Научного исследования



Скачать 296.28 Kb.
страница7/26
Дата09.01.2018
Размер296.28 Kb.
ТипЛитература
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   26

1.3.2. Партийность как основа материалистического мировоззрения журналиста (научная судьба статьи Н. Г. Чернышевского «Г. Чичерин как публицист»)


Для отечественной журналистики центральный «сюжет» общественных трансформаций рубежа XX–XXI вв. – мировоззренческий конфликт монизма и плюрализма.

На рубеже ХХ–ХХI веков в России «произошли изменения в отношении индивидов и социальных групп к средствам производства; усложнилась социальная стратификация общества; зародились политический плюрализм и многопартийность, начали функционировать институты демократии, – отмечает В. А. Сидоров. – В духовной сфере сокрушен принцип идеологически однородного общества; растет понимание ценности права гражданина на выбор политических, мировоззренческих и иных духовных ориентиров…»92.

Хороший пример, чтобы пояснить значение плюрализма для отечественной журналистской науки, – научная судьба классической статьи Н. Г. Чернышевского «Г. Чичерин как публицист». Она пользовалась популярностью у советских исследователей, подчеркивавших общественное предназначение журналистики и цитировавших слова Н. Г. Чернышевского, что публицист «выражает и поясняет те потребности, которыми занято общество в данную минуту. Служение отвлеченной науке не его дело; он не профессор, а трибун и адвокат»93; развивавших его мысли, представляя нам, «например, кабинетного ученого, не задумывающегося до какой-то поры об общественных последствиях своего исследования, или поэта, оказавшегося в плену “чистого искусства”, – и констатировали в итоге. – Журналиста вне сферы активных сегодняшних общественных интересов вообразить попросту невозможно»94. Одним, самого Чернышевского, словом: «публицист, воображающий себя профессором, так же странен, как профессор, воображающий себя фельетонистом»95 (далее цитируется этот же источник).

Если за кажущимся противоречием между журналистикой и наукой открыть занимающую большую часть статьи критику Н. Г. Чернышевским научного подхода Чичерина, в котором «слишком сильна наклонность к схоластике», так как «только человек, одержимый схоластикою, может воображать, что русскому публицисту надобно быть защитником бюрократии». То за обвинением в «схоластике» встанет мировоззренческий конфликт, а за защитой бюрократии – своеобразная партийная позиция противника. Этот конфликт мировоззрений связан с ответом на вопрос о критериях определения значения разных социальных сил в развитии общества и о критериях социального прогресса. Сравнивая Чернышевского и Чичерина в одном пространстве, будь то публицистика или наука, что в данном случае неважно, становится понятной гносеологическая (познавательная) природа их спора, относящаяся к проблеме обоснования монизма и плюрализма, единства и множества, абсолютности или относительности истинности мировоззренческих позиций в конфликте.

«Живой человек не может не иметь сильных убеждений. – Писал Чернышевский. – От этих убеждений не отделается он, что бы ни стал делать: писать историю или статистику, фельетон или повесть <…> Следовательно, дело не в том, проводит ли историк свои убеждения в своей книге. Не проводить убеждений могут только те, которые не имеют их; а не иметь убеждений могут только или люди необразованные, или люди неразвитые, или люди тупые, или люди бессовестные; дело только в том, хороши ли убеждения, проводимые историком, то есть возникают ли они из желания добра, справедливости и благосостояния людям, или из каких-нибудь принципов, противных благосостоянию общества <…> Г. Чичерин скажет, что мы пристрастны, а он беспристрастен; мы, наоборот, говорим, что мы беспристрастны, а он пристрастен. Как разобрать, кто из нас прав, кто нет? Каждый читатель решит это сообразно своему образу мыслей. Кому наш образ мыслей кажется справедливым, тот скажет, что и взгляд наш <…> беспристрастен. Кто, напротив, разделяет убеждения г. Чичерина, тот назовет наши понятия <…> чрезвычайно пристрастными. Но мы и не претендуем казаться беспристрастными в глазах каждого. Г. Чичерин претендует, но может быть уверен, что из 10 человек едва ли хотя один признает за ним то беспристрастие, о котором он так хлопочет». (Курсив наш – А. М.)

Постановка на место цели благосостояния общества и обращение к суду читателей организует критику Чернышевским Чичерина по принципу партийности, характерному и для общественно-политической организации обществ, и для журнальной борьбы XIX века, и для советской теории журналистики. Отсюда и критерий истины – прогресс как благосостояние общества в целом, а не одной группы или личности. Отраженные в этих рассуждениях Чернышевского концепции партийности, во-первых, в журналистике и, во-вторых, в науке – более века двигались как бы навстречу друг другу сквозь научные споры, столкновения в прессе, грандиозные и трагические общественные катаклизмы, и в конце концов встретились, одним из проявлений чего явилась теоретическая стройность советской науки о журналистике, определенная, с одной стороны, принципиальной партийностью прессы – признанием и требованием ее социально-группового или классового предназначения. А с другой стороны, идеологическим монизмом, который снимал потребность в опросе 10 человек, признающих или нет беспристрастие или прогрессивность того или иного автора.

Серьезнейший подход советской истории журналистики к исследованию теоретических взглядов Герцена (Л. П. Громова), Белинского (В. Г. Березина), Чернышевского как русских социалистов XIX века, а также Маркса, Энгельса и Ленина (А. Ф. Бережной, Е. П. Прохоров)96 был основан не столько на критике царизма, которую (в том числе) можно было почерпнуть в работах этих исторических деятелей, сколько на общей мировоззренческой основе – материалистической, то есть для советского общества – научной. Иными словами, их объединяло научное мировоззрение, проистекавшее, однако, в XIX и XX веках из разных обстоятельств и несшее разные плоды. Учет этих, раскрывающихся в соответствии с принципом историзма, отличий способен объяснить трагический разрыв связей между наукой и журналистикой в постсоветском и современном российском обществе.

«При всем почтении к Чернышевскому и его мученической судьбе Короленко определял главу революционной демократии как «крайнего рационалиста по приемам мысли, экономиста по ее основаниям», верившего «в силу устроительного разума по Конту», в «социальную арифметику», в подсчет «эгоистических и материальных интересов» громадных масс, видевшего в истории смену силлогизмов «по схеме Гегеля»97. Действительно, идеи Чернышевского, были основаны на современных ему философских концепциях осмысления общественных противоречий и высказаны как оппозиционные в условиях относительного плюрализма. Они были призваны обосновать автономию публичного слова от господствующих сил и, в этом смысле, были и научными и публицистическими. Такие идеи столь же укоренены в отечественной и мировой прессе, сколь постоянно не в чести у власти. Так, в XVIII веке «В борьбе с коронованным оппонентом Новиков мог рассчитывать на успех только при поддержке общественного мнения: «Я тем весьма доволен, что госпожа «Всякая всячина» отдала меня на суд публике. Увидит публика из будущих наших писем, кто из нас прав»98. В советских условиях «бесклассового», не противоречивого внутри себя и противостоящего капиталистической системе общества, эти идеи на первый взгляд совпали с общепринятой точкой зрения, с официальной идеологией, с научной доктриной и получили полную реализацию. Если Чернышевский разделял и даже противопоставлял науку и публицистику, то у Е. П. Прохорова они практически полностью совпадают. «От научной публицистическая статья отличается прежде всего тем, что, сохраняя строгость исследования, она приобретает «живость», т. е. описательные и индивидуальные элементы»: события и действия людей в их своеобразии, непосредственно жизненном проявлении99.

Но мировоззренческий монизм не смог распространиться за пределы идеологии, и идеи Чернышевского по диалектическому закону обратились против монизма. Такую интеллектуальную атмосферу показывают, например, слова философа и общественного деятеля И. Б. Чубайса: «ленинцы, захватившие власть, напрочь разрывали, а не развивали социалистическую традицию» (Герцена, Чернышевского, Белинского). Не случайно основной негативной характеристикой «комидеологии» философ считал именно отсечение общества от любой внешней – несоветской – информации, контроль над ней, объявление «едва ли не самым страшным преступлением появление независимых сообщений»100.

Вслед за отрицанием коммунистической идеологии, ушла на второй план несводимая к той или иной идеологии проблема истинности знания в обществе. В науке пришло осознание, что идеология не может быть тождественна научной теории; журналистика также перестает пониматься в координатах науки, как ее приближенная к жизни, остросоциальная ипостась. Как и цитирование Чернышевского, забываются мировоззренческие вопросы критериев прогресса и плюрализма.

Закончился период внутреннего духовного напряжения, начавшийся в 1960-е гг., продолжившийся в 1980-е гг., когда наука и журналист были очень близки. Их сближала вера в возможность рационального совершенствования общества, т. е. воплощения теории в жизнь. «В смысле такой веры в лучшее будущее элемент утопизма присутствовал в представлениях шестидесятников. Но ведь ничуть не больший, чем у тех, кто в то время надеялся на коренное преобразование общества, на пришествие демократии и капиталистического рынка. Надежды первых были даже более обоснованными, чем мечты вторых… В эти трудные годы не угасает, если не усиливается, практика распространения прогрессивных научных идей экономического и общественного характера именно через периодическую печать, потому что она оперативно доносит эти идеи до широких слоёв населения. Многие учёные сотрудничают с газетами и журналами. Журналисты в свою очередь идут в науку, защищают диссертации, стремясь придать своим публицистическим выступлениям большую основательность»101 (Курсив наш – А. М.).

В конце XX века наука и журналистика ушли от партийности и идеологичности, тем самым разойдясь в разные стороны друг от друга и отдалившись от общественных проблем. Критике за «схоластику», утопизм и предвзятую оценку действительности подверглась сама марксистко-ленинская идеология, которая «утратила первоначальные свои качества и все больше перестает быть популярной»102.

В итоге, заданная Чернышевским тема прозвучала во многом как отрицание советской традиции: «Конечно, журналист не философ, и перед ним не стоит задача создания исчерпывающе полной картины мироздания. Но он в состоянии вложить в нее свой кусочек мозаики таким образом, чтобы она сохранила и целостность, и смысл. Вот пример: авторитетная швейцарская газета “Нойецюрхерцайтунг” важнейшей своей целью считает формирование целостной картины мира, представленной обширной и многокрасочной информацией о действительности»103. Так, отражая действительность, мыслили исследователи 1990-х гг.

Научная судьба идей Чернышевского может служить ярким пояснением динамики монизма и плюрализма в мировоззренческом конфликте времен распада СССР и современности. Также и журналистская теория с практикой, по некому закону смены монистического и плюралистического общих характеров медиасферы пресытились монизмом и сменили вектор, когда для этого сложились общественно-политические условия.

По диалектическому закону, в том числе мировоззренческая завершенность советской журналисткой теории и практики могла быть парадоксальной причиной разрушения этой сферы советского общества, того, что известинец В. Т. Захарько обоснованно назвал глубокой драмой и трагедией104. Наделенная правом много знать и облеченная соответствующей ответственностью, советская журналистика была восприимчива к реальным социальным противоречиям. Современной отечественной журналистской науке еще предстоит формировать цельность и связность, соизмеримую с советской, что в условиях плюрализма освещается далекими горизонтами и даже их относительностью. Но зато журналистика вернулась к своему исходному положению, которое можно назвать жизнеподобием, она рифмуется с противоречивой современностью российского общества.

В. Д. Мансурова спустя годы помещает этот мировоззренческий конфликт в контекст совпавших по времени трансформаций общечеловеческого масштаба. Господство онтологии (учения о сущем, существующем, бытии) материального мира «совпало с “золотым веком” отечественной журналистики – журналистики созидания, критики, борьбы за действенность и эффективность находимых ею алгоритмов совершенствования общественных отношений <…> Кардинальные изменения в базисных структурах реальности, вызванные геополитическими, технологическими и социокультурными трансформациями, раскрыли ее как мир плюралистический, мир изменчивой культуры и социума». Динамика от монизма к плюрализму, объясняется здесь с помощью концепций «Онтологического поворота» и эпохи «картин мира» М. Хайдеггера, суть которых заключалась в признании множества онтологий, не задающих критериев истины105 (Курсив наш – А. М.). Можно предположить наличие закона формирования мировоззрения эпохи, по которому первенствуют то идеи монизма (скажем, Маркса), то идеи плюрализма (скажем, Хайдеггера), а журналистика считывает и отражает их общественный жизненный цикл.




Каталог: bitstream -> 11701
11701 -> Программа «Теория и практика межкультурной коммуникации»
11701 -> Смысложизненные ориентации и профессиональное выгорание онлайн-консультантов по специальности
11701 -> Теоретико-методологические аспекты исследования проблем планирования жизни
11701 -> Основная образовательная программа бакалавриата по направлению подготовки 040100 «Социология» Профиль «Социальная антропология»
11701 -> Основная образовательная программа магистратуры вм. 5653 «Русская культура»
11701 -> Филологический факультет


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   26


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница