами”. Например, идея “проекта”, которая явно произвела сильное впечатление на Маркузе20, ассимилировавшего ее в своих поздних работах. Общей для раннего Сартра и “франкфуртцев” оказалась также идея “негативной диалектики”, на свой манер развитая у Адорно, особенно в его последней крупной философской работе, которая так и называется “Негативная диалектика”21.

Таким образом, в 60-е годы наметилась определенная “конвергенция” между “франкфуртской” и “лево”-экзистенциалистской версиями “неомарксизма”, сменившая период полемики между Сартром, с одной стороны, и Маркузе и Адорно — с другой. (Полемика, впрочем, имела односторонний характер, так как Сартр не отвечал на критику “франкфуртцев”.) Почвой для такого сближения был существенный сдвиг в миросозерцании Сартра, побудивший его перейти к проблематике, сплошь и рядом оказывавшейся социологической в точном смысле этого слова; а также — постепенно нараставший кризис в лоне Франкфуртской школы, который подталкивал ее теоретиков к рецепции тех самых идей западноевропейской философии ХХ в. (и прежде всего феноменологических идей), каковые до того систематически подвергались критике за непроходимую буржуазность и “конформизм”.

В отличие от немецкого и французского “неомарксизма”, который вылился первоначально" в форму некоторого взаиморастворения философии и социологии (и политэкономии) — “франкфуртцы” называли эту амальгаму “критической теорией общества”, — специфически американский “неомарксизм”23 некоторое время был

[70]

представлен едва ли не одним лишь Ч. Р. Миллсом, т. е. выступал как отчетливо выраженная социологическая тенденция. Правда, и для миллсовских работ был характерен “неомарксистский” антипозитивизм и антилиберализм. Однако и то и другое было ограничено здесь преимущественно социологической проблематикой и замкнуто в рамках критики господствующих тенденций современной Миллсу американской социологии. Но имен- но в силу сосредоточенности на проблемах социологии и политики Миллс оказался одним из первых, кто перевел социальную философию “неомарксизма” на чисто политический язык.



В Миллсовом “Письме к новым левым” (1960) были сформулированы основные положения политической идеологии “неомарксизма”, которые очень скоро были ассимилированы “новыми левыми”. 1. “Потерпели крах именно те движущие силы исторического развития”, к которым примыкали “левые”, т. е. люди, стремившиеся “изменить структуру” капиталистического общества. 2. Отныне движущей силой коренных социальных изменений становится молодежь, о чем свидетельствуют студенческие выступления 1960 г. в Турции, Южной Корее, Японии, Англии и США, а также опыт Кубинской революции (средний возраст руководителей которой — около 30 лет). 3. Перевести “моральный подъем” студенческой молодежи в русло политической борьбы. А это, согласно Миллсу, предполагает создание “новых теорий”, по-новому трактующих “структурные изменения человеческого общества нашего времени”24

Надо сказать, что далеко не все в этих миллсовских тезисах было совершенной новостью для “неомарксистов”. Что касается первого “основополагающего тезиса”, то он был выдвинут “франкфуртцами” еще в конце 30-х годов. Однако в то время подобный вывод привел их в состояние, близкое к резиньяции,— оно усиливалось мрачными вестям и, которые эмигрировавшие теоретики Франкфуртской школы получали из нацистской Гер- мании. В статье “Традиционная и критическая теория” Хоркхаймер утверждал, что объективная ситуация, в которой ,“сходится пролетариат, “не гарантирует ему правильного Познания”25, рабочие “бессильны... против угнетательского аппарата авторитарного государства и их сознание

[71]

подвержено идеологическому искажению и “коррумпированию” в той же мере, в какой сознание иных социальных слоев”26. Правда, отсюда он делал вывод, несколько отличный от предложенного Миллсом. Хоркхаймер утверждал, что в интересах рабочего класса, который объективно остается единственно реальной силой коренного социального переворота, необходимо противопоставить этому классу его же собственные “истинные интересы” (теоретически формулируемые якобы исключительно Франкфуртской школой). Напряженное — и даже “агрессивное” — противостояние пролетариату ради его же собственных интересов, интересов его самопознания в новой ситуации,— такова, по Хоркхаймеру, миссия носителей истинного социального познания (т. е. тех же “франк- фуртцев”)27.



Это и была та крайне пессимистическая, не приемлющая ни капитализм, ни силы, направленные против него, позиция, на которой утвердились “франкфуртцы” к тому времени, когда Миллс поставил вопрос о поисках “нового” исторического субъекта, “новой силы” коренных социальных изменений. В этом и заключался тот специфический акцент, который Миллс внес в “неомарксистскую” социально-политическую теорию, сообщив ей импульс в направлении дальнейшей радикализации.

Впрочем, не следует преувеличивать здесь роль Миллса. Глубоко кризисная атмосфера, характеризовавшая “неомарксизм” во второй половине 50-х годов, когда его теоретики, по-прежнему отстаивавшие необходимость “тотальной революции”, тем не менее уже не могли скрыть неверия в революционные возможности рабочего класса, была такова, что сами “неомарксисты” должны были ухватиться за первые же признаки молодежного движения — подобно тому, как утопающий хватается за соломинку. И, быть может, не без влияния миллсовой постановки вопроса, но в общем-то в силу гораздо более глубоких причин (и в этом смысле независимо от Миллса) стал все более резко акцентировать роль молодежного протеста, его значение в антикапиталистической борьбе Маркузе. Со свойственной ему “безоглядностью” он почти вплотную подошел к выводу о “всемирно-исторической миссии” бунтующей молодежи, хотя затем (как раз по мере спада движения “новых левых” после 1968 г.) стал вносить смягчающие “коррективы” в свою неумеренно



[72]

“энтузиастическую” концепцию. Наконец, совсем уже безотносительно к миллсовским выкладкам, а под прямым влиянием “бунта” левачествовавшего парижского студенчества пустился в кокетничание с молодежью Сартр, так-же намекавший временами на то, что именно к ней перешла функция, которую, по его мнению, так и не смог выполнить рабочий класс, что ей да разве еще и революционным силам “третьего мира” предстоит “осчастли вить человечество”.



1Lukacs G. Geschichte und Klassenbewusstsein: Studien uber marxis- tische Dialektik Berlin, 1923.

2Пользуясь ленинским выражением, можно сказать, что для них “левизна” была не “детской болезнью”, а хроническим недугом, от которого не удалось излечиться не только в зрелом возрасте, но и в глубокой старости. С годами эта “левизна” принимала лишь все более сублимированную — социально-философскую, даже мистическую форму, но не изменялась принципиально.

3Korsch К. Marxismus und Philosophic. Francfurt am Main, 1966. '

4Лукач сам назовет впоследствии эту свою позицию “эсхатологической”.

5Merleau-Panty М. Die Abenteuer der Dialektik Frankfurt am Main, 1968, S. 79.

6Любопытно, что уже в наше время эта идея “двух мотивов” в уче- нии Маркса была использована Т. Боттомором для классификации тех тенденций в социологии ХХ в., которые развивались под влия нием марксизм а. См.: Вог1отоге T. Ma rxi st Sociology. london; Basingstoke, 1975. '

7См., например: Marcuse Herbert. Neue puef len zur Grundlegung des Historischen Materialismus.— Die Gesellschaft, 1932, Jg. 9, N 8.

8“Ликвидация философии” — один из важнейших мотивов едва ли не всех работ Маркузе 30 — 40-х годов, который вновь нарастает у него в 60-е годы (чтобы почти угаснуть в 70-е). И это несмотря на то, что такие основоположники “неомарксизма”, как, например, Корш, деуниверсализируя философское знание и рассматривая его в “классово-орудийном” аспекте, пытались доказать обратное: значение философии для пролетариата. См.: Корш К. Марксизм и философия. М.; Л., 1924, с. 36 — 37, 54 — 55, 65; 69 — 70, 78, 80, 88 — 89, 90.

9В особенности в связи с “кочевьями” института: из Франкфурта (откуда большинству сотрудников института пришлось бежать, спасаясь от нацизма) в Женеву и Париж, оттуда — в Нью-йорк, наконец, из Нью-йорка — уже в 1950 г. — опять во Франкфурт.

10Shits Е. Tradition, Ecology and Institution in the History of the Sociology. — Daedalus, 1970, vof. 99, N 44, р. 773 — 777.

11Согласно Хоркхаймеру, среди сотрудников института “господствовало единство по теоретическим вопросам... в высшей, степени редко существующее в университетах” (Th. W. Adorno zum Gedachtnis. Eine Sammlung. Herausgegeben von Hermann Schweppenhauser Frankfurt am Main, 1971, S. 19).

12Несмотря на то что маннгеймовское истолкование марксистского учения об идеологии в духе “социологии знания” было важныv элементом “марксистского ренессанса” 20 — начала 30-х годов Маннгейма нельзя считать представителем “неомарксизма” в точном смысле этого слова по той причине, что он был либералом в поли тике и позитивистом в теории — моменты, связывавшие его с буржуазной социологией. За это он и подвергался резкой критике со стороны “ортодоксальных” “неомарксистов”, которые в противоположность ему считали себя последовательно и до конца “антибуржуазными” и по этой причине отвергали западную социологию, так сказать, “с порога”.

13В этом смысле характерны фроммовские статьи “О методах и задачах аналитической социальной психологии”, “Психоаналитическая характерология и ее значение для социальной психологии”, <Со- циально-психологические значения теории материнского права>, “Общественное значение психоаналитической терапии”, опублико- ванные уже в первых номерах журнала “Zeitschfrift fur Sozialfor- schung” (1932 — 1935).

14 Studien бЬет Authoritat und Familie /Hrsg. von М. Horkheimer. Paris, 1936; Komarovsky М. The Unemployed Man and his Family. The Effort of Unemployment upon the Status of Man within the Family/ Introduction by P. G. Lasersfe!d. New York, 1940.

15 Adorno Th. W., Frenket-Brunsweek Е., Leuinson D. 1., Sanford R. N. The Authoritarian Personality.— Studien in Prejudice / Ed. by М. Horkheimer, S. Н. Flowermann. New York, 1950, v. 1.

16 См. в этой связи: Сюрреалистический революционализм Герберта Маркузе.— Вопр. лит., 1970, # 9, с. 62 — 95.

17 См. статью: Давыдов Ю. H. Анри Лефевр и его концепция отчуж- дения.— Вопр. филос., 1965, # 1, с. 120 — 136.

18 Sartre I. Critique de lа raison dialectique (Precede dе Question dе methode). Paris, 1960.

19 Horkheimer М. Traditionelle und kritische Theoric. Vier Aufsatze.; Frankfurt am Main; Hamburg, 1968.

20Тем более что она была заимствована у того же Хайдеггера, учеником которого Маркузе стал гораздо раньше, чем Сартр.

21Adorno Th. O'. Negative Dialektik Frankfurt am Main, 1966.

22Впоследствии и в ФРГ, и во Франции стали появляться исключения из этого правила.

23Стремясь выделить специфику американского “неомарксизма”, мы должны отвлечься, хотя бы временно и условно, от факта влияния на него представителей Франкфуртской школы, долгое время жив- ших и работавших в США (некоторые остались там и после возвращения основного костяка “франкфуртцев” в ФРГ).

24 MilIs С. W. Letter to the New Ieft.— New Left Rev., 1960, Sept.-Oct.,: р. 7, 10, 12.

25Horkheimer М. Ор. cit., S. 33.

26 Ibid., S. 52, 56.

27Ibid., S. 33 — 39.

ГЛАВА ВТОРАЯ


НЕОМАРКСИСТСКОЕ НАСТУПЛЕНИЕ НА АКАДЕМИЧЕСКУЮ СОЦИОЛОГИЮ”

Совершенно очевидно, что по мере того, как “неомарксистские” идеи усваивались движением “новых левых”, так или иначе затронувшим широкие слои гуманитарной интеллигенции капиталистического Запада, “неомарксизм” должен был оказать определенное влияние и на безраздельно господствовавшую тогда академическую социологию1. Речь идет в первую очередь не о прямом, а о косвенном влиянии “неомарксизма” опосредствованном “новым левым” движением. Дело в том, что непосредственному влиянию “франкфуртцев” и даже профессионального социолога Миллса (мы не говорим уже о социологических выкладках Сартра — автора “Критики диалектического разума”) поначалу решительно противостояло аристократическое презрение академической социологии. На первых порах ее ведущие представители просто-напросто отбрасывали концепции упомянутых авторов как не имеющие отношения к научной социологии. Правда, социологи помоложе, находившиеся в скрытой оппозиции к “социологическому истэблишменту”, с возрастающим интересом относились к социально- философским выкладкам “неомарксистов”. Но на рубеже 50 — 60-х годов таких социологов было еще немного даже среди молодого поколения, не говоря о “стариках”, не очень серьезно относившихся к “неомарксистским” симпатиям молодежи, связывая их с модным поветрием. Необходимо было резкое смещение влево общего идейно-политического устремления в наиболее развитых капиталистических странах2, чтобы теоретики, задававшие тон в академической социологии, почувствовали интерес к “неомарксистской” социологии, увидели в ней свою реальную противницу, от которой уже нельзя просто отмахнуться, но с которой необходимо ужиться, выработать для этого соответствующий “модус”.

Но хотя для многих ведущих представителей академической социологии эта ситуация выступила как неожиданная, причем относящаяся только к концу 60-х- началу 70-х годов, в действительности же она стала складываться гораздо раньше. И нужны были только

[75]


глаза, чтобы видеть ее “неслучайность”. Атаки на официальную буржуазную социологию начались вместе с возникновением “неомарксизма”; особенно массированную форму они имели в рамках Франкфуртской школы, где критика буржуазной мысли имела фундаментом критику идеологии вообще. И не случайно, что статьи и книги теоретиков этой школы оказались в первом ряду трудов, подготовивших поворот, совершающийся ныне в современной академической социологии Запада.

Еще в середине 50-х годов Фромм3 и Маркузе4 противопоставили “организмической” модели буржуазного общества, лежащей в основе господствовавшего тогда в официальной социологии структурного функционализма, следующее рассуждение. Если рассматривать буржуазное общество как организм, то придется считать его больным, а не здоровым организмом — последним могло бы стать лишь общество будущего, свободное от капиталистической эксплуатации. А если это так, то придется. расценивать отклонения от “нормы” этого больного общества — “аномии” — не в качестве чего-то ненормального а наоборот — как нечто гораздо более нормальное, чем его болезненная (и болезнетворная) “норма”. Тем самый перед социологией ставилась проблема радикальной пере оценки ценностей, очень похожая на ту, что была про возглашена в свое время Фридрихом Ницше.

Однако до такой переоценки ценностей буржуазной социологии было еще далеко, и потому она не внял тогда призывам критиковавших ее “франкфуртцев” Гораздо большее впечатление на представителей социологической среды (правда, первоначально не очень много численных) произвела критика, которой подвергли структурный функционализм социологи-профессионалы “немарксистской” ориентации — англичанин Д. Локвуд американец Ч. Р. Миллс (последний, кстати, солидаризировался с Локвудом в своей критике Парсонса). И хотя первоначально представители “академической” социологии не приняли эту критику всерьез, впоследствии они стали все чаще и чаще ссылаться на нее, признавая ее значение для развития американской социологии 60-е годы. Голос Миллса, который в свое время не был услышан, поскольку нарушал “всеохватывающую гармонию”5 капиталистического “истэблишмента” и его структурно-функционалистскую теорию, звучал — уже после

[76]


его смерти — все громче и громче по мере того, как “новые левые” социологи разоблачали “классово-идеологические импликации” парсонсовского функционализма6.

В книге Миллса “Социологическое воображение” (1959)7, ставшей чем-то вроде его теоретического завещания молодому поколению социологов, оказались связанными в единый комплекс три момента, получившие развитие в американской социологии 60-х — первой половины 70-х годов непосредственно под влиянием “неомарксизма” и движения “новых левых”. Во-первых, критика, консервативного содержания “большой теории” Парсонса8, “бюрократического этоса”, лежащего в ее основе и обусловливающего ее своеобразный “абстрактный эмпиризм”. Во-вторых, акцент на социальном изменении, предложенный как альтернатива консервативной ориентации структурно-функциональной школы на “капиталистический status quo”. В-третьих, выдвижение на передний план проблемы (и соответственно-категории конфликта, в свете которой общество, если даже оно и рассматривалось по-прежнему как “система”, должно было предстать не как состояние “равновесия” или “гомеостазиса”, а как антагонистическая тотальность (если воспользоваться терминологией Франкфуртской школы) — как целостность, элементы которой связаны противоречием: антагонистическим, а значит насильственным, образом. Отсюда — та огромная роль, которая отводилась Миллсом проблематике власти и привилегий, силы и насилия: их должен был видеть за умиротворяюще “равновесной” поверхностью человек, наделенный “социологическим воображением”9.

Это был второй шаг по направлению к переоценке ценностей в социологии — уже более конкретный, чем тот, что сделали вышеупомянутые “франкфуртцы”, не желавшие ограничивать себя специфически социологи- ческой формулировкой проблем. Однако следующие “неомарксистские” атаки на официальную социологическую мысль вновь были совершены на европейском континенте — и в основном опять-таки теоретиками Франкфуртской школы. А потому борьба вновь перешла на более абстрактный — общеметодологический уровень.

На рубеже 50 — 60-х годов среди социологов ФРГ разгорелись две — во многих пунктах пересекающиеся и часто просто-напросто сливающиеся друг с другом—

[77]

дискуссии. С одной стороны, это была полемика о ценностных суждениях в социологии (и шире — о ценностных предпосылках социального знания вообще). С другой — спор по проблемам общей методологии (“логики”) социальных наук. В обоих случаях контроверза вылилась в борьбу двух направлений западногерманской социологии — либерально- позитивистского и “неомарксистского”, возглавляемого идеологами Франкфуртской школы.



Очень скоро стало очевидным, что полемика эта имеет отнюдь не локальное, западногерманское, значение хотя бы уже потому, что ведущее участие в ней приняли далеко не одни только социологи ФРГ, да и вообще не одни лишь социологи. Так, например, исходным пунктом спора о методологии социального знания, разгоревшегося на западногерманском социологическом съезде 1961 г., были доклады Поппера " и Адорно, сделанные на одну и ту же тему — “О логике социальных наук”11. А на юбилейном съезде социологов ФРГ, посвященном Максу Веберу (1964), где достигла кульминационного пункта дискуссия о ценностных предпосылках социологии, начатая еще в 1959 г. (на конгрессе, посвященном 50-летию основания немецкого социологического общества), основными докладчиками были Парсонс и Маркузе12.

В докладе “О логике социальных наук” Адорно, по сути дела, только подытожил возражения против позитивизма, которые “франкфуртцы” накапливали и углубляли на протяжении 30 — 50-х годов. Как известно, основной упрек позитивизму, неизменно выдвигавшийся “франкфуртцами” ", заключался в том, что позитивизм отправляется от “факта”, от “данности” факта, от “фактичности” вообще. По их мнению (имеющему свои корни в раннем лукачизме), позитивизм не учитывал, что эта “фактичность” имеет сугубо классовый характер. Ибо представляет собой якобы продукт капиталистического общества, его эксплуататорских отношений, наконец, всей его науки и техники. Наука же, согласно “франкфуртцам”, является не просто орудием угнетения и эксплуатации в руках господствующих классов, а основным источником всякого господства и подавления.

Иначе говоря, с точки зрения Франкфуртской школы любой “факт” социальной жизни (и природы, коль скоро она существует для нас, втянутая в эту социальную жизнь и как бы заново “порожденная” ею) не имеет объек-

[78]


тивной данности. Он “задан”, а не “дан”, и “задан” определенным кпассово-угнетательским интересом ". Следовательно, никак не может быть отправным пунктом теоретического исследования. И всякий, кто тем не менее отправляется от “данности” факта, есть уже — хочет он того или не хочет — защитник корыстного классового интереса, которым фактически “задан” этот факт. А значит, такой теоретик — это не просто позитивист, но неизбежно и конформист, т. е. человек, принимающий капиталистическую цивилизацию, весь буржуазный “мир вещей” как он есть, не испытывая при этом желания его коренного, тотального изменения. Так понятие позитивизма становилось в лоне Франкфуртской школы тождественным понятию конформизма — приспособления к бур- жуазно-капиталистической “данности” мира вещей и, стало быть, пособничества эксплуатации и угнетению.

Переводя этот основной упрек в плоскость методологических рассуждений о логике социальных наук, Адорно выдвигает против позитивизма, выступающего в социологии главным образом в виде дисциплины, “атомизирующей” общество, — эмпирической социологии, — обвинение в номинализме. Только так, согласно Адорно, можно оценить стремление социологов отправляться от фактов “как таковых”. Ибо они, во-первых, отвлекаются от того, что эти факты производны от целого (“тотальности”). А во-вторых, даже когда они пытаются учесть это целое, забывают о том, что целое — не просто “тотальность”, но именно “антагонистическая тотальность”.

В лучшем случае номиналистический метод дает, по мнению Адорно, возможность зафиксировать только один аспект этой “тотальности” — разорванность, гетерогенность, обособленность составляющих ее моментов— словом, атомизацию общества. Другой же аспект, характеризующий всеобщую связь этих моментов в лоне антагонистически-противоречивой “некогерентной тотальности”, остается в тени. Эта связь не “ухватывается” социологами, номиналистически ориентированными на “факты”, принимающими за истинную социальную реальность лишь “эмпирически данное”, т. е. самый поверхностный (неистинный, “классово- искаженный”) срез , общественной реальности. (Аргументация, как видим, 'в точности воспроизводящая ту, что была развернута Лукачем в книге “История и классовое сознание”.)

[79]


Впрочем, как дает понять Адорно, даже гетерогенное и нетождественное понимается номиналистски и позитивистски ориентированными социологами совсем неадекватно. Ведь взятые в отдельности, в обособлении от все- общей связи, отчужденной от них, а потому осуществляющей себя как бы за “их спиной”, эти моменты сразу же предстают в искаженном свете. Но дело, согласно Адорно, не только в этом. Стремясь подвергнуть нетождественное количественной обработке, социология превращает его в совершенно иное, “отличное от самого себя”, . тождественное совсем другому, сравнимое с ним. Более того: подводя таким образом уникальное и нетождественное под всеобщее, она по сути дела превращается в апологетику буржуазно-капиталистической всеобщности. Причем речь идет именно о такой всеобщности, которая подчиняет себе все индивидуально-неповторимое насильственным образом; так что в результате подобной операции оно отчуждается от самого себя: онтологически нетождественное исчисляется как тождественное.

Полагая, что способ, каким позитивистская социология подводит нетождественное под тождество, индивидуальное под всеобщее, является манипулятивным, заранее ограниченным интересами господствующей “тотальности”. Адорно видит во всем этом еще одно свидетельство того, что в самой логической структуре описанной методологии социального исследования закодирована “идеологическая функция”. Он имеет в виду “функцию подавления”, утверждения господства буржуазной “антагонистической тотальности” над “нетождественно уникальным”.

В соответствии с этой общей установкой Адорно оценивает и количественные методы, применяемые в социологии. Не отвергая их в принципе, он выступает против абсолютизации результатов количественных анализов, Впрочем, если верить Адорно, эта абсолютизация — неизбежный спутник номиналистически-позитивистской методологии, базирующейся на отождествлении естественных и гуманитарных наук, не видящей принципиального различия между предметами их изучения, а следователь. но, и методами.

Познавательный идеал, на который ориентируется позитивистская методология вообще,— это, по Адорно, “идеал одноголосого (eistimigen), возможно более

[80]

простого, математически элегантного объяснения”. Что же касается общества, являющегося предметом социального исследования, то оно, как пишет Адорно, “не одноголосо и не является простым>. Оно есть нечто совсем иное, нежели то, что заранее требуют от своего объекта “системы категорий дискурсивной логики”15. Общество мыслится у Адорно по модели упомянутой выше “некогерентной тотальности”, “тотальности антагонизмов” Эта модель и должна была продемонстрировать радикальное отличие общества как предмета социального (точнее, даже социально-философского) исследования от природы как предмета естественных наук. В качестве “некогерентной” — объединенной антагонизмами, а следовательно, осуществимой лишь с применением насилия, — тотальности, по Адорно, выступает современное капиталистическое общество. Тотальность, согласно его утверждению, нечто в корне иное, чем целостность, с которой имеет дело естествознание, использующее для ее раскрытия свою особую систему понятий. ,И пользоваться этой системой для постижения социальных объектов — значит допустить “contradictioin adjecto”16. Непосредственный индивидуальный опыт социологa, рассуждает Адорно, уже должен был бы подсказать ему, что при таком подходе неизменно остается “нечто, такими средствами не ухватываемое”. Однако оно-то и является едва ли не самым существенным для исследования специфики и смысла социального феномена. Более того, и Адорно постоянно подчеркивает это, думать иначе — значило бы допустить искажение истинного образа социальной реальности. Ведь в любом из своих звеньев она представляет собой антагонистически- противоречивое единство индивидуального и всеобщего, а потому в принципе непостижима средствами бесконфликтной позитивистской методологии.



Адорно считает, что использовать эту методологию социальном исследовании — значит встать на сторону тех сил, которые не только используют ложное представление о человеке, лежащее в ее основе, в целях идеологиского господства, но и активно утверждают его как ношение самой реальности. Ведь в ней и впрямь ежедневно и ежечасно осуществляется подавление всего того, о пытается уклониться от “калькулирующего” деспотизма формально-логического понятия и основного его

[81]


орудия — самотождественного платоновского “Числа”, “Помочь спасти .и восстановить” все то, что не послушно тотальности, что противостоит ей “или что лишь образуется как потенциал еще не существующей индивидуации”, может и должна только “диалектическая критика”. Такова итоговая точка зрения, выраженная Адорно во введении к книге “Спор о позитивизме в немецкой социологии” (1970).

Поскольку же, согласно Адорно, в качестве объекта подавления буржуазно-капиталистической “всеобщностью” неизменно выступает, между прочим, и сам социолог — субъект социального исследования, постольку он в качестве исследователя должен учесть и свой непосредственный, уникальным образом переживаемый опыт. Иначе говоря, он должен постоянно помнить о своей неизбежной вовлеченности в исследуемый им социальный процесс, о своей “ангажированности” теми или иными сила- ми, в нем участвующими. Не только как гражданин, но и как исследователь он не может отвлечься от вопроса о том, с кем он — с теми ли силами, которые участвуют в подавлении любой (в том числе и его) индивидуальности, или с теми, кто борется против них.

Как видим, либерально-позитивистскому объективизму17, стремлению взять объект социального исследования “в чистом виде”, без каких бы то ни было субъективистских привнесений, связанных с личным опытом и социальной позицией исследователя, противополагается нечто диаметрально противоположное. А именно — активистская “погруженность” исследующего субъекта в объект, доведенная (и в этом — суть активизма) до их полной неразличимости. При этом исследуемое общество выступает как своеобразный “субъект — объект” (в духе раннего Лукача), а исследующий индивид (социальный философ) — как органически включенный в его структуру и отдающий себе полный отчет относительно этой включенности “объект — субъект”18.

В силу общего субъективизма методологии “франкфуртцев” такая точка зрения приводит в конечном счете не к познанию социального объекта, не к постижению его “объективной данности” (это считается позитивизмом и конформизмом), а к его преобразованию в форме участия на стороне одной из борющихся сил. Это “пре- образование” как бы поглощает теоретическое познание, лишившееся собственной специфики.

[82]

В самом деле, ведь истинное постижение социальной реальности, согласно основной догме “франкфуртцев”,— это не постижение ее “объективной данности”, но разоблачение ее “заданности”, которая есть выражение определенного классового стремления к господству. Разоблачение возможно лишь с позиций противоположного устремления, опять-таки реализующего себя не в теории, а в практической деятельности. Теория же при таком подходе выступает не столько как постижение определенной, исторически данной формы реальности, сколько как некая поза самого теоретика: “жест отрицания” этой реальности. А вместе с тем теория “перечеркивает” (любимое слово Адорно) и “саму себя как теорию”. Теория, желающая быть чем-то “большим”, чем просто познание, не достигнув этого, жертвует собой ради активистского жеста самого теоретика.



Разумеется, эта позиция не могла не привлечь к франкфуртской социальной философии активистски настроенную “новую левую” молодежь, из которой рекрутируется молодое поколение франкфуртских теоретиков. С начала 60-х годов оно активно вовлекается в борьбу с академической социологией. Следуя по стопам Адорно против позитивистски ориентированной методологии социальных наук выступил его ученик Ю. Хабермас.19 Он повторил основные адорновские возражения позитивизму в социологии, адресовав их непосредственно Попперу. 1. Согласно Хабермасу, понятие системы, которое предлагает попперовская “аналитическая теория науки”, как и теоретические положения, в которых оно эксплицируется, оказывается внешним по отношению к исследуемой сфере опыта20. 2. Аналитически-эмпирический метод допускает только тот-тип опыта, который сам же и определяет; он не признает “донаучного” опыта, обусловливающего содержание его понятий и связь понятийного содержания с опытным21. 3. Аналитически-эмпирический метод строится на проверке гипотез, касающихся закономерностей, одним и тем же способом, независимо от того, идет ли речь об историческом материале или о явлениях природы. В обоих случаях речь идет о генерализующем способе, и закономерности, которые при этом фиксируются, оказываются принципиально тождественными друг Другу по своей логической форме22. 4. Историческое познание в попперовском толковании, утверждает Хабер-

[83]


мас, имеет только ретроспективную ценность; “познание этого типа не годится для практического применения в жизни” 23.

Симптоматично, что, противопоставляя попперовской метологии диалектическую, Хабермас толкует ее в духе, очень близком традиции философской герменевтики, идущей от Дильтея “через гуссерлево понятие” “жизненного мира” (Lebenswelt) к феноменологической социологии Альфреда Шютца24. Во всяком случае, предлагая в качестве конструктивной альтернативы попперианству понимание диалектики как логики социальных наук, Хабермас в двух пунктах из упомянутых четырех — в связи с проблемой “донаучного” опыта и вопросом о специфике исторического познания — осуществляет “конвергенцию” диалектического и герменевтического подходов к общественной реальности. Это — существенно новый мотив, внесенный Хабермасом в лоно Франкфуртской школы, теоретики которой до той поры с гораздо боль; шей охотой подчеркивали разногласия, если не с герменевтической, то уж, во всяком случае, с феноменологической традицией25, чем точки соприкосновения с ними.

Мотив этот имел далеко идущие последствия для Франкфуртской школы и “неомарксизма” вообще. Впрочем, так или иначе, но “возрождение” феноменологической социологии в Соединенных Штатах и других странах капиталистического Запада, которое мы можем отметить в настоящее время, также имело некоторые свои источники в теоретических импульсах, возникавших в ходе спора между либерально-позитивистской и “неомарксистской” социальной мыслью более пятнадцати лет назад.

Не менее показательно и то, что представители второго поколения “неомарксистов” (в данном случае Хабермас) стремятся “амальгамировать” марксизм с феноменологией Гуссерля. Здесь они продолжают ту тенденцию, которая наметилась в “хайдеггер- марксизме” раннего Маркузе (не получив, впрочем, дальнейшего развития) и у Сартра — автора “Критики диалектического разума”. Речь идет о мотиве, который будет нарастать в “неомарксизме” на протяжении 60-х годов, подготавливая его очередной кризис.

Как засвидетельствует впоследствии (в 1975 г.) “франкфуртец” А. Шмидт, этот мотив оказался выраже-

[84]


нием явно возобладавшей в “неомарксизме” тенденции “экзистенциальной” интерпретации учения Маркса. Речь идет о тенденции, объединяющей по Шмидту, Лукача и Сартра, Маркузе и Мерло-Понти, Хоркхаймера и Корша26

Мы намеренно остановились на “неомарксистской” критике позитивизма и аналитической теории науки, прозвучавшей в споре о методологии социальных наук еще в самом начале прошлого десятилетия. Дело в том, что в этой критике были затронуты едва ли не все важнейшие темы, которые широко дебатируются в настоящее время в социологии Запада. Причем — и это особенно важно — в полемике, ведущейся в настоящее время среди, например, социологов США, почти дословно повторяются аргументы, высказанные в дискуссии о методе социальных наук. Но, быть может, еще более важно для характеристики современной ситуации в современной западной социологии — это то, насколько изменился тон и, если можно так выразиться, “вектор” нынешней полемики (точнее — ее продолжения) между позитивистам и “неомарксистами”.

Если десять — пятнадцать лет назад позитивистски ориентированная академическая социология была уверена в себе, а антипозитивистский “демарш” “неомарксистов” воспринимался подчас как нечто почти курьезное и не представляющее для нее реальной опасности, то теперь дело выглядит иначе. Сейчас “неомарксистски” настроенные социологи имеют большинство не только “на галерке” — среди студентов и аспирантов, присутствующих при дискуссии их учителей, но и “в партере” — в среде своих коллег. И то, что говорится о социологии с позиций “неомарксизма”, не рассматривается уже в качестве чего-то, имеющего весьма отдаленное отношение к сути этой дисциплины. Но принимается совершенно всерьез – как собственно социологическая проблематика. Академическая социология, усомнившаяся в абсолютной истинности своих общетеоретических и методологических посылок, воспринимает теперь “неомарксизм” как проблему, с которой надо как-то справиться. И справиться на почве самой социологической теории, не отбрасывая его “с порога”, как это было еще десятилетие назад. Впрочем, к этому вопросу мы еще вернемся.

Как можно было заметить, говоря о миллсовой критике

[85]


Парсонса и об адорновском споре с позитивизмом в социологии, в обоих случаях главным вопросом оказывался в конечном счете вопрос о ценностных предпосылках социального познания12. Речь идет о предпосылках, отправляясь от которых социолог тем или иным образом относится к своему объекту. Вопрос заключался в том, рассматривать ли его на манер природного объекта как нечто “индифферентное” и “нейтральное”, или, наоборот, считать этот объект совсем не безразличным субъекту, а как бы “втягивающим” его в себя, побуждая пристрастно оценивать противоборствующие в нем тенденции. Иначе говоря, в центре спора оказалась проблема партийности социального познания и вопрос о том, способствует ли она правильному постижению общественной реальности или, наоборот, препятствует.

Эта проблема стала стержневой и в дискуссии на юбилейном веберовском съезде социологов ФРГ в 1964 г., когда “неомарксисты” предприняли еще одну массированную атаку на официальную академическую социологию. Парсонс, приглашенный на съезд для основного доклада о Вебере, защищал там в духе классической веберовской традиции точку зрения “свободы от ценностей” (Wertfrei. cheit) в социологическом познании ". Наоборот, Маркузе, выступавший в качестве “официального оппонента” Парсонса, доказывал в своем докладе, что основные понятия веберовской социологии, и в частности понятие “формаль- ной рациональности”, представляют собой выражение классовой позиции — позиции господствующих сил капиталистического общества. Причем классово-партийное и собственно теоретическое содержание, по утверждению докладчика, в понятиях Вебера целиком отождествляются.

Для характеристики отношения к контроверзе Парсонса — Маркузе, сложившегося у представителей молодого поколения франкфуртских “неомарксистов”, симптоматичны рассуждения Хабермаса по поводу парсонсовского доклада. Они имели форму вопросов, заданных Парсонсу28. Первый (самый общий) вопрос: “Не ориентирован ли веберовский познавательный процесс, выходящий за пределы технически используемого знания, также и на выявление значения общественного процесса?”30.

Второй (конкретизирующий) вопрос: “Не выводит ли (веберовская.— Ю. Д.) “понимающая” наука об обществе за пределы понимания мотивации — в сферу герменевти-

[86]

ческого постижения содержания значений, унаследованного традицией,— содержания, для которого Макс Вебер сам предусматривал нечто вроде ценностной интерпретации?”31 Иными словами, не выходит ли Вебер к проблематике смысла и значения человеческих действий, которая, согласно Хабермасу, постижима только на путях “герменевтического понимания”, т. е. понимания действия как отнесенного к определенным ценностям. Третий (наводящий) вопрос: “Распространяется ли методически неизбежный в социальных науках ценностный подход только на выбор проблем (исследования.— Ю. Д.), или же он оказывает влияние также и на образование теории как таковой?”32 Иначе говоря, не определяют ли ценностные предпосылки, от которых исследователь сознательно или бессознательно отправляется при выборе объектов исследования и в самой постановке проблем, также и строение социальной теории, которая оказывается, таким образом, пронизанной “субъективностью” исследователя?



И, наконец, четвертый вопрос: “Насколько широко методологические решения, обязательные для эмпирико-аналитического способа исследования в социальных ,науках, могут, в свою очередь, подвергаться обсуждению 3 связи с общественными процессами?”33 .

Как видим за этими четырьмя вопросами стоит вся социальная философия Франкфуртской школы (плюс те герменевтические “добавления”, которые привнес в нее Хабермас). Вслед за Маркузе Хабермас хочет подвести нас к некоторой цепочке умозаключений. Во-первых, нам дают понять, что, говоря о социологии в узком смысле слова, Вебер ограничивал ее цель достижением технически ...применимого знания, свободного от каких-либо ценностных привнесений”. Между тем, переходя к социальной науке в широком смысле слова, он не мог удержаться в рамках постулированного им ограничения. Ибо оказывался перед необходимостью выявления значения исследуемых общественных процессов — в смысле отнесения к той или иной системе ценностей.

В этом случае было уже недостаточным предложенное “Вебером рассмотрение мотивов человеческого поведения, осуществляемого на основе “субъективно полагаемого” человеком смысла своих действий. Необходимо было подвергнуть анализу сами эти “смыслы”, исторически

[87]


меняющиеся, согласно Хабермасу, от эпохи к эпохе. А это, по его мнению, предполагает уже подключение герменевтического подхода — тема, намеченная еще в статье против Поппера. Так проблематика отнесения к ценности и (герменевтического) анализа ценностей и ценностно ориентированного поведения выдвигалась в центр социального познания.

Однако при этом и сам социолог оказывался лишь одним из примеров ценностно ориентированного поведения, смысл и значение которого необходимо выявлять в каждом отдельном случае — в каждой данной социологической теории. Отсюда уже совсем легко было сделать два общих заключительных вывода. Во-первых, что социологическая теория представляет собой нечто вроде теоретической дедукции из определенных, заранее данных ценностных предпосылок ее создателя. Во-вторых, что основная задача заключается, следовательно, в выявлении и оценке этих предпосылок, классовое содержание которых оказывается высшим и последним критерием теории, свидетельством в пользу ее релевантности или, наоборот, нерелевантности, опять-таки определяемой как результат определенного соотношения классовых сил.

Такая логика рассуждения и эти выводы также стали впоследствии характерными для леворадикальных социологов, все более напористо подступающих к представителям академической социологии с вопросами, аналогичными тем, которые в свое время Хабермас адресовал Парсонсу. В русле идей, очень близких тем, что были сформулированы в споре “позитивистов” и “диалектиков” в конце 50-х — первой половине 60-х годов, в США начинает развиваться целое направление в социологии, очень скоро выделившееся в специальную “предметную область” социологии социологии.

Можно согласиться с автором книги “Социология социологии” Р. Фридрихсом в том, что решающий импульс этой дисциплине дал все тот же Миллс и все той же книгой — о социологическом воображении34. Но нельзя не признать, что этот импульс мог иметь решающее значение лишь на почве традиции, идущей от “социологии знания” Маннгейма35. Еще в 1957 г. Франц Адлер— автор главы о “сферах социологии знания” в известной книге Г. Беккера и А. Боскова “Современная социологическая теория” — утверждал, что “социология социологии,

[88]

строго говоря, не существует”34. Тем не менее он все же фиксировал такую тенденцию на примере Курта Вольфа37, близкого по своей концепции к Маннгейму, а также Бихайса Борана, представлявшего тогда собой, по словам Адлера, “редкое явление в американской литературе, будучи подлинным марксистом”38.



С тех пор, однако, положение изменилось: число социологов если не марксистской, то “неомарксистской” ориентации существенно увеличилось, причем в первую очередь именно в социологии социологии. Определенное тяготение к “неомарксизму” обнаружил Горовиц в своей книге “Наука и социология знания”39. Правда, здесь он еще не порывал открыто с функционализмом школы Мертона и Парсонса, который оставался в его глазах “главной теоретической основой” современной социологии вообще и социологии социологии в частности40. Впрочем, на протяжении последующих лет Горовиц продолжал радикализироваться. Не исключено, что это произошло под влиянием более молодых социологов, явно опережающих его в движении по пути “неомарксистского” левачества.

В ходе этого движения популярность маннгеймовских идей падала в глазах более молодых представителей социологии социологии. Например, собственные теоретические положения упомянутого нами Фридрихса, призванные играть роль теоретического обоснования новейшего вари- анта социологии социологии, убедительно свидетельству- ют о том, что “контрольный пакет акций” в данной области принадлежит уже не Мертону, и не Маннгейму, а, скорее всего, комплексу идей, разработанных в лоне Франкфуртской школы такими авторами, как Маркузе, Адорно и Хабермас.

В каком-то отношении будет правильным предположение, что социология социологии, окончательно институционализировавшаяся в структуре Американской социологи- ческой ассоциации к 1967 г., стала своего рода троянским конем “неомарксизма” в рамках этой ассоциации. Факт, удостоверенный как составом авторов, пишущих в этой области, так и содержанием их работ, из которых наиболее показательна — наряду с книгой Р. Фридрихса — работа А. Гоулднера “Наступающий кризис западной социологии” (1970), также имеющая отчетливо выраженные “неомарксистские” черты41.

[89]


Основной темой социологии социологии (свою концепцию этой дисциплины А. Гоулднер назвал рефлексивной социологией) является тема, сформулированная теоретиками Франкфуртской школы. Ведь именно они разворачивали свою “критическую теорию общества” в форме рефлексии по поводу своей собственной социальной обусловленности2. Любопытно, что эту свою “рефлексию” основоположник школы М. Хоркхаймер (а за ним Н Т. В. Адорно) резко отмежевывал от маннгеймовской “социологии знания”. Он критиковал К. Маннгейма за то, что последний не мог эмансипироваться окончательно от буржуазно-либерального представления о социальной Науке, дающей объективную истину об обществе, аналогичную той, что предлагает естествознание. Причем для того, чтобы как-то согласовать это представление с идеей социальной обусловленности знания, Маннгейм вынужден был ввести нечто вроде птолемеевского “эпицикла”. Он, должен был утопически трактовать научную интеллигенцию как некое “парящее” над противоборствующими классовыми силами “сословие истины”.

Зависимость от “традиционной” буржуазной науки, по утверждению Хоркхаймера, сказалась у Маннгейма также и в том, что он неизменно ограничивался сведением знания к его классовому носителю - тому или иному социальному субъекту. Социально- психологическими Особенностями последнего он, по сути дела, и объяснял содержание знания. Себя же, как представителя “сословия истины”, он не подвергал “критической рефлексии”, выступая в качестве якобы беспристрастного исследователя по отношению к знанию, взятому в виде нейтрального “объекта” изучения. Так что и здесь сохранялся типичный для “традиционной теории” разрыв познающего субъекта и познаваемого объекта (хотя последним опять-таки был не кто иной, как классово-пристрастный субъект — носи- тель той или иной идеологии).

В противоположность маннгеймовской позиции Хоркхаймер предлагает такую, с которой подвергается “критической рефлексии” не только субъект, но и объект социального познания. Последний, согласно известному нам убеждению “франкфуртцев”, обусловлен классовым, корыстным, тенденциозным интересом (интересом господствующих в обществе сил) ничуть не меньше, чем субъект Иными словами, здесь высказывается точка зрения,

90


с которой релятивизируется уже не один лишь субъект познания, но и предметное содержание его познания, т. е. весь предметный мир, с которым он имеет дело. Оно, это содержание познания, всегда и неизбежно классово-тенденциозно и оказывается не менее “партийным”, чем сам познающий субъект. В этом смысле существует полнейшее тождество субъекта и объекта — ход мысли, опять-таки заимствованный у Лукача. Аналогичным об- разом, по Хоркхаймеру, должен рассматривать социолог и самого себя, и только тогда он не впадает в ошибку буржуазно-либерального расщепления “субъекта” и “обьекта” теоретического познания.

Задача, следовательно, заключается совсем не в том, чтобы, подобно Маннгейму, вывести содержание той или иной идеологии из особенностей классового положения ее социального носителя. Она, если верить Хоркхаймеру,—в том, чтобы вывести из некоторых более общих предпосылок (особенностей капиталистического производства в целом) и сам раскол на познающий субъект и познаваемый объект (хотя и То и другое есть выражение одной и той же совокупной деятельности общества в целом), и особенность познавательной позиции субъекта, и, наконец, историческое своеобразие объекта.

Таким образом, согласно Хоркхаймеру, осуществляется более последовательная “критическая рефлексия” социальной обусловленности знания. Оно оказывается обусловленным не только в субъективном, но и в объективном (предметном) аспекте, причем во втором гораздо глубже, чем в первом. В этом же должна заключаться и “критическая рефлексия” социолога по поводу его собственной социальной обусловленности.

Если мы сопоставим описанный здесь способ рассуждения с тем, на основании которого Гоулдиер набрасывает программу своей рефлексивной социологии”, то станет очевидно: этот автор (кстати сказать, дальше многих других ушедший в своей социологической “саморефлек- сии”) находится в . Одном отношении — где-то между “социологией знания” Маннгейма и “критической теорией” Хоркхаймера. (Причем движется он все-таки по направлению от первого ко второму и в каком-то отношении уже ближе к нему, чем к первому) В другом же отношений он оказывается “левее” Франкфуртской школы, так как склоняется к сартровской версии “неомарксизма”. Чтобы

[91]

это стало совершенно очевидным, достаточно вспомнить основные моменты гоулднеровской программы “рефлексивной социологии”:



1. Акцентирование целостности (“франкфуртцы” сказали бы “тотальности”) социально- исторического контекста, в котором формируется любая социологическая теория. Причем эта целостность характеризуется одновременно и как целостность человеческой практики в самом широком смысле (“праксис”), и как целостность ее переживания индивидом (как что-то весьма близкое к “экзистенции”).

2. Релятивизация (и “субъективизация”) “фактичности” и “данности”, которые рассматриваются как соотносительные с той или иной общественной позицией социолога. В свете ее различные аспекты изменчивой и текучей социальной реальности — межчеловеческих отношений — выступают в качестве совокупности “фактов”, “данных” и т. д. (Мотив, в котором сартровская релятивизация “объективности” своеобразным образом сочетается с франкфуртской. )

3. Утверждение связи (толкуемой подчас как тождество) субъекта и объекта в социальном познании на том основании, что и в случае субъекта и в случае объекта социального познания перед нами выступает все тот же человек (факт, который — по Гоулднеру — особенно резко проявляется именно в случае социологической “рефлекс сии” самой же социологии).

4. Полемически заявленный антипозитивизм и антисциентизм. Критика позитивизма и сциентизма за разрыв, субъекта и объекта социального познания, за постулирование “ценностной нейтральности” последнего, за “овеществление” человека в социальном познании, за утилитаристски-манипуляторский подход к нему и т. д.

5. Подчеркивание антагонизма личности и общества, между которыми — по Гоулднеру — существуют отношения “ускользания”. Выдвижение личностного полюса этого антагонизма как обладающего истинной реальностью безотносительно к его противоположности (обществу) и утверждающему себя лишь в противоположность ей.

6. Гипертрофия (в противоположность позитивизму) романтической позиции. Развитие ее. вплоть до вывода в пользу герменевтики как единственно адекватного

[92]

метода постижения социальной реальности. Причем герменевтика толкуется при этом не. столько в дильтеевском, сколько в “лево”-экзистенциалистском духе, в смысле радикального “антиинституционализма”, а по сути дела, анархизма.



Эта последняя тенденция приводит Гоулднера к заключению о принципиальной враждебности истинного социологического познания (как и всякого истинного познания вообще) всякой институционализации. В связи с этим предлагается в корне перестроить форму деятельности социологов по образцу “антиинституционального” творчества — скажем, творчества независимого “экзистенционального философа” или свободного художника-авангардиста. Иначе говоря, “рефлексивная социология”, проектируется как нечто вроде “экзистенциальной социологии”.

Любопытно, что в своем общем “антиинституционалистском” устремлении Гоулднер очень близко соприкасается с позицией самых молодых (и самых левых) социологов, которые критикуют своих учителей за то, что те занимаются критикой буржуазных институтов, тогда как сами принадлежат к одному' из них. Это- упрек, который молодые “франкфуртцы” в 1968 — 1969 гг. бросали Адорно, руководившему тогда Франкфуртским институтом социальных исследований 43.

Если попытаться выявить ведущую тенденцию гоулднеровской разновидности “неомарксизма”, предложенной в качестве программы “рефлексивной социологии”, то это будет тенденция к релятивизации и субъективизации общественной реальности. А она, как известно, неизменно оказывалась чреватой политическими выводами волюнтаристского и левоэкстремистского порядка44. В своего рода предустановленной гармонии с этой тенденцией находится в Соединенных Штатах субъективистское устремление, углубляющееся на почве феноменологического направления в социологии (Г. Гарфинкель, П. Бергер и Т. Лукман). Его развитие, с одной стороны, стимулировалось “неомарксистскими” атакам и на академическую структурно-функциональную социологию, а с другой— само способствовало укреплению “неомарксистских” позиций45

Надо сказать, что тенденции в направлении феноменологической социологии возникали и раньше, и в частно-

[93]

сти в кругах близких к “неомарксизму”. Одна из первых попыток в этом направлении, имеющая скорее социально- философский, чем социологический характер, была предпринята М. Мерло-Понти.



Так что совсем не случайна конвергенция “неомарксистской” и феноменологической тенденций в современной буржуазной социологии, наметившаяся в конце 60-х — начале 70-х годов/ (Причем произошло это опять- таки как бы во исполнение программы, намеченной, хотя и очень робко, одним из “франкфуртцев” — Ю. Хабермасом). Неудивительно также и то, что Р. Фридрихс связывал с этой “конвергенцией” очень большие надежды46. В действительности он лишь констатировал фактическое движение в этом направлении в американской (да и не только американской) социологии. Оставался, однако, один нерешенный вопрос: в чью пользу окажется этот “альянс” — “неомарксизма” или “феноменологии”?

1 В США к концу 50-х годов этот “статус” имела структурно-функциональная социология, которую наиболее адекватно представлял Т. Парсонс. В той мере, в какой социологи других стран капиталистического Запада следовали американскому образцу, структурный функционализм становился синонимом “респектабельной”, “академической” социологии вообще, Впрочем, западноевропейские социологи следовали заокеанской парадигме не всегда и не во всем, И, чем дальше, тем в большую оппозицию становились они к пар- сонсианству.

2Результатом этого было, во-первых, “вымывание середины”, т. е. умеренно либеральной тенденции, а во-вторых, резкая поляризация основных противоборствующих сил буржуазного сознания: консерватизма и леворадикализма”.

3 Fromm E. The Sanа’ Society. New York, 1955.

4 Marcuse Н. Aggressivitat in der gegenwartigen Industriegesellschaft.— In. Аggression und Anpassung in der Industriegesellschaft. Frankfurt am Main, 1968, S. 9 — 31.

5 Friedrichs R. А Sociology of Sociology. New York; London, 1970, р. 18. Уже в 1965 г. Горовиц выпустил целую книгу, содержащую статьи молодых социологов, размышляющих в миллсовском духе. См.: The New Sociology: Essays in social Science and Social Theories. Honor of С.W. Mills /Е4. Bу 1. 1 Horowitz. New York, 1965.

6 Mills С. W. Sociological Imagination. New York, 1959. “Миллс говорит в этой связи о “консервативном стиле мышления”. ” Поскольку же вся эта проблем атака разрабатывалась, согласно Миллсу, прежде всего “классическим марксизмом”, постольку в его книге “Социологическое воображение” акцентируется “центральная роль” марксизма “в развитии современной социологии”. Что же касается М. Вебера, на которого так часто ссылается Парсонс как на один из источников своей социальной теории, то, согласно Миллсу,

[94]


этот немецкий социолог, подобно многим другим социологам XIX — ХХ вв., проделал большую часть своей работы в диалоге с К. Марксом.

10 Карл Поппер — английский философ и логик, известен как представитель логического позитивизма, выходящий, однако, за его пределы, Социологом его можно назвать лишь условно — он скорее социальный философ. Представителям официальной социологии ФРГ Поппер импонировал, во-первых, тем, что при всех своих метафизических (неоплатонического толка) склонностях он не был чужд и позитивизму, который господствовал в западногерманской социологии, А во-вторых, тем — и, быть может, в этом и заключалась суть дела,— что был убежденным либералом. С помощью попперианства академическая социология ФРГ хотела бы, с одной стороны, противостоять возрастающему влиянию американского структурного функционализма, а с другой — противодействовать наступлению “неомарксизма”.

11 Adomo Th. W. Zur Iogik der Sozialwissenschaften.— In: Ко1ner Zeitschrift fur Soziologie und Sozialpsychologie, 1962, Jg. 14, S. 134т 135; Popper R. Zur Logik der Sozialwissenschaften.— Ibid.

12 Мах Weber und die Soziotogie heute /Hrsg. von О. Stammer. Tubingen, 1965. Доклад Маркузе еще раз продемонстрировал далеко идущее влияние, которое Вебер оказал на франкфуртский “неомарксизм” своей идеей “формальной рациональности”. И это несмотря на попытку “преодолеть” Вебера с “более радикальной” позиции.

13 В этой связи особенно показательна книга Маркузе “Разум и революция” (Marcuse Н. Reason and Revolution: Hegel аnd Riesе of Social Theory. New York, 1941). См. также позднейшее предисловие к этой книге “Заметка о диалектике”.

14 В этом пункте отчетливо фиксируется неокантианский подтекст франкфуртского социологизма, который сам, в свою очередь, выливается в особого рода историцизм.

15 Adorno Th. W. [et. al.] Der Positivism usstreit in der Deutschen Soziologle. Neuwied, 1970, S. 126; ср. также S. 16, 19, 21, 24, 35, 49,

16 Противоречие в определении.

17 Восходящему, кстати, к веберовскому понятию свободы от ценностных привнесений в исследование (Wertfreiheit).

18 Кстати, опираясь именно на подобные тенденции Франкфуртской школы, ее историк и летописец А. Шмидт делает вывод о внутренней близости социальной философии этой школы с “левым” (сартровским) экзистенциализмом.

19 Habermas 1. Nachtrag zu einer Kontrowerse (1963): Analytische Wissenschaftstheorie und Dialektik — In: Habermas J. Zur Logtk der Sozialwissenschaften: Materialen. Frankfurt am Main, 1970, S. 9 — 38.

20 Ibid., S. 11.

21 Ibid., S. 13.

22 Ibid., S. l4 — 15.

23 Ibid., S. 19.

24 Ibid., S. 13.

25 Adorno Th. W. Zur Metakritik der Erkenntnistheorie: Studien uber Husserl und die Phanomenologischen. Antinomien. Stuttgart, 1956,

26 Маrсизе Н., Schmich А. Existenzial1stische Marx-Interpretation, Frankfurt am Main, 1973, S. 11 — 13, 15 — 16, 18 — 19, 21 — 22.

27 К этому же вопросу вывел Хабермас свою критику попперовской

[95]


версии позитивизма в социальных науках. “Дискуссия об отношении науки и практики, — писал он, перечисляя свои возражения по адресу аналитически-эмпирического метода, — с необходимостью ведет нас к пятому и последнему вопросу, к проблеме так называемой свободы от ценностей в историческом и теоретическом исследовании” (Habermas 1. Ор. cit., S. 22).

28 Доклад этот назывался “Свобода от ценности и объективность”

29 Habermas J. Eine Diskussimsbemerkung (1964).— In: Н. Habermas. Zur Logik der SoziaIwissenschaften, S. 313 — 321.

30 Ibid., S. 314.

31 Ibid., S. 315.

32 Ibid., S. 317.

31 Ibid., S. 320.

34 Friedrichs R. Ор. cit., р. 31 — 32.

35 Как свидетельствует Курт Вольф, в США социология знания (неизменно обнаруживавшая тенденцию выделить из себя и социологию социологии) начала развиваться после появления на английском языке маннгеймовской “Идеологии и утопии” в 1930 г.

36 Беккер Г., Босков А. Современная социологическая теория. М.: Изд-во иностр. лит., 1961, с. 474.

37 В этой связи была названа более ранняя его работа: Wolff К Notes Towards а Sociocultural Interpretation of American Sociology. Amer. Sociol. Rev., 1946, 11 (October), р. 543 — 553.

38 Беккер Г., Босков А. Указ. соч., с. 475.

39 Horowitz I. Science and Sociology of Knowledge. Springfeld, Illinois, 1961.

40 Ibid., р. 117.

41 Работа представляет для нас особый интерес, так как еще незадолго до ее выхода автор считался приверженцем структурного функционализма в социологии. В лице Гоулднера структурно-функциональная социология подвергла себя “критической рефлексии” и... отказалась от себя самой, отправившись на поиски новой социологической теории. См.: Gouldner А. The Coming Crisis of Western Socio. logy. New York; London, 1970.

42 Подробно об этом пишет А. Шмидт в своем послесловии к двухтомному изданию трудов М. Хоркхаймера (1968).

43 В своей более поздней работе (Gouldner А. For Sociology: Renewal and Critique in Sociology Today. London, 1973) Гоулднер пытается преодолеть крайности этой своей позиции и ставит проблему “неотчужденной” организации социологов в качестве исходного пункта, “социологического возрождения”.

44 В числе тяготеющих к “неомарксизму” социологов, представляющих подобную тенденцию во Франции, можно назвать, например, А. Турена, двигавшегося к модному в конце 60-х годов левому радикализму через “глобализацию” категории отчуждения.

45Льюис Козер, сам в свое время пользовавшийся рядом “неомарксистских” категорий (защищая концепцию конфликта против парсонсовской теории равновесия), заявил в начале 70-х годов об “оргии субъективизм а”, распространившейся в социологии и за- хватившей многих его коллег. Она усугублялась тем, что такие , представители феноменологической социологии, как, скажем, П. Л. Бергер, были склонны к толкованию феноменологии в духе “неомарксизма”, а “неомарксизма” — в духе феноменологии
[96]

46 В создании “феноменологической диалектики> как метода социального анализа ему видится одна из творческих перспектив развития современной западной социологии. Однако для того, чтобы убедиться, насколько малоперспективной оказалась феноменологическая тенденция в социологии, достаточно ознакомиться с книгой ее молодых английских выразителей (Новые направления в социологической теории. М.: Прогресс, 1978). Здесь эта тенденция предстает как результат некоторого недоразумения — неверного понимания идей Гуссерля.

[97]



Каталог: data
data -> Конспект лекций Санкт-Петербург 2007 г
data -> Федеральное государственное автономное образовательное
data -> Программа итогового междисциплинарного государственного экзамена по направлению
data -> [Оставьте этот титульный лист для дисциплины, закрепленной за одной кафедрой]
data -> Примерная тематика рефератов для сдачи кандидатского экзамена по философии гуманитарные специальности, 2003-2004 уч
data -> Программа дисциплины для направления 040201. 65 «Социология» подготовки бакалавра
data -> Программа дисциплины «Э. Дюркгейм вчера и сегодня
data -> Методика исследования журналистики
data -> Источники в социологии


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница