Над чем работают,Перейти



страница3/3
Дата12.05.2018
Размер1.86 Mb.
1   2   3

Глава II

МЕХАНИЗМЫ ПОНИМАНИЯ И СМЫСЛООБРАЗОВАНИЯ

00.htm - glava07

1. Диалогический характер понимания

После рассмотрения общей природы понимания, его структуры и уровней естественно

перейти к выявлению процессов и механизмов его осуществления.

Следует различать нормативно-ценностные системы, в которых образован смысл, и

нормативно-ценностные системы, в которых он рассматривается. Смысловые структуры

различных индивидов и культур, сталкиваясь и взаимодействуя, взаимно изменяют

друг друга.

Понимание одной личностью другой, понимание представителями некоторой культуры

смысла какой-то иной культуры, отличающейся от их собственной, не есть полное

погружение в чужую нормативно-ценностную систему, как не есть и навязывание

другой стороне своего комплекса отношений и взглядов. Понимание, осмысление есть

результат столкновения, диалога, взаимодействия. Любое человеческое общение, а

значит, и понимание по своей природе диалогично (а скорее даже полилогично).

1.1. Понимание как диалогическое переосмысление

Даже внешне монологичная речь представляет собой неявную форму диалога, ибо она

всегда внутренне ориентирована на возможные ре-

==68


акции слушателей или собеседников, их возражения или одобрение. В свою очередь,

понимание речи (или любого текста в самом широком смысле слова) предполагает

реконструкцию этой скрытой диалогичности получаемых сообщений, развертывание

внутреннего диалога.

Следовательно, процесс понимания представляет собой сложное взаимодействие между

речью, текстом и субъективными ожиданиями, прогнозами, ассоциациями

воспринимающего.

Развертывание речи или текста определяет дальнейший ход взаимодействия

(общения), отсекает какие-то имевшиеся ранее возможности и порождает новые. Они

комментируются, оцениваются, и тем самым исходные тексты превращаются в новые

потоки сообщений, создавая непрерывный поток информации.

Человеческая деятельность—развертывается всегда на основе и на фоне множества

уже имеющихся, возникающих и изменяющихся контекстов, а ее ^результаты

включаются в их сеть, в свою очередь, изменяя их и порождая другие контексты. В

данном отношении можно говорить о незавершаемости диалога. Воспринимая и

осмысливая некоторое сообщение, мы так или иначе отвечаем на него, причем

отвечаем именно в соответствии со степенью понимания (или непонимания),

достигнутой на каждом отдельном шаге общения. Могут возникать целые цепи

вопросно-ответных конструкций, внешне соответствующих всем правилам построения

текстов, но предполагающих совсем другие контексты. Аналогичные процессы могут

происходить при восприятии одной культуры другой. Как писал М. Бахтин, одна

культура может задавать другой вопросы, которые эта вторая перед

==69

собой не выдвигала 1. Поэтому смысл, обнаруживаемый этой первой («вопрошающей»)



культурой в объектах второй («вопрошаемой»), зависит от возможности и умения

находить ответы с помощью реконструкции нормативно-ценностных систем,

закодированных в этих объектах, и соотносить их с установками своего общества.

Так, современный специалист в области истории науки, выявляя те общекультурные,

философские и другие факторы, которые обусловили определенные

идейно-содержательные слои, скажем, кеплеровских астрономических концепций или

ньютоновской механики, делает для нас понятным процесс формирования данных

теорий. Но он и мы понимаем эти теории существенно иначе, чем современники

Кеплера и Ньютона.

Безоценочное понимание невозможно, «нельзя,— писал В. И. Ленин,— «изучать

действительное положение вещей», не квалифицируя, не оценивая его...» 2. Причем

оценка может быть разной. Оценка не только обусловливает понимание, позволяет

говорить о его осуществлении, но и может вносить определенные искажения, которые

создают «псевдопонимание», делают некоторое сообщение бессмысленным с точки

зрения воспринимающего его коммуниканта. Любопытный случай такой ситуации дается

в знаменитой сцене «Чаепития со сдвигом» из сказки Л. Кэрролла «Алиса в стране

чудес». Алису удивляют часы Шляпочника:

«— Какие они смешные! Показывают день и не показывают час,— сказала она.

' Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества, с. 335.

2 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 23, с. 240.

К оглавлению

==70


— А зачем это нужно? — пробормотал Шляпочник.— Разве ваши часы показывают,

который год?

— Конечно, нет,— живо ответила Алиса.— Но это потому, что время идет, а год все

один и тот же.

— Мой случай почище,— сказал Шляпочник.

Алиса очень смутилась. Она совершенно не поняла, как это и зачем надо мыть

случай. Слова Шляпочника казались бессмысленными, но в то же время это были

совершенно нормальные слова» 1.

Очевидно, реплики Шляпочника рассчитаны на соотнесение с иной системой действий,

в которой часы смазываются сливочным маслом для того, чтобы обеспечить

правильность хода, и опускаются в чайник в случае неисправности. Естественно,

что мир таких поступков оказывается полностью несовместимым с привычным для

Алисы поведением людей и, следовательно, смысл высказываний Шляпочника остается

для нее невоспринимаемым.

Диалог оказывается невозможным и в том случае, если его участники только

включают сообщения собеседника в свой привычный и фиксированный набор смыслов

или стараются полностью воспринять способ осмысления, характерный для

собеседника, для чего стремятся разорвать все связи с нормативно-ценностными

системами своей социокультурной среды (что полностью никогда не достигается).

Лишь частичный выход за пределы привычного позволяет найти какие-то общие

моменты, обеспечи-

' Кэрролл Л. Приключения Алисы в стране чудес. Зазеркалье (про то, что увидела

там Алиса). М.. 1977, с. 90—91.

==71


вающие понимание. Такой выход всегда представляет собой единство

разнонаправленных процедур: с одной стороны, выявление неожиданного, странного в

сравнении с привычными способами освоения мира, с другой — отождествление

неизвестного, непривычного с известным, традиционным. Поэтому понимание

предстает всегда не просто диалогом, а столкновением «привычного» и

«непривычного».

Данный процесс связан с расшатыванием привычных представлений. вырыванием

явлений из привычного контекста их осмысления, разрушением старого смысла. Это

та сторона смыслообразования, которую В. Б. Шкловский удачно назвал

«остранением»'. Остранение является существенным фактором осмысления

действительности в научном познании, которое нередко проходит в своем развитии

стадии «кризиса очевидности». На этой стадии выдвижение новых, порой

«сумасшедших» идей становится одним из условий дальнейшего научного прогресса.

Механизм остранения не является самоцелью, он носит предваряющий характер. В

этой связи следует отметить вклад в рассмотрение процессов смыслообразования

знаковых систем, сделанный С. М. Эйзенштейном, который видел задачу не только в

том, чтобы «разбить в себе заданное, аморфное, нейтральное бытие явлений», но и

в том, чтобы «собрать явление вновь

' О содержании, истории формирования и роли этого понятия в процессах

смыслообразования см.: Тульчинский Г. Л. К упорядочению междисциплинарной

терминологии: генезис и развитие термина «остранение».— В кн.: Психология

процессов художественного творчества. Л.,1980, с.241—245.

==72

согласно тому взгляду на него, который диктует мне мое к нему отношение» '. Тем



самым всякое осмысление предстает как переосмысление, выстраивание нового

смыслового ряда из остранённых смыслов 2.

Следует отметить, что аналогичными процедурами осмысления широко пользовался В.

И. Ленин, для которого характерны острое разоблачение «гладких» слов, «высокой»

лексики, уточнение конкретного значения слова, «оживление» значения «изношенных»

слов 3.


Процедуры остранения и фиксации не следует понимать как последовательные

операции. Осмысление предполагает их одновременную реализацию. Абсолютизация

одной из них приводит либо к канонизации некоторой смысловой структуры, либо к

крайностям абсурда (примером чего может служить современное модернистское

искусство, в котором остранение, разрушение привычного смысла становится

самоцелью).

' Эйзенштейн С. М. Избранные произведения. М., 1964, т. 3, с. 584.

2 В этой связи представляет интерес рассмотрение С. С. Аверинцевым диалектики

смыслообразования на примере формирования философских категорий в диалогах

Платона за счет «сдвига» в значениях слов обыденного языка. Обыгрывание

традиционных значений до их полной неузнаваемости сменяется «остужением»

«перегретых» значений в логическом анализе, установлением фиксированного

значения. С. С. Аверинцев сравнивает этот процесс с ковкой металла, когда

разогрев заготовки до состояния, в котором ей можно придать любую форму,

дополняется ее остужением, фиксацией этой новой формы (см.: Новое в современной

классической филологии. М., 1979, с. 53).

3 См.: Тынянов Ю. Н, Проблемы стихотворного языка. М., 1965, с. 197—247.

==73


В процессе осмысления участвующие в диалоге структуры взаимодействуют не только

на уровне социальных значений, то есть на уровне понятий, но и переживания. Для

того чтобы процесс «столкновения смыслов» мог состояться, часто необходимо

преодолеть различные психологические барьеры, отказаться от установившихся

взглядов и позиций, а это сопровождается сильными эмоциональными нагрузками

вплоть до прямого нежелания понимать другую точку зрения, открытого отказа от

диалога. Тем не менее диалог — путь к взаимопониманию. И тогда, скажем, читатель

книги Л. Кэрролла способен воспринимать и смысл диковинных речей и поступков

обитателей «страны чудес» и недоумение Алисы при столкновении с ними, и озорное,

ироничное отношение самого автора к своим героям. Другими словами, читатель

способен соотнести с нормативно-ценностными системами своего общества такие

сообщения, которые не соответствуют друг другу, он может понимать диалог людей,

не понимающих друг друга.

М. М. Бахтин отмечал, что диалог всегда предполагает наличие некоторого третьего

собеседника, формально не участвующего в процессе общения, но играющего роль

некой «точки отсчета», по отношению к которой реальные коммуниканты

упорядочивают свои позиции '. В разные исторические эпохи такой «нададресат»

принимает различные идеологические формы, выступая то как «суд божий», или «суд

истории», то как «требования совести» и т. д.

' См.: Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества, с. 149—150.

==74

Поскольку человеческая деятельность определяется как возможностями, достигнутыми



на предыдущих этапах общественного развития, так и целями, которые наличествуют

лишь в виде возможностей, постольку ее смысловое содержание как бы адресовано и

прошлым и будущим поколениям. Это и усложняет возможность интерпретации смысла

многих полученных ранее результатов, и обеспечивает саму возможность такой

интерпретации.

Если бы общение (как деятельностное, так и языковое) было замкнуто только

рамками конкретно-исторических нормативно-ценностных систем, познающее

"человечество не имело бы другого способа осмыслить историю различных обществ,

кроме «вживающейся» герменевтики в дильтеевском смысле. Но благодаря тому, что

различные культуры фиксируют моменты общечеловеческой практики и выступают как

ступени на пути социального прогресса общества, можно обнаруживать общие точки

пересечения между результатами деятельности народов разных эпох, а значит, можно

осмысливать их, реконструировать наиболее важные характеристики их значений.

Так как каждый конкретный тип нормативно-ценностных систем складывается на

основе предшествующих ему форм, то он сохраняет в своей структуре (чаще всего в

сильно трансформированном виде) черты, определявшие характер этих

использованных, «отработанных» форм 1.

' Отрицание чего-то является с точки зрения марксистско-ленинской философии

формой связи, хранения. К. Маркс писал: «Всякое развитие, независимо от его

содержания, можно представить как ряд различных

==75

То, что было главным в системах прошлого, может отходить на второй план в новую



эпоху, превращаться во второстепенную особенность реально функционирующих

общественных установок. Но само сохранение «реликтовых» черт служит основой для

осмысления деятельности предыдущих поколений. Вопросы, которые одна историческая

эпоха задает другой, оказываются в определенном смысле «спровоцированными» теми

возможностями, которые различимы в содержании «вопрошаемого» периода с точки

зрения «вопрошающего».

Таким образом, люди, принадлежащие к какому-либо культурно-историческому

сообществу, принимая актуально функционирующую систему норм и оценок,

ориентируются (в различной степени и с различной направленностью) и на те или

иные фрагменты общественных установок, которые связаны с прошлыми традициями.

Все это определяет сложный, неоднозначный характер индивидуального личностного

восприятия общественного опыта, той или иной нормативно-ценностной системы.

1.2. Возможно ли понимание без непонимания?

Участвуя в реальной практике общения, человек обычно учитывает лишь возможную

реакцию своего непосредственного собеседника и в соответствии с ней строит свои

сообщения. Однако, поскольку его личностный смысл часто оп-

ступеней развития, связанных друг с другом таким образом, что одна является

отрицанием другой» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 4, с. 296). См. также: Ленин

В. И. Полн. собр. соч., т. 29, с. 207.

==76


ределяется неявными, неосознаваемыми ориентациями, постольку степень ожидания,

из которой исходит каждый участвующий в общении индивид, весьма неоднозначна.

Действующие в данном типе общества нормативно-ценностные системы задают

предельные рамки степени ожидания, и человек, вступая в контакт с другими

членами сообщества, ожидает от них определенных поступков и слов в ответ на свои

поступки и слова. Одни реакции, с точки зрения каждого коммуниканта, более

вероятны, другие менее вероятны, третьи вообще исключаются из спектра ожидания.

Таким образом, вступая в общение, человек всегда исходит из определенного набора

вероятностных оценок возможного ответного поведения других людей. Ожидания и

вероятностные оценки, используемые каждым субъектом, в общих пределах задаются

общественными установками и представляют собой их отражение в индивидуальном

опыте человека.

При этом однозначная формулировка имеющегося знания, жесткая связь между

некоторым подразумеваемым содержанием знания и способами его выражения может

затруднять его передачу, потому что строго определенное содержание некоторого

сообщения связано с определенным комплексом ассоциаций и в случае их отсутствия

у субъекта, принимающего сообщение, понимание не возникает. Поэтому возможны

ситуации, когда различного рода уточнения, исправления и дополнения не столько

способствуют установлению понимания, сколько препятствуют ему. Более

эффективными оказываются гибкие, вероятностные соотношения внешних и внутренних

уровней сообщения, что

==77


обеспечивает субъекту большую свободу в восприятии содержания, передаваемого

другими участниками общения. Иначе говоря, чем большим набором средств выражения

обладает человек и чем большую свободу выбора таких средств он допускает для

своего собеседника, тем быстрее и полнее достижимо понимание в их диалоге.

Конечно, такой набор не может быть безграничным, иначе общение превратится в

обмен бессодержательными потоками текстов.

Человек в процессе своей деятельности всегда как бы «настроен» на выявление

закономерностей, определяющих ту ситуацию, в которой он в данный момент

оказывается. Как показывают эксперименты, люди нередко ожидают (прогнозируют)

закономерные последовательности даже там, где всякая организованная

упорядоченность намеренно исключается и последовательность определяется чистой

случайностью.

Общение не становится игрой в «испорченный телефон» именно потому, что на каждом

шаге диалога его участники не только воздействуют на личностные смыслы друг

друга, изменяя их, но и изменяют собственные субъективные оценки и ожидания,

взаимно корректируя их в соответствии с получаемыми результатами и реакциями

собеседника. Такая корректировка становится возможной только на основе

общественной нормативно-ценностной системы. Именно она обеспечивает возможность

общения, адекватного понимания и вообще взаимодействия в самом широком смысле.

С диалогическим характером общения связан и диалогический характер языка как

средства этого общения. Классическая филология,

==78


сформировавшаяся на материале изучения мертвых языков (древнегреческого,

латинского и т. д.), долгое время не учитывала этого обстоятельства. Однако

развитие языкознания, уяснение зависимости понимания языковых выражений не

только от знания их «предметных» и «синтаксических» значений, но и от широкого

культурного контекста привели к осознанию необходимости учитывать диалогическую

природу языкового текста.

Любой текст представляет собой внутренне диалогичную структуру, ибо содержит в

себе как явные, так и подразумеваемые апелляции к одним авторам, направлен

против взглядов других, опирается на известные факты и положения или подвергает

их сомнению. Недиалогичный текст, если бы он был возможен, воспринимался бы или

как полностью лишенный смысла, или как таковой, которому может быть приписан

любой смысл, что практически одно и

то же.

Не случайно, стремясь добиться максимальной выразительности, уменьшить



возможность неадекватного восприятия, многие ученые излагают полученные ими

результаты в виде диалога. Сталкивая различные точки зрения, они стремятся

стимулировать возникновение нового знания у читателей или слушателей. Метод

сократовской диалектики, помогающий пониманию истины с помощью диалогического

рассуждения, оказался эффективным и для возникшего позднее естествознания.

Образцы текстов, построенных подобным образом, можно обнаружить на каждом этапе

развития науки (назовем хотя бы галилеевский «Диалог о двух главнейших системах

мира — птолемеевой и копер-

==79

виковой» и книгу И. Лакатоса «Доказательства и опровержения»). Различные формы



диалога, сопоставления несовпадающих позиций (а значит, и нетождественных

субъективных установок) позволяют выявить скрытые смыслы с такой очевидностью,

которая вряд ли достижима при других способах изложения.

С помощью «диалоговой» модели оказывается возможным наметить решение одной из

горячих проблем современной методологии научного познания — проблемы понимания

нового знания, которая представляет собой один из аспектов вопроса об источнике

и способах происхождения новой информации о мире. Существуют суждения,

допускающие ее возникновение «из ничего» или объявляющие новое «хорошо забытым

старым», что, по существу, снимает сам вопрос. Ни простое накопление знаний, ни

уточнение их с помощью «исключения ошибок», ни «переключение способа видения»

(Т. Кун) не позволяют сами по себе рационально объяснить механизм .

возникновения новых идей.

Если же рассматривать столкновение различных теоретических концепций как диалог,

то становится очевидной необходимость поиска способов «перевода» одной теории на

язык другой. Как отмечалось выше, однозначное преобразование чаще всего

оказывается невозможным и приходится удовлетворяться приближенным совпадением,

уподоблением, что обусловливает, в частности, и появление новых смыслов.

В истории человеческого общества и его культуры можно выделить периоды,

отличающиеся строгим воспроизводством канонов, борьбой

К оглавлению

==80

против малейших нарушений традиционных форм мысли. Наряду с формированием неких



целостных нормативов всегда существовали смысловые структуры, не входящие в их

содержание. Нормативно-ценностные системы, определявшие характер данного социума

и выражавшие взгляды, интересы наиболее влиятельных слоев общества, вытесняли,

запрещали идеи, связанные с идеологией таких социальных сил, которые либо

противостояли «власть имущим», либо еще не сформировались окончательно, либо уже

распались.

Диалог старого и нового всегда определялся характером тех установок, которые в

данный момент являлись господствующими. Вытесненные на периферию «архаичные»

идеологические комплексы, казалось бы, полностью утратившие свое значение, могут

вновь в той или иной степени возрождаться при определенных поворотах истории.

Такое повторение пройденных этапов сопровождается новым перемещением элементов

нормативно-ценностных систем и изменением общественных оценок и отношений.

«Неточный перевод» обусловлен, таким образом, изменением оценочной системы, а

также изменением самой меры точности. Попадая в различные коммуникативные

системы, слова и другие средства выражения обычно изменяют свой смысл и функцию.

При каждом существенном изменении социальной жизни возникает необходимость

заново приспосабливать друг к другу различные уровни и формы

нормативно-ценностной системы. «Диалог» старых и новых компонентов порождает

новые смыслы, которых прежде не знали.

==81


Подобно тому как столкновение конкурирующих теорий в науке может привести к

возникновению синтетического варианта и похожего и непохожего на исходные

теории, взаимная адаптация старого и нового стилей мышления имеет своим

следствием изменение способов выражения, системы ожиданий и оценок. При этом

(прежде всего это относится к развитию науки) обычно не происходит полного

разрыва со взглядами прошлого. Как мы старались показать, они всегда в явной или

неявной форме продолжают оказывать влияние на новые системы оценок. Идеи,

определявшие прежде личностные смыслы людей, включаясь в новые системы

установок, переосмысливаются. Они наполняются новым содержанием, в них

выявляется смысл, ранее не включавшийся в общественное поле зрения. Необходимо

подчеркнуть также, что само это новое содержание обусловлено изменениями,

происходящими в человеческой деятельности. Развитие общественной практики

позволяет находить и средства осмысления любых фактов человеческой культуры,

какой бы древней и странной она ни представлялась. Могут отсутствовать какие-то

звенья, опосредствующие процесс реконструкции утерянных значений. Их поиск

является задачей конкретных наук — археологии, истории, этнографии и т. д.

Диалектический характер взаимодействия старого и нового, проявляющийся в виде их

диалога, обеспечивает объективную основу для оценки каждым временем и обществом

своего места и роли в бесконечном ряду поколений, позволяет осознавать связи,

организующие деятельность индивидов, а значит, и понимать смысл прошлых эпох и

перспективу эпох будущих.

==82


00.htm - glava08

2. Метафора как средство смыслообразования.

Человек, осваивая окружающий мир, во многом воспринимал его по аналогии с

собственной деятельностью. На стадии разложения мифологического мировоззрения

это обусловило появление своеобразных антропоморфных метафор, позволявших

древнему человеку упорядочить свои представления о мире, перенося на принципы

структурирования форм общественного уклада и человеческого организма '. Такой

прием был развит в дальнейшем, создавая особый познавательный контекст, который

можно выразить с помощью формулы «как если бы», потому что человек не только

отождествлял различающиеся объекты, но и сознавал условность такого

отождествления. Данный контекст обычно предполагает использование различных

языковых метафор. Так как индивид, получающий сообщение, приписывает ему смысл,

обусловленный его личным опытом, и тем самым до определенной степени

отождествляет себя со своим собеседником, то выяснение роли метафорических

контекстов в обеспечении процесса понимания представляет особый интерес. Не

случайно изучение метафоры в настоящее время вышло далеко за пределы теории

стилистики и литературоведения. Метафора стала предметом пристального изучения в

семиотике, логике и методологии науки, в теории познания.

' Подробнее см.: Гусев С. С. Наука и метафора. Л., 1984.

==83


2.1. Метафора и «столкновение смыслов»

Американский философ и логик М. Блэк в 1962 году сетовал на то, что философы,

при всем их «пресловутом интересе к языку», избегают изучать феномен метафоры 1.

С тех пор дело в значительной мере изменилось, и сегодня существует множество

книг и статей, анализирующих метафору как одно из важнейших средств

конструирования языка и осмысления действительности.

М. Блэк видит сущность метафоры в том, что она связывает две разнородные идеи, а

это позволяет использовать различные ассоциативные комплексы информации и

выходить за пределы какого-то одного круга представлений. Метафора с его точки

зрения, есть выражение, в котором одни слова используются в прямом, а другие в

переносном смысле. Особое внимание уделяется соотношению этих различных

элементов. Первый Блэк называет «рамой», а вторые «фокусом» метафоры и считает,

что особенности содержания метафорических выражений обусловлены намерениями

автора, выбирающего «фокусные» элементы. Таким образом, для понимания смысла

метафоры индивид, получающий сообщение, должен уметь оценить словa, играющие

роль «фокуса» метафоры

Метафорические слова связаны с системой ассоциативных комплексов, состоящих из

значений общих для представителей одной культуры. Блэк считает, что понимание

достигается с помощью возбуждения у индивида ассоциаций,

' Black М. Models and Metaphors. N. Y.. 1962, p. 25.

==84

подразумеваемых передающим сообщение субъектом. Он рассматривает в качестве



примера выражение «человек-волк» и утверждает, что, поскольку каждый

представитель одной и той же культуры связывает с понятиями «волк» и «человек»

сходные ряды идей, составляющих часть общественного знания, постольку у

индивида, воспринимающего данное выражение, возникнет соответствующий комплекс

мыслей о

«человеке-волке».

Таким образом, Блэк проводит мысль о том, что в метафоре новый смысл порождается

столкновением идей и не может быть сведён ни к какой-нибудь одной из этих идей в

отдельности, ни к простому их объединению, и возвращается к традиционному

пониманию метафоры как результата следования некоторому образцу. Заданный способ

рассмотрения определяет отбор соответствующих характеристик, с помощью которых

интересующий человека предмет отображается в его знаниях.

Хотя Блэк решительным образом возражает против понимания метафоры как особого

вида сравнения, тем не менее общий контекст его рассуждений показывает, что его

возражения носят скорее декларативный характер. Особенно это заметно в той части

его книги, где Блэк обсуждает роль «концептуальных архетипов» в понимании

окружающего мира. Раскрывая содержание данного термина, он пишет, что речь идет

о «систематизированном наборе идей или ключевых слов и выражений, который тот

или иной автор постоянно использует»'. То есть «архетип» выполняет функцию

«общего представления

' Black М. Models and Metaphors, p. 241.

==85


о мире», что позволяет сравнить его с понятием парадигмы. И в качестве такового

он определяет осмысление фактов и событий, с которыми человек имеет дело.

Таким образом, суть позиции Блэка заключается в том, что метафора работает,

проецируя на то, что мы должны понять, множество ассоциативных связей,

соответствующих комплексу представлений об образце, с помощью которого мы

осваиваем неизвестное. Данная позиция превращает процесс понимания в

одностороннее воздействие норматива, образца на воспринимающего сообщение

индивида, лишая его какой-либо личной активности.

Во многом противоположную позицию занимает другой американский автор, К.

Тарбейн, который в отличие от М. Блэка видит в метафоре не образец, задающий

индивиду способ осмысления воспринимаемых сообщений или фактов, а некую «маску»,

характер которой зависит от отношения субъекта-автора к описываемому предмету'.

В данной концепции субъективный момент отображения окружающего мира еще более

усиливается.

К. Тарбейн выделяет три стадии понимания, основанного на метафоре.

1. Нарушение конвенций, связанных с языком. В этом случае ребенок, называющий

верблюда собакой, и механик, употребляющий термин «машина» по отношению к

человеческому телу, поступают одинаково, хотя эти ситуации существенно

различаются.

2. Закрепление нового значения, осознаваемого

1 Turbayne С. М. The Myth of Metaphor. New Haven, 1962, p. 22.

==86


как метафора. На этой стадии контекст «как если бы» может постепенно

утрачиваться, происходит полное отождествление двух понятий (например, мы

говорим «пушка выстрелила», не замечая, что буквально это означает «выпустила

стрелу»).

3. Полное вытеснение старого значения. В данном случае метафора окончательно

исчезает вместе с прежним именем. Предмет переименовывается.

В этом смысле философские программы Декарта и Ньютона, с точки зрения Тарбейна,

представляют собой результат смешения элементов описания процессов природы с

элементами самих описываемых процессов. Он сравнивает это с действиями повара,

который приготовил по некоему рецепту блюдо и добавил в него страницу с

рецептом. Именно поэтому Ньютон не замечал фундаментальной гипотетичности своих

теорий и отвергал гипотезу как средство

познания мира.

К. Тарбейн считает необходимым всегда осознавать метафоричность языковых

средств, используемых наукой. Так как перевод метафоры на обычный язык (то есть

ее замена буквальным выражением) в большинстве случаев невозможен, то

саморефлексия ученого — единственный способ избежать многих заблуждений и

иллюзий, возникающих в процессе научного исследования. Анализ существующих

теорий, считает Тарбейн, может обнаруживать, что в сердцевине той или иной из

них часто таится метафора. В этом плане ориентация на осознание метафор в теории

или отказ от такого поиска могут служить критерием различия между собственно

наукой и чем-то вроде «научной мифологии»,

==87

отношение к которой определяется уже не пониманием, а верой.



Еще один специалист по метафоре — М. Бердсли (США) находит новые аргументы

против сведения метафоры к сравнению, обращая внимание на «несимметричность»

соотношения элементов метафорического выражения. Действительно, если значение

выражения, с помощью которого реализуется сравнение, не зависит от порядка его

элементов, то смысл метафоры может радикально меняться при изменении этого

порядка. Выражение «человек-волк» вовсе не равнозначно выражению «волк-человек».

Особое значение Бердсли обращает на «краевые значения термина», под которыми

имеет в виду дополнительные, неосновные характеристики используемых понятий.

Бердсли считает, что с каждым словом естественных языков связаны целые спектры

различных «побочных» значений, одни из которых принимаются нами в расчет, Другие

остаются незамеченными, что и определяет возможность или невозможность понимания

языковых выражений.

Так как Бердсли тоже принадлежит к сторонникам концепции «словесного

столкновения» как источника возникновения нового значения, то, с его точки

зрения, использование одного и того же метафорического термина по отношению к

разным объектам позволяет обнаружить в них нечто общее. Возникшее из

«семантического столкновения» новое свойство описываемого объекта еще не

обладает собственными характеристиками, поэтому объекту приписывается спектр

возможных признаков, которыми обладало соединенное с ним свойство в прежних

контекстах. Привязывание такого спектра к новому

==88

контексту обнаруживает новые смысловые оттенки данного свойства, а значит,



порождает новое понимание. Так, поэт говорит о «непостоянстве луны», но не

только дает луне необычную характеристику, но и обнаруживает (хотя и с меньшей

степенью явности) неожиданный смысл слова «непостоянство» '.

Все подходы к анализу метафоры, существующие в рамках современной буржуазной

философии, ограничиваются рассмотрением языковой деятельности. Несмотря на

декларируемое их авторами стремление найти действительную основу механизмов,

посредством которых человек осмысливает и окружающий мир и свою деятельность в

нем, в данном отношении эти подходы оказываются неэффективными. Отказываясь от

жесткой программы логического эмпиризма, представители постпозитивистского

течения ударяются в другую крайность, пытаясь найти решение поднимаемых вопросов

помимо науки, вне ее, и апеллируют к языкам искусства, обыденного опыта и т. д.

Но и в том и в другом случае теория не выходит из круга традиционных для

буржуазной философии установок. Если познавательная деятельность сводится

исключительно к мыслительно-языковой практике, то даже верно намеченные вопросы

находят идеалистическое решение.

Видимо, ощущая ограниченность такой позиции, западные исследователи стараются

найти какие-то новые повороты темы. Например, Г. Лакофф и М. Джонсон, авторы

большой


! Beardsley М. С. The metaphorical twist.— In: Philosophy and Phenomenological

Research, vol. 22, 1962, N 3, p. 302—303.

==89

статьи', посвященной главным образом тем аспектам метафоры, которые определяют,



по их мнению, ежедневную обыденную деятельность людей, в том числе и

взаимопонимание при обмене информацией, начинают с утверждения о том, что

метафора является характеристикой не только языка или мысли, но в действия.

Входя в фундамент существующих концептуальных систем, метафора определяет

человеческое понимание событий, фактов, способов действия и т. д.

Однако авторы статьи ставят в слишком прямую зависимость выбор языковых средств

и способ отношения к миру, отдавая при этом главенство именно языку. С их точки

зрения, стоит нам употребить слово «дискуссия», имеющее в рамках европейской

культуры значение «борьба», как тут же возникает однозначно определенный круг

представлений, жестко определяющих все наше дальнейшее восприятие окружающего, а

также форму поведения. Представитель другой культуры выбрал бы иную систему

описаний, а значит, и другую форму поведения.

В приведенном рассуждении имеется рациональный момент. Употребление метафор в

определенной степени действительно сходно с цепной реакцией в силу того, что они

образуют нечто вроде кустовой системы и, выбрав один из элементов системы,

человек вынужден использовать и соответствующие ему другие. Между различными

метафорами складываются отношения следования (конечно, не в строгом

' Lakoff G., Johnson M. Conceptual metaphor in everyday language.— In: The

Journal of Philosophy, 1980, vol. 57, N 8.

К оглавлению

==90

логическом смысле данного термина), а потому форма описаний во многом определяем



и средствами описания. Однако сам их выбор зависит не только от специфики языка

и культуры, но прежде всего — от особенностей описываемого объекта. Без учета

этого обстоятельства вопрос о критериях выбора приобретает

иррационально-идеалистическую окраску.

Лакофф и Джонсон подробно описывают процесс структурирования метафор и выделяют

три главных области «концептуальных структур», из которых черпают «корневые»

метафоры. Первая — это область «физического», то есть структура, определяющая

понимание предметов и идей «как объектов, существующих независимо от нас».

Вторую область составляет культура, третью — собственно интеллектуальная

деятельность. Эти области и ограничивают наши возможности описания мира. Выбрав

какое-то понятие, принадлежащее одной из этих концептуальных структур, и

сопоставляя его с понятием, входящим в другую структуру, мы связываем различные

области и «структурируем одну в терминах другой».

Стараясь избежать откровенно идеалистической ориентации, авторы указывают в

качестве базиса концептуальных структур человеческий опыт и пишут: «Метафоры

коренятся в физическом и культурном опыте. Они не вводятся случайным образом».

Но так как сам опыт определяется концептуальными структурами, то возникает

замкнутый круг, из которого не так-то просто выйти к искомой реальности.

Непоследовательность концепции Лакоффа и Джонсона обусловлена их общефилософской

позицией. Желая иметь дело с реальным мате-

==91

риалом, а не с абстрактными схемами, они в то же время не могут преодолеть



традиционного для позитивистской философии размытого понимания опыта, к которому

в конечном счете апеллируют. Поэтому истинность понятий определяется у них как

«пригодность для понимания ситуаций», что нисколько не облегчает уяснения того,

как это «понимание» осуществляется на деле.

Итак, даже отказываясь от узких установок неопозитивизма, ориентированного

исключительно на анализ языковых структур, западные философы не могут найти

ответ на вопрос о факторах, обусловливающих возможность осмысления новых фактов,

ранее не включенных в опыт человека.

Между тем «столкновение смыслов», порожденное диалогичностью человеческого

мышления, осуществляется в контексте общественной практики, чего не видят

буржуазные философы. Именно активное взаимодействие человека с окружающей

действительностью вызывает необходимость различного рода переноса идей и

смыслов. Например, Ф. Энгельс отмечал, что «представление о силе заимствовано,

как это признается всеми (начиная от Гегеля и кончая Гельмгольцем), из

проявлений деятельности человеческого организма по отношению к окружающей его

среде» 1. Поэтому анализ смыслообразующего действия метафоры обязательно

предполагает рассмотрение того, как происходит заимствование одной областью

познания терминов другой, как осуществляется перенос понятий, вызывающий

«столкновение смыслов»,

' Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 402.

==92

в появление нового понимания традиционных языковых средств.



Процессы подобного рода происходят в познании постоянно и всегда связаны с

переходом на новый уровень представлений о мире. Ф. Энгельс писал в предисловии

к английскому изданию «Капитала» К. Маркса: «В науке каждая новая точка зрения

влечет за собой революцию в ее технических терминах» 1. Под этими средствами

имеются в виду и способы терминологического выражения, которыми пользуются

исследователи. Погружение используемых ранее понятий в необычные контексты

позволяет выходить за пределы привычных представлений.

2.2. Смысловой перенос и новое понимание

С этой точки зрения особенно интересно рассмотреть превращение слов и выражений

естественного языка в специальные научные термины. Использование языковых

конструкций нетрадиционным образом представляет собой один из типичных случаев

метафоризации. Оно позволяет выявлять новые способы связи идей. Например,

румынский математик С. Маркус отмечает наличие в языке математической логики (и

математики вообще) слов, чьи значения хотя и имеют общие черты с обыденным

употреблением, но в то же время существенно от него отличаются. В качестве

примера он рассматривает понятия «фильтр», «сортировка» и д.р.2

' Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 31.

2 Markus S. The metaphors of the mathematical language.— In: Revue Romaine des

sciences sociales, 1970, vol. 14,N 2.

==93


Возможность переосмысления обыденных слов обусловлена диалектикой формального и

содержательного, проявляющейся еще в рамках мифологического мышления.

Традиционные тексты и ритуальные действия, передаваясь из поколения в поколение,

сохраняя свою форму, могли постепенно обретать новое содержание.

Аналогичные процессы можно наблюдать и в научной практике. Скажем,

преобразования математических выражений не требуют непременного выявления их

содержательного смысла на каждом шаге вычислений.

Точно так же содержательные термины и высказывания могут использоваться (и чаще

всего используются) в качестве «блоков», содержание которых остается до конца не

выявленным. Поэтому они могут включаться в новые деятельностные и мыслительные

контексты и приобретать ранее не присущее им значение. Например, мы говорим

«солнце заходит», вовсе не являясь сторонниками птолемеевской системы

мироздания. Хотя буквальный смысл этой фразы предполагает представление о

движении солнца вокруг земли, мы употребляем ее, не вдумываясь в содержание и

имея в виду контекст, никак не связанный с идеей геоцентризма.

Подобная трансформация смысла на первых порах сохраняет метафорический характер.

Отсюда есть основание утверждать, что на определенных этапах развития научного

познания (формулировка качественно новой проблемы, возникновение «промежуточной»

области исследования, обнаружение аналогии между различными способами

исследования и т. д.) именно

==94

метафора порождает возможность выразить в языке, а значит, сделать осознанной



новую информацию о мире. По мере усвоения метафоры выражение теряет свою

первоначальную новизну и его метафорический характер перестает восприниматься в

явной форме 1.

Поэтому язык научной теории обычно многоуровневый. Скрытые в ее глубинных

семантических слоях метафоры всегда таят возможность нового взгляда на вещи,

способного выявить еще непознанные их свойства и стороны.

Не менее важным оказывается и тот факт, что контекст «как если бы», с которым

связано использование метафорических выражений, позволяет снять многие явные и

неявные ограничения, накладываемые существующей системой знаний. Соединение

признака с такими объектами, которым вообще-то не принято его приписывать,

достаточно часто оказывается эвристически плодотворным. Именно таким образом

происходит расширение научных обобщений. Метафорический контекст размывает

жесткую связь конкретного свойства и конкретного физического предмета, что

позволяет считать данное свойство общим для разнотипных объектов и создает

возможность построения более широких классов, объединяющих эти объекты в единую

систему.


Уже первые понятия физики («сила», «толчок», «импульс» и т. д.) представляли

собой


' В этом отличие научных метафор от поэтических, ибо, скажем, строки: «Художник

нам изобразил глубокий обморок сирени» — при любом числе повторений не потеряют

своего метафорического характера.

==95


результат перенесения характеристик человеческого взаимодействия с миром на саму

физическую реальность. Слова вырывались из привычных контекстов и приобретали

новое, более универсальное значение.

Абстрагирующая способность человеческого мышления не только позволяет «отрывать»

признак от его носителя, но и может представить этот признак в качестве

«заместителя» самого реального предмета. Тогда и возникает возможность связать

то, что относилось до сих пор к удаленным друг от друга областям, уподобить

между собой объекты даже явно противоположного характера на основе «общего»

признака.

Таким образом, метафора затушевывает различия, существующие между интересующими

исследователя предметами, что позволяет, по выражению Н. Д. Арутюновой,

«сравнивать несопоставимое» '. При этом новые смыслы могут возникать не прямо

как результат появления нового термина, а как следствие его использования для

описания и фиксирования исследуемой предметной области. Например, термин

«множество», введенный Г. Кантором, на первых порах имел достаточно

метафорический характер, но он позволил получить такую информацию о природе

традиционных математических объектов, о которой математики ранее не

догадывались.

Контекст «как если бы» различным образом способствует снятию семантических,

содержательных, ограничений и в случае явной мета-

• Арутюнова Н. Д. Языковая метафора.— В кн.: Лингвистика и поэтика. М., 1979, с.

170.


==96

форичности и тогда, когда метафора скрыта в глубинном слое используемых

выражений. Появление метафоры при разрушении древнего мифологического строя

мышления, а затем и возможность погружения ее в глубинные слои научного знания —

факторы, способствующие как становлению научного знания, так и его дальнейшему

изменению. Без вытеснения метафорических смыслов из области научного

исследования невозможно получить точное знание, а без создания метафорических

контекстов (иногда за счет выявления их неявной, скрытой формы в языке теории)

невозможно получить новое знание, невозможно его включение в структуру

существующих представлений, а значит, невозможно и понимание. Действительно,

анализ языков -науки обнаруживает, что они во многом строятся с использованием

метафорических средств, различных по природе и происхождению. Так, американский

математик Д. Пойа, ссылаясь на свой опыт математических исследований, говорит об

эвристичности таких языковых конструкций, как «стиснутые корни», «выбивание

корней многочленов» и пр. И. П. Павлов описывал механизм образования временных

нервных связей, метафорически отождествляя нервную систему с телефонной

станцией.

Все это обусловливает сложность, неоднородность языков науки, различные

составляющие которых выражают как стремление ученых к точному, однозначному

отображению объективной реальности, так и к использованию вероятностных методов,

определенным эквивалентом которых выступает метафора. Являясь средством связи

между различными слоями языка

==97
какой-либо научной теории, она создает сложные многоуровневые отношения между

ними. Поскольку взаимодействующие подобным образом элементы обладают различной

природой, постольку их взаимоупорядоченность тоже можно рассматривать как модель

диалога в широком смысле этого слова.

В этой связи, видимо, имеет смысл говорить о метафорах «внешних» и «внутренних».

«Внешними», на наш взгляд, следует называть механизмы, обеспечивающие

целостность теоретической системы при разнородности языковых элементов, ее

составляющих; «внутренними» метафорами можно считать образные представления,

неявно содержащиеся в каждом из слоев теории. Такой подход позволяет рассмотреть

осмысление нового знания как результат некоторого диалога'. Взаимодействие

эмпирических и теоретических средств познания, сопоставление гипотез и способов

их проверки — в любом из этих случаев мы имеем дело с взаимной увязкой различных

языковых средств, а значит, с возникновением контекста, в котором их различия

становятся как бы незаметными.

Возможность понимания при столкновении различных смысловых комплексов

определяется не столько тем, что один из них изменяется под воздействием другого

(хотя и такая ситуация возможна), сколько созданием некоторой промежуточной

системы, существование которой определяется довольно противоречивыми условиями.

Тем не менее такая система может спо-

' При этом можно рассматривать диалоги разных типов: диалог человека и мира,

различных вариантов теории между собой, уровней внутри отдельной теории и т. д.

==98


собствовать выходу из тупиковой ситуации, пониманию новых фактов.

Таким образом, метафоры, с одной стороны снимают ограничения на формы описания

исследуемой области, а с другой—заменяют возникшую многозначность отображения

некоторой определенностью, приписывая объектам данной области ранее не

выявленные у них свойства и тем самым по-новому направляя процесс понимания.

Этим определяется важная роль метафорических контекстов не только в процессе

формирования нового знания, но и при восстановлении нарушенной им целостности

существовавших представлений о мире. Усиление последней функции метафоры связано

с тем, что современный научный поиск все чаще сталкивается с необходимостью

описывать не только объекты, принципиально недоступные для непосредственного

наблюдения, но и такие, с которыми эмпирическое исследование еще не имеет дела.

Однако ученый, интерпретируя результаты формальных вычислений, и при отсутствии

экспериментальных обобщений вынужден строить описания гипотетических объектов.

Отсюда, например, понятия типа «шарм» элементарных частиц или «цветность»

кварков, явно имеющие метафорическую окраску.

Тем самым абстрактные представления условно отождествляются с более привычными

образами, обладающими утвердившимся набором ассоциаций, что позволяет строить

какие-то переходы и промежуточные ступени к понятиям уже привычным, без чего

невозможно понимание и рациональное освоение научных абстракций.

4*


==99

00.htm - glava09

3. Понимание в научном познании

Особенность современных подходов к анализу понимания проявляется и в том, что

оно начинает рассматриваться как универсальная характеристика, присущая любой

форме человеческой деятельности.

Познавательная деятельность человека направлена на формирование четких

представлений об окружающей действительности, помогающих целесообразно

ориентироваться в мире, поэтому анализ процедур, обеспечивающих различные

способы отображения действительности, издавна занимал важное место в философских

исследованиях. С развитием такой специфической формы познания, как наука,

интерес к данной проблеме еще более усилился.

Следует различать понимание как итог, как результат познавательной деятельности,

определенное состояние субъекта познания и понимание как процесс достижения

этого результата как совокупность определённых познавательных операций,

приводящих субъект в состояние понимания. Понимание как итог является целью всех

познавательных методов без исключения. Нас будет интересовать в дальнейшем

методологическая сторона понимания, понимание как система специфических

познавательных процедур.

Как же соотносятся процедуры понимания с традиционными формами научного

познания? В частности, как обстоит дело с разработкой проблемы понимания в сфере

методологии естествознания? Традиционное для буржуазной

К оглавлению

==100


философии нашего столетия противопоставление гуманитарных наук, как наук

понимающих, наукам о природе, как наукам объясняющим, мало что дает для целей

нашего рассмотрения. Разумеется, понимание как методологическая проблема более

явно выступает в гуманитарных науках: одно дело изучение человеческой культуры и

другое — неживой природы. Но в данном случае речь идет о выявлении общих

характеристик процедуры понимания.

К. Маркс, подчеркивая специфику той реальности, изучением которой занимаются

социальные и гуманитарные науки, выступал против их противопоставления

естествознанию и утверждал, что последнее «включит в себя науку о человеке в

такой же мере, в какой наука о человеке включит в себя естествознание: это будет

одна наука» 1. Источником единства и основанием всего научного познания

выступает не просто мир как таковой или познающий его субъект как таковой, а

материальное единство мира и практическая деятельность общества по его

преобразованию.

Следует отметить и значительный интерес самих естественников к проблематике,

связанной с пониманием, который прежде всего вызван стремлением осмыслить

специфическую гносеологическую роль результатов развития неклассической физики

(особенно теории относительности и квантовой механики), когда выяснилась

зависимость научного объяснения от средств наблюдения и потенциальных

возможностей исследования в целом. В данной связи вопросы, связанные с

пониманием, привлекали

' Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 42, с. 124.

==101

и привлекают внимание крупнейших ученых. А. Эйнштейн, Н. Бор, В. А. Фок, В.



Гейзенберг, В. Паули, Д. Бом, Э. Шредингер, Л. И. Мандельштам, Р. Фейнман и

другие посвящали проблеме понимания иногда даже специальные работы '.

В методологии естествознания проблема понимания проявляется двояким образом. С

одной стороны, каждая новая теория открывает свой способ проникновения в суть

вещей и предлагает соответствующее понимание реальности. Причем

экспериментальная работа, логическое обоснование, математическое оформление

выступают здесь в известной степени в качестве вторичного фактора, потому что

новое понимание возникает как бы в результате «инсайта», озарения. С другой

стороны, проблема понимания возникает перед естественниками и после создания

теорий, описывающих и объясняющих реальность, как проблема истолкования самих

этих теорий.

3.1. Место и роль понимания в науке

Прежде всего необходимо отметить неоднозначность представлений о том, что такое

«понимание» в различные исторические эпохи развития науки. Как донаучное

понимание, так и этапы развития собственно научного знания связаны не только с

изменением исследовательских установок, углублением полученных результатов

' См., например: Гейзенберг В. Что такое «понимание» в теоретической физике? —

Природа, 1971, № 4, с. 75-77.

==102

и т. д., но и с качественной перестройкой идеалов и целей, которыми



руководствуется данное общество.

Так, формирование научного познания нового времени было связано с

гадилеевско-ньютоновской традицией, ориентирующей на аналитическое описания

объекта, и «понять» для ученого (вплоть до конца XIX в.) означало разложить

имеющуюся «картину» явления на составляющие части. Сегодняшняя наука носит иной

характер. Для современного ученого понимание уже не равносильно построению

наглядного представления об исследуемых явлениях. Принципиальная,

«некартинность» объектов, с которыми исследователь оперирует сегодня, приводит к

тому, что под пониманием обычно имеется в виду умение сконструировать из

выраженных в формальном виде характеристик явления некоторую его возможную

модель. Например, понимание математических формализмов отождествляется с

овладением процедурой их построения (вывода), а также с нахождением области их

применения. Причем последнее может составлять особый уровень исследования.

Такая ориентация на конструирование «возможного состояния объекта» предполагает

зависимость понимания описываемых явлений от установок исследователя. Исходя из

своего понимания предметной области, ученый соответствующим образом разбивает

параметры объекта на несущественные, которые он может не учитывать, и важные, из

которых он и создает «возможное состояние». Различное понимание может влиять на

оценку тождественности или несовместимости некоторых способов описания.

Например, для сторонника птолемеевской сис-

==103

темы мироздания выражения «солнце» и «центральное тело солнечной системы» не



являются взаимозаменимыми.

То или иное понимание возникает не просто как субъективная позиция ученого, а

определяется более широкой системой культурно-исторических традиций, в которую

включен данный исследователь. Скажем, изменение конструкции текстов (от диалогов

сократовско-платоновской традиции к монологическому изложению аристотелевских

взглядов) связано со сменой представлений о природе истинного знания. Если

диалоги предполагают выявление истины, поиск и становление ее, то есть истина

предстает в них как процесс, то монологическое изложение представляет собой

изложение уже готового результата, который необходимо только усвоить. Описание и

объяснение как система однозначно связанных между собой утверждений предполагает

понимание теоретических конструкций как однородных текстов, в основе которых

лежит однозначно определенный набор аксиом. А понимание текста должно означать

процесс реконструкции исходной системы аксиом.

В определенной степени такая трактовка сохраняется и в последующем. Современный

логический анализ процессов понимания имеет целью прежде всего выявление

механизмов, позволяющих извлекать смысл из высказываний, передаваемых от

субъекта к субъекту. С данной точки зрения понимание есть процесс преобразования

информации с сохранением ее существенных смыслов.

Вступая в общение с другими людьми, субъект выбирает некоторый комплекс слов,

ассо-


==104

циированный с той идеей, которую он стремится передать, а воспринимающий субъект

извлекает из словесного сообщения скрытый за ним смысл 1. Естественно, что

подобная процедура может быть успешной только там, где оба субъекта связывают с

данной идеей одинаковый комплекс слов. Это происходит лишь при наличии общей для

участников общения нормативно-ценностной системы.

Но как определить степень успешности коммуникативного акта? Ведь передавая

сообщение и рассчитывая на понимание, не всегда можно быть уверенным в

адекватности ответной реакции. Но оставаясь в рамках языкового взаимодействия,

решить этот вопрос невозможно. Часто возникают ситуации, когда оба участника

коммуникации уверены в тождестве переданного и воспринятого смыслов, а на самом

деле их понимание не совпадает. Истина есть соответствие наших представлений

действительному положению дел, правильность понимания испытывается на практике.

Сегодня такая точка зрения находит все большее распространение.

Работы финской логической школы, возглавляемой Я. Хинтиккой, а также советских

логиков Е. К. Войшвилло, М. В. Поповича и других позволили использовать

формально-логические методы и для описания процессов понимания. Отождествление

смысла знаковой системы с теми фрагментами объективного мира, на которые

указывает такая система, а также с инфор-

' См.: Ишмуратов А. Т. Понимание и дедукция.— В кн.: Понимание как

логико-гносеологическая проблема, с. 252; Омельянчик В. И. Понимание и семантика

классической и модальной логик.—· Там же, с. 259.

==105

нацией, содержащейся в них, даёт возможность рассматривать понимание в



достаточно широком смысле как деятельность, включающую и научное познание 1.

Однако следует иметь в виду опасность сведения природы понимания к

теоретико-познавательной проблематике. Попытки оценивать его эффективность лишь

с помощью характеристик «истинно» и «ложно» существенно упрощают реальное

положение дел. Человеческое общение не сводится к обмену комплексами

утвердительных и отрицательных высказываний, направлено не только (и не столько)

на сообщение каких-то сведений, а в большей степени предназначено для

регулировки и взаимной корректировки предметно-практической деятельности людей.

Это относится и к научному познанию. Содержание теорий, которыми руководствуются

естествоиспытатели, не ограничивается описанием некоторых моделей, но включает и

рекомендации по их построению, оперированию с ними, допустимым способам проверки

самой теории. Поэтому для современного естествознания существенной проблемой

становится необходимость постоянного переосмысления как теоретических систем

прошлого, так и тех, которые действуют на данном этапе. Примером могут служить

уже свыше полувека не утихающие споры о смысле квантовой механики, имеющей

достаточно строгий математический аппарат и неоднократно подтвержденной

экспериментально.

' См.: Попович М. В. Понимание как логико-гносеологическая проблема.— В кн.:

Понимание как логико-гносеологическая проблема, с. 5.

==106


Попытки выявить все возможные интерпретации имеющихся теорий исключительно

методами логического анализа оказались неудовлетворительными и привели к

разочарованию в традиционных для естествознания методах. Возникло даже мнение,

что нынешнее состояние физического знания есть лишь предвосхищение новых форм

интеллектуальной деятельности человека '. В связи с этим становится понятным

возросшее внимание к соотношению понимания и объяснения в науке, к месту

понимания в познавательной деятельности.

Исследователи отмечают, что если объяснение в его многообразных формах всегда

является функцией науки, то не все виды понимания связаны с научным освоением

мира. Например, В. А. Штофф, выделяя понимание лингвистическое (усвоение смысла

и значений языковых выражений), психологическое (уяснение внутреннего мира

других людей), педагогическое (усвоение имеющихся знаний) и научно-теоретическое

(касающееся законов, причин и т. д.), считает, что с научным объяснением

сопоставимы только два последних вида понимания 2.

Соотношение объяснения и понимания определяется множеством факторов, в том числе

и выходящих за пределы собственно науки. Б. Г. Юдин, анализируя структуру

понимания в рамках научного познания, выделяет в нем три основные составляющие:

1) рациональную

' См.: Холтон Г. Новый подход к историческому анализу современной физики. М.,

1971, с. 6.

2 См.: Штофф В. А. Объяснение и понимание как методологические процедуры.— В

кн.: Философские основания науки. Вильнюс, 1982, с. 127.

==107

составляющую (логико-математический аппарат, гипотетико-дедуктивные построения и



т. п.); 2) операциональную составляющую (операции и нормы исследования); 3)

модельную составляющую (рабочие аналогии, сравнения, метафоры и т. п.) '. Каждая

из этих составляющих, считает Б. Г. Юдин, апеллирует не к индивидуальному опыту,

а к общим структурам практики и культуры и играет относительно самостоятельную

роль в процессе научного осмысления действительности. Поэтому взаимоотношение

научной теории со всем культурным фоном эпохи влияет и на характер объяснения

отображаемого круга явлений, и на способ понимания этого объяснения. Кроме того,

реализация понимания увязывает новое знание, содержащееся в данной теоретической

системе, со всей совокупностью уже имеющихся сведений, делая, таким образом,

новую информацию достоянием научного сообщества и общества в целом. Ведь научная

теория не является неким «концептуальным робинзоном», она всегда—член некоторого

«сообщества» других теорий и концепций, которое А. А. Ляпунов, а затем и С. Б.

Крымский называют «интертеорией» 2.

Исходя из нашего представления о понимании как о процедуре осмысления

действительности сквозь призму определенных нормативно-

' См.: Юдин Б. Г. Объяснение и понимание в научном познании.— Вопросы философии,

1980, № 9, с 51— 63.

2 См.: Ляпунов А. А. О некоторых особенностях строения современного

теоретического знания.—Вопросы философии, 1966, № 5; Крымский С. Б. Интертеория

и научная картина мира.— В кн.: Актуальные проблемы логики и методологии науки.

Киев, 1980, с. 68-82.

==108


ценностных систем общественной практики, можно сделать вывод, что научное

понимание является одним из специфических видов осмысления, задаваемым

нормативно-ценностными стандартами научной деятельности.

Прогресс научного познания связан не только с ростом объема знаний, но и с

изменением их качественной специфики и глубины. А. Эйнштейн подчеркивал, что его

вклад в развитие физики заключался не в формулировке новых существенных

результатов — они были получены А. Пуанкаре, X. А. Лоренцом и другими учеными,—

а в формулировке принципиально нового понимания всей проблемы, а значит, и

нового истолкования имевшихся теорий и фактов.

Понимание само по себе не может утверждать или опровергать содержательное

знание, с ним связанное. Например, отказ от концепций флогистона, теплорода или

эфира не привел к отказу от научных открытий Лавуазье, Карно, Пристли или

Лоренца. Однако понимание, даже если оно ложное, необходимо для развития знания,

ибо является средством его систематизации и совершенствования. Новые,

исторически прогрессивные идеи могут иметь источником устарелые и даже ошибочные

взгляды. Ярчайший тому пример — коперниканская концепция. Доводы, использованные

Коперником против аргументации аристотеликов, основывались на мистических

доказательствах пифагорейца Филолая и представителей герметизма и на вере в

фундаментальную природу кругового движения.

Вообще выбор теории в качестве объясняющей модели определяется не только ее

совместимостью с другими существующими теория-

==109


ми, ее логической непротиворечивостью и строгостью, эмпирической верификацией

(проверкой), но и ее социокультурной значимостью, связью с той системой

культуры, в лоне которой она возникла 1. Эти неформальные критерии играют

существенную роль даже при отборе математических концепций 2.

Построение научной картины мира, анализ составляющих ее элементов, связей между

ними, несомненно, важнейшая задача науки. Но такой анализ не объяснит, почему

наука именно так видит природу, общество, человека, а не иначе, именно так

понимает их. Наука развивается не сама по себе, хотя и обладает относительной

самостоятельностью и специфичностью, а как «транслятор» мировоззренческих основ

культуры, в которой она коренится и которая определяет целостное осмысление

действительности. Наука является одной из граней той «призмы» культуры, через

которую человек воспринимает действительность. А в укорененности науки, в том

числе и естествознания, в «теле» культуры заложена в конечном счете возможность

его прогресса, роста и развития, то есть все более глубокого понимания природы.

С другой стороны, само понимание, как подчеркивал В. И. Ленин, не может

возникнуть в отрыве от процесса познания, конкретного изучения: «Чтобы понять,

нужно эмпирически начать понимание...»3 Каждая культура выраба-

[ См.: Мамчур Е. А. Ценностные факторы в познавательной деятельности ученого.—

Вопросы философии, 1973, № 9, с. 71.

2 См.: Мании Ю. Н. Доказуемое и недоказуемое. М., 1979, с. 151.

3 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 29, с. 187.

К оглавлению

==110

тывает свою форму понимания, некий «канон смыслообразования», характеризующий



соответствующую «презумпцию осмысленности».

Г. Холтон, говоря об укорененности науки в целостной исторической культуре,

пишет: «При изучении событий вокруг себя, связанных с различными сторонами

человеческой деятельности... наблюдатель, находящийся в системе, называемой

«история науки», может получить такое понимание этих событий, которое по своему

качеству и значимости равноценно пониманию, полученному другими наблюдателями,

находящимися в системах, называемых «политическая теория»,

«социально-экономическая история» и т. д.» 1.

Наука о природе развивается посредством экспериментов и наблюдений. Однако

научные наблюдения, эксперименты включают в себя также не явный, но существенный

компонент, связанный с личностными ожиданиями и намерениями исследователей.

Научное понимание содержит невербализуемые (не оформленные словесно) компоненты,

оно предполагает деятельность памяти, воображения, восприятия, вообще

конструктивную деятельность сознания, жизненный опыт личности ученого и т. д.

Но понимание характеризуется не только историческим контекстом и

психологическими влияниями. Оно связано также с целесообразностью постигаемого,

несет в себе некий ответ на вопрос «зачем?», выясняет, каким целям общественной

практики служит данный объект, текст, теория. Применительно к науке это озна-

' Холтон Г. Новый подход к историческому анализу современной физики, с. 36.

==111


чает реконструкцию проблемы, которую решает данная форма знания.

С точки зрения понимания знание не является истинным или ложным само по себе.

Истинностная оценка знания всегда соотносится с проблемой, ответом на которую

оно является. Понимание предполагает не только выявление смысла познаваемого

объекта, само это выявление возможно лишь при условии, что познающий субъект

располагает целостным видением, единой системой представлений и понятий. Как

отмечает Г. И. Цинцадзе, познание есть не толь^ко отражение познаваемого, но и

создание новой «душевно-духовной системы», каковой и является понимание'.

В какой степени «диалогичность» понимания применима к наукам о природе? Идея

диалогического осмысления в контексте естествознания становится достаточно

двусмысленной, что понимал уже В. Дильтей, абсолютизировавший переживание,

«вчувствование» в иной духовный мир (психологи-ческую интерпретацию) как

универсальный герменевтический метод. Согласно Дильтею, это процедура,

соответствующая заключению по аналогии. С ее помощью в силу родства духовной

жизни людей возможно достичь взаимопонимания между ними. Зато познание душевной

жизни животных человеком, продолжает Дильтей, в этом отношении существенно

ограничено. Относительно лучше дело обстоит с позвоночными, но что касается

членистоногих, перепончатокрылых и т. д., то человек сталкивается здесь с

совершенно чуждой

' Цинцадзе Г. И. Метод понимания в философии и проблема человека, с.5.

==112

ему внутренней жизнью: «Тут у нас отсутствуют все средства для проникновения в



обширную душевную область... Поразительные душевные проявления пчел и муравьев

мы подводим под смутнейшее из понятий, под понятие инстинкта. Мы не можем

составить себе никакого понятия о пространственных представлениях паука.

Наконец, у нас не существует никаких вспомогательных средств для определения

того, где кончается душевная жизнь и где начинается организованная материя,

лишенная ее» '.

В марксистско-ленинской философии познание не сводится к интуитивному

переживанию или сопереживанию, оно рассматривается как отражение материальной

действительности, определенным аспектом которого является и переживание.

Возможность познания мира обусловлена его материальным единством,

герменевтическое же понимание, трактуемое как переживание «связного комплекса»,

неизбежно предполагает ту или иную форму предустановленной гармонии. Недаром Э.

Шпрангер, ученик В. Дильтея, говорит о «находимом предсуществовании», или

«транссубъективности», способов осмысления, «априорном основном каркасе духа», о

«закономерности, свойственной духовным способам действий, которые имманентны

каждому субъекту», в силу чего «мы понимаем духовные творения также и тогда,

когда они возникли в совсем других исторических условиях и в результате

деятельности художника с духовной организацией, отличной от нашей» 2.

' Дильтей В. «Понимающая психология».— В кн.: Хрестоматия по истории психологии.

М.,1980, с. 279.

2 Spranger E. Lebensformen. Halle a S., 1917, S 3—4.

==113


Однако в науках о природе попек такой «закономерности» приводит герменевтику к

идее мистического единства человека с природой. Основой этого единства может

выступать бог, трансцендентно понимаемый язык и т. п. Иначе «диалог» с природой

становится необъяснимым.

Следует отметить, что идея диалогического «вопросо-ответного» характера

понимания в познании неоднократно высказывалась в истории человеческой мысли.

Так, для Сократа познание есть «диалог души с самой собой». Диалог он понимал

как процесс выработки правильного вопроса и ответа на него. Декартовское учение

о методе тоже есть учение о правильной постановке вопроса, формулировании

проблемы. Если для Сократа и Декарта «вопросо-ответная» структура познания была

связана с общефилософскими и математическими проблемами, то Ф. Бэкон

разрабатывал аналогичный подход как основу методологии экспериментальных наук.

Благодаря естественным наукам ряд философских вопросов, обращенных к природе,

был переформулирован таким образом, чтобы человек мог решать их, пользуясь

экспериментальными и математическими методами. Как заметил английский философ и

историк Р. Коллингвуд, «природа перестала быть сфипксом, задающим загадки

человеку. Теперь сам человек ставил вопросы, а природу пытал до тех пор, пока

она не давала ему ответа на поставленный вопрос»'.

1Коллингвуд Р. Дж. Идея истории. Автобиография. М„ 1980, с. 367.

==114


Некоторые советские исследователи считают, что, строго говоря, использование

метода понимания в науках о природе невозможно, но что возможно и даже

необходимо «предпонимание». Например, в ходе осмысления объектов микромира

ученые вынуждены использовать термины обыденного языка. Но детальный анализ

выражений этого языкового уровня обнаруживает в них наличие неявной

предварительной информации, которая обусловливает восприятие определенных

высказываний как семантически правильных, имеющих ясно воспроизводимый смысл.

Например, фраза «Город лежит на реке» усваивается нами как вполне содержательная

и осмысленная. А вот фраза «Киммерийские тени покроют реторту, и ты найдешь

внутри истинного дракона», хотя и имеет грамматически правильную структуру,

представляется современному человеку абракадаброй, лишенной ясного смысла.

Однако для средневекового алхимика эта фраза была вполне осмысленной, поскольку

являлась зашифрованным сообщением о способе приготовления «философского камня».

Следовательно, понимание или непонимание какой-то информации во многом

определяется социальными условиями, неявно содержащимися в основе наших

восприятий.

Неявными они становятся в силу привычности и общепринятости. Ведь фраза о городе

на реке, если вдуматься, не менее абсурдна, потому что город не может «лежать»

и, кроме того, не занимает пространства,- в котором протекает река. Но

привычность и распространенность такого выражения обеспечивают одинаковое его

понимание, здесь не требуется каких-то специальных соглашений. Вторая же фраза

==115


может передавать конкретную информацию только при наличии таких соглашений между

передающими и принимающими сообщение, которые обеспечивают общее знание о

значении используемых слов и тем самым устраняют различия в интерпретации

сообщения.

Таким образом, диалогическая природа понимания, обусловленная, в свою очередь,

социальностью человека, предполагает постоянное наложение на сигналы, приходящие

к нему извне, какого-то собственного содержания, связанного с имеющимися у

человека знаниями.

Действительно, мы сами не замечаем, как часто наше общение происходит с помощью

средств, имеющих с формальной точки зрения неполную, усеченную структуру.

Например, на вопрос: «Который час?» — мы получаем и принимаем как вполне

осмысленный ответ: «Без двух пять». Фраза «Петербург двадцать пятого года»

вполне однозначно указывает нам на известное историческое событие — восстание

декабристов. В том-то и дело, что на известное. А иначе потребуется выведение

всех компонентов суждения.

Подобные моменты затрудняют использование традиционных логических средств для

анализа процессов восприятия передаваемого смысла. Развитие естествознания

потребовало создания новых методов формализации, в результате чего возник

системный подход, появились работы по «неточной» (размытой) математике и т. д.

Аналогичным образом обстоит дело и в области гуманитарного знания. Необходимость

выявления множества связей между логическими характеристиками используемых

выражений, ранее ускользавших из поля зрения исследовате-

==116

лей, вызвала к жизни новые логические подходы. Так называемые интенсиональные



логики, открывающие возможность формализации контекстуальных отношений в

структуре текста, намечают одно из перспективных направлений в решении данной

проблемы. Существенный интерес представляют и попытки формального описания

процессов осмысления выражений естественного языка, связанные с работами в

области «искусственного интеллекта».

Как отмечают некоторые авторы, человеческое понимание предполагает выделение

связей данного понятия с определенным классом, что делает возможным

использование более широких ассоциативных комплексов. Например, обезьяна входит

в класс «млекопитающих» и в этом смысле обнаруживает черты, сходные, скажем, с

коровой. Кроме того, необходимо устанавливать модальность различных связей, в

которые включен интересующий человека объект. Связь понятий «обезьяна» и «банан»

с этой точки зрения имеет характер необходимости, тогда как «обезьяна» и «огонь»

— случайности.

Таким образом, естественные и гуманитарные исследования не оторваны друг от

друга, хотя и не совпадают полностью в применяемых средствах получения и

оформления знаний.

Природа понимания такова, что между формальными и неформальными его аспектами

имеются отношения взаимодополнительности, а иногда и пересечения. Предметом

логики является нечто уже понятое, тогда как предметом понимания — еще

неопределенное. Традиционный логический анализ всегда начинается с принятия

определений и занимается установлением связей между элементами содержания

==117


этих определений. Понимание же имеет задачей положить предел неопределенному,

выработать его определение.

Как уже отмечалось, понять вопрос — значит уметь различать, какой ответ из

набора альтернативных ответов может быть ответом на него. В этом случае одни

только формально-логические методы анализа не могут дать достаточно четкой

гарантии правильности понимания. Вопрос и набор ответов надо рассмотреть сквозь

призму реальной деятельностной ситуации, в которой данный вопрос возникает, а

это требует учитывать особенности культурно-исторической практики

соответствующего периода.

Понимание — полноправная методологическая процедура в научном познании, в том

числе и в естествознании, ибо познающий субъект включен в историко-культурный

контекст развития науки. С одной стороны, понимание субъективно и индивидуально,

с другой — оно связано с целями, ценностями и прочими характеристиками, которые

выражают активный характер человеческого познания мира, определяемый развитием

социально-исторической практики.

Человеческая способность к пониманию проела долгий путь развития. К. В.

Малиновская, например, выделяет три основные стадии этого развития '. Первая

стадия — «практического понимания» — характерна для первобытного человека, когда

базой понимания выступала вся практическая жизнедеятельность человека. Затем

сформировалась»магия как своеобразная

1 Малиновская К. В. Понимание и его роль в науке.— Философские науки, 1974, № 1,

с. 50—51.

==118

рефлексия, размышление над «практическим пониманием». И лишь начиная с эпохи



античности стало оформляться «теоретическое понимание» как рефлексия над

накопленным «миром знания». Характер понимания определяется, таким образом,

конкретно-историческим состоянием общественной практики. Ее усложнение и

дифференциация вызвали дифференциацию и специализацию форм общественного

сознания как специфических видов понимания: научного, художественного,

религиозного, нравственного и т. д. Понимание в науке является одним из средств

упорядочения производимого знания, оно увеличивает степень осознания наукой

законов собственного развития.

3.2. Развитие понимания: познание и рефлексия

Сложное взаимодействие общекультурных установок и их преломлений в сознании

личности определяет в конечном счете характер познавательного процесса и его

направленность. Как было уже отмечено, в разные исторические периоды менялось не

только содержание представлений о мире, но и осмысление деятельности по

выработке этих представлений.

Если классическое естествознание видело свою цель в создании исчерпывающей,

внутренне абсолютно упорядоченной картины мира, а поэтому старалось избавиться

от любых противоречий, возникающих в познавательной деятельности, видя в них

лишь помехи и препятствия, то сегодняшняя научная практика подтверждает правоту

марксистского положения о том, что «историческая истина может быть вы-

==119


ведена не иначе как из противоречивых утверждений» '.

Уже на этапе формулирования научной проблемы, определяющей ход научного поиска,

выявляется внутренняя разноплановость средств, используемых учеными. Так как

проблема представляет собой единство известного и неизвестного, то при ее

формулировании приходится связывать между собой утверждения, которые могут

восприниматься как противоречащие друг другу. Условность и искусственность

конструкций, в которых выражается и осознается новая цель поиска, обычно

расцениваются как временная вспомогательная форма, которая должна впоследствии

смениться более упорядоченным вариантом. Но если таковой долго не возникает, то

ученые привыкают пользоваться тем, который имеется, и его искусственность

перестает осознаваться. История науки показывает, что подобные ситуации

появляются довольно часто, и поэтому научное звание включает в себя достаточно

разнородные слои.

Сам процесс осмысления во многом заключается в сопоставлении старых и новых

традиций мышления, выявлении различных связей и отношений между ними. Поэтому

каждый фрагмент нового знания включает в себя некоторые элементы, с точки зрения

предшествующих норм и традиций лишенные смысла. Отсюда возникает необходимость

проанализировать способы взаимного увязывания различных элементов познавательных

систем.

Анализ научной деятельности обнаруживает наличие неких «сквозных» характеристик,



вы-

' Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 9, с. 303.

К оглавлению

==120


являемых в различные периоды ее развития, которые не дают ей распасться на ряд

взаимоизолированных областей при постоянном расширении и углублении знания об

осваиваемой реальности, а также в периоды качественной перестройки знания.

Поэтому такой анализ существенно важен для правильного понимания механизма

-самоупорядочения современного познания.

Внимание к собственной специфике представляет собой не только отличительную

особенность современной научной практики, оно имеет важное значение для любой

исследовательской деятельности. Можно предположить, что научная саморефлексия,

самоанализ является одним из механизмов, обеспечивающих определенную целостность

познания. Естественно, что в разное время, будучи элементом исторически

определенной системы общественной практики, наука различным образом осмысляла

свои цели и способы функционирования, но именно внимание к этим вопросам

обеспечивало связность поисковой деятельности. Всякий раз с переходом к

качественно новому уровню знания естествоиспытателям приходилось заново

определять те основания, на которых строилась их исследовательская практика, а,

значит, сам факт перехода не оставался незамеченным.

Поиск оснований научного познания и выявление вопросов, интересующих ученых в

тот или иной период, тесно переплетены между собой. И аспект понимания

становится здесь особенно важным, потому что, как справедливо утверждает Б. С.

Грязнов, проблема является не способом порождения знания, а формой его

понимания. Анализируя имеющуюся информацию,

==121


ученые полнее осмысляют ее значение и устанавливают проблемы, решение которых

осуществлялось в процессе предыдущего научного исследования. «Понимание —

процедура

реконструкции вопросов, на которые отвечает наличное знание» '. Новое понимание

изменяет 1 не только отношение к результатам и способам их получения, но и к

самим целям научной деятельности.

Подобный подход позволяет обнаружить многие ранее оставшиеся незамечаемыми

аспекты отношений понимания и знания. Например, такая важнейшая для

естествоиспытательского подхода характеристика знания, как его истинность или

ложность, оказывается зависимой от предполагаемого им вопроса. Действительно,

ученый-историк, сталкиваясь с описанием некоторого события, прежде всего

задается вопросом о его значении в контексте данной исторической эпохи. Пытаясь

понять имеющиеся исторические свидетельства как элементы некоторого культурного

целого, исследователь может оценивать как чрезвычайно важное для понимания

конкретного исторического периода даже некоторое ложное толкование.

Таким образом, имеющееся знание позволяет выявлять вопросы, на которые отвечает

производимое новое знание, что дает возможность лучше понимать смысл полученных

результатов и, в свою очередь, ставить новые вопросы. Для того чтобы оценить

степень соответствия данного материала возможному вопросу, мы должны как можно

более детально и четко пред-

' Грязное Б. С. Научная проблема и ее познавательные функции.— В кн.: Логика

научного поиска, ч.II. Свердловск, 1977, с. 33.

==122

ставить себе: ответ на какой вопрос нас интересует. История науки, история



человеческой культуры обнаруживают существование некоторых «вечных» вопросов,

которые продолжают сохраняться на протяжении многих поколений. Почему же

человечеству то и дело приходится возвращаться к уже решенным, казалось бы,

вопросам и искать новые ответы на них?

Многие исследователи отмечают, что общая форма, в которой для нас существует

«вечная» проблема,— это абстракция, резюме некоторого множества

конкретно-исторических вопросов, взятых в их совокупности. Первобытный человек

не имел дела с «вечной» проблемой добывания пищи, как не имеет дела с ней и

современный человек. Тот и другой решает конкретные, исторически определенные

задачи: поймать добычу, выкопать корень, составить программу для ЭВМ. Поэтому

понимание других культур и прошедших эпох предполагает реконструкцию их

собственных вопросов, а не подмену их теми, которые решает современная эпоха. Мы

позволяем себе иногда говорить о мыслителях прошлого, что они «не сумели

понять», «не видели», забывая, что даже в науке о природе, где поступательное

движение познания нагляднее, вопрос о том, кто прав: Демокрит с его идеей

неделимого атома или Эйнштейн с его поисками единого поля — некорректен, потому

что вопросы, на которые отвечали эти мыслители, принципиально различные,

разнопорядковые.

Отсюда этапы познавательной деятельности общества можно различать и по характеру

саморефлексии науки. Выделяются по крайней мере несколько уровней научной

рефлексии.

==123


Прежде всего это период, который может бытьохарактеризован как «описательный».

Он соотоветствует начальной стадии познания, когда наука, как особый вид

познавательной деятельности, только оформляется, когда происходит процесс

становления отдельных научных дисциплин. Суть его заключается в сборе фактов,

выработке способов их фиксации, то есть в создании определенного запаса

описаний, применимых к различным, уже выделившимся классам явлений. Наиболее

развитой формой данного этапа является экспериментальная процедура, которая

позволяет исследователю не просто регистрировать определенные свойства

анализируемых объектов, но активно и целенаправленно выявлять их.

Постепенное накопление опыта подобной деятельности и его осмысление создают

предпосылки для формулирования целого ряда новых познавательных задач, связанных

с переходом к другому этапу — «классификационному». На этой стадии исследователи

заняты в основном упорядочением уже имеющихся описаний, выявлением родо-видовых

отношений между ними, их категоризацией и т. д. Появляется возможность

построения более широких систем описания, позволяющих объяснять частные случаи,

встречающиеся в их рамках. Данный этап создает базу для возникновения

качественно новой системы представлений даже о тех предметных областях, которые

казались полностью изученными.

В связи с этим возникает задача построения объяснительных схем и наступает новый

этап— «объяснительный» .Каки предыдущий, он включает в себя процесс подведения

рассмат-

==124


риваемых явлений под действие общих принципов и законов, но данная процедура

отличается здесь более конструктивным характером. Законы, с помощью которых

строится объяснение явлений., — то уже не просто общий признак (который

используется, например, для классификации), а скорее некая программа задающая,

так сказать, способ построения модели, выявляющей скрытые стороны явления,

которое требуется объяснить. Развитой формой организации имеющейся информации на

данном этапе является формализация, при которой научное знание расслаивается на

гипотетико-дедуктивный компонент (чаще всего математический формализм) и

содержательную интерпретацию, связанную с эмпирическими процедурами. Таким

образом, данная стадия предполагает увязывание двух различных систем описания —

опытных данных и теоретической модели.

В настоящее время методология научного познания достаточно подробно

проанализировала наиболее важные компоненты и аспекты перечисленных этапов.

Однако они скорее относятся к истории науки хотя, конечно, не потеряли

определенного значения и для текущей познавательной практики. Тем не менее

ограничиваться только ими — значит отказываться от выявления и осмысления многих

новых и важных особенностей исследовательской деятельности нашего времени.

Кризис позитивистской методологии науки, трудности, испытываемые так называемой

«исторической школой» философии науки, новая вспышка интереса к методам

герменевтики — все это свидетельство дальнейшего роста «самопознания» науки. В

связи с этим, по нашему

==125


мнению, возникает необходимость выделить еще один этап научной рефлексии —этап

«понимания»

""Дело в том, что один и тот же круг явлений может не только описываться с

помощью различных средств, но и подводиться под различные объяснительные схемы,

которые, как и описания, могут противоречить друг другу. Поэтому выявление

факторов, определяющих выбор одной из возможных теорий в качестве объяснения, не

может происходить в рамках самого объяснительного этапа.

Как уже отмечалось выше, такой выбор зависит не только от формы теории, степени

ее согласованности с существующей системой знаний, эмпирической подтверждаемости

и прочее, но и от ее социокультурной значимости, связей со всей системой

культуры.

Само понимание представляет собой сложный комплекс различных уровней и форм, в

которых можно выделить разные элементы и которые могут характеризоваться

различными параметрами. Обычно в качестве основных параметров понимания выделяют

глубину, отчетливость, полноту и обоснованность '. Под полнотой имеется в виду

максимальное выявление содержания сообщения, включая также его контекст и

подтекст, под отчетливостью — степень осмысления свойств, связей и отношений

воспринимаемого объекта или сообщения, под обоснованностью — осознание

оснований, которые обусловливают уверенность в правильности понимания.

1 См.: Шерковин Ю. А. Психологические проблемы массовых информационных

процессов. М. 1973, с 116— 121.

==126


Особый интерес в данном перечне представляет глубина понимания. К ней в

известной степени сводятся все другие параметры, поскольку глубина осмысления

характеризует степень проникновения в сущность воспринимаемого (отчетливость и

обоснованность), учет всех факторов, обусловливающих смысл (полнота). В

зависимости от своей глубины понимание может осуществляться на нескольких

уровнях, различия между которыми довольно условны и состоят скорее в степени,

носят как бы «спектральный» характер.

Первая и самая элементарная стадия понимания —узнавание, идентификация

(отождествление) воспринимаемого предмета. Вторая стадия связана с отнесением

осмысляемого к той или иной категории, подведение его под определенный род, то

есть стадия объяснения, генерализации. На третьей стадии происходит выявление не

только общих, но и специфических свойств явления, его индивидуализирующих

отличий. И наконец, наиболее высока степень понимания, наибольшая его глубина

связаны с осознанием источников, целей, мотивов и причин осмысляемого явления

или сообщения.

Такой подход дает возможность объяснить повышение степени научной саморефлексии

по мере развития знаний. Тот факт, что с расширением общественно-исторической

практики обнаруживается возможность применения полученных раньше теоретических

результатов в таких областях, о наличии которых наука в момент получения этих

результатов и не подозревала, не раз ставил в тупик исследователей. Как и то,

что, скажем, математические формализмы, возникающие в результате чисто техни-

==127


ческих преобразований, могут рано или поздно оказаться описанием определенного

круга явлений объективного мира, о которых создатели данного формализма не имели

никакого представления.

Можно сказать, что научная практика каждого исторического периода не только

конструирует средства описания и объяснения выявленных сторон и свойств

реальности, но и как бы заготавливает средства практики будущей, существующие до

поры до времени в виде возможности.

Ведь в каждую эпоху социальная практика скрывает в себе зачатки многих форм,

осознание смысла которых может произойти через несколько поколений. Анализируя

процесс развития общества, К. Маркс подчеркивал, что «человечество ставит себе

всегда только такие задачи, которые оно может разрешить, так как при ближайшем

рассмотрении всегда оказывается, что сама задача возникает лишь тогда, когда

материальные условия ее решения уже имеются налицо, или, по крайней мере,

находятся в процессе становления» 1.

Это относится и к развитию научного познания. Ускоренный научно-технический

прогресс, выход человечества в космос и другие факторы требуют выявления уже

сегодня возможностей, скрытых в структуре используемых наукой средств и

получаемых результатов. С этой точки зрения становится понятной высокая степень

саморефлексии современной науки. С данным процессом связано и возрастающее

значение понимания.

' Маркс К., Энгельс Ф Соч., т. 13, с. 7.

==128


00.htm - glava10

Глава III ПОНИМАНИЕ, КУЛЬТУРА, ЛИЧНОСТЬ

После рассмотрения природы понимания и механизмов его реализации попытаемся

выявить роль и значение процедур понимания в практике познания, социальной

коммуникации и т. д. Это предполагает, в свою очередь, рассмотрение понимания, с

одной стороны, в процессах передачи (трансляции) готовых смысловых структур и

значений, то есть в процессах социальной коммуникации и общения. С другой

стороны, нас будет интересовать и встречный процесс — роль личности в развитии

понимания как процесса получения нового знания, образования новых смысловых

структур, динамики осмысления действительности. Эти вопросы связаны с двояким

характером взаимоотношения социальной культуры и личности. Личность усваивает

ценности культуры, воспроизводит социокультурные смыслы и значения, а вместе с

тем развитие культуры осуществляется только посредством творческой деятельности

личности. Как же действуют в этих процессах механизмы понимания?

5 Заказ № 5951

==129


00.htm - glava11

1. Понимание и эффективность социальной коммуникации

Современный человек захлестнут гигантским валом информации. Но для того чтобы

передаваемые знания в самом деле способствовали успеху той или иной человеческой

деятельности, они должны быть прежде всего понятны для людей, имеющих с ними

дело. Так как человеческая активность в той или иной форме предполагает

постоянное взаимодействие членов общества друг с другом, то коммуникативный

момент существенно определяет успешность деятельности.

Актуальность вопроса об эффективности процессов понимания в культуре обусловлена

не только «информационным бумом», переживаемым человечеством в условиях бурного

научнотехнического прогресса. Сегодня приходится говорить об информационном

обмене не только между людьми, но и между техническими аппаратами и системами

(например, при обеспечении космических полетов) и даже между различными блоками

одной машины (ЭВМ), между людьми и машинами и т. д. Специальной областью знания

стала проблема общения с возможными внеземными цивилизациями, предполагающая

выявление оснований для интерпретации внеземных языков (их понятности), а также

их разумности (наилучшей их интерпретации). Все это обусловливает необходимость

более или менее четкого определения, какой степени понимания достигают люди в

процессах коммуникации, построения методик выявления этой степени и т. д. Тем не

менее психологи,

К оглавлению

==130


например, не любят термин «понимание» и предпочитают использовать вместо него

термины «контроль поведения», «принятие» и т. п. Очевидно, это. не случайно:

«Нет психологического процесса более важного и в то же время более трудного для

понимания, чем понимание, и нигде научная психология не разочаровывала в большей

степени тех, кто обращался к ней за помощью» ]. Но это ни в коей мере не

означает, что исследование эффективности понимания принципиально невозможно.

1.1. Понимание и цели коммуникации

Обычно результативная сторона понимания выражается в двух аспектах: явление

включается в смысловую структуру личности («понятно — непонятно») и понятое

соответствует целям коммуникации («насколько верно понято») 2. Для нас эти два

аспекта неразделимы. Ответ на вопрос о механизме понимания будет и ответом на

вопрос о механизме эффективности понимания.

Вообще, когда речь заходит об эффективности, следует различать понятия

эффективности и эффекта, содержание которых часто смешивают. Эффектом обладает

любое взаимодействие, как вещественное, так и информационное. Эффект есть

результат этого взаимодействия, изменение в структуре систем после их

взаимодействия. Эффективностью же обладает не всякое

' Миллер Дж. А. Психолингвисты.— В кн.: Теория речевой деятельности. М., 1968,

с. 266.

2 См.: Смысловое восприятие речевого сообщения. М„ 1976, с. 5-6.



==131

кое взаимодействие, а лишь целенаправленное. Иначе говоря, эффективность суть

характеристика взаимодействий управленческого характера, выражающая степень

достижения целей, преследуемых данным взаимодействием. Так, землетрясение или

пожар эффективностью не обладают, в отличие от бомбардировки или поджога.

Эффективность культурной коммуникации носит относительный характер. Например,

если специалист, прочитав книгу, взялся за исследование, опровергающее идеи

автора книги, то результат такой коммуникации, с точки зрения автора книги, вряд

ли может быть назван эффективным, тогда как, с точки зрения специалиста, он

достаточно эффективен. Поэтому в данном плане социальная коммуникация не может

рассматриваться просто как передача знаний, убеждений и т. п., а всегда как

взаимодействие сторон, преследующих определенные (часто различные) цели.

Диалогический характер понимания проявляется и при анализе его эффективности: не

согласие, а столкновение интересов является предпосылкой анализа. «Умному

достаточно намека» —утверждает народная мудрость. Для того чтобы понять какую-то

мысль или поступок человека, нам вовсе не обязательно разворачивать в явном

виде все обусловившие их факторы. Умение оперировать «свернутой» информацией

позволяет по некоторым отдельным фрагментам и частностям сразу восстанавливать

подразумевавшийся смысл в целом.

Но намека достаточно человеку, уже обладающему знанием смыслового целого, а

поэтому легко реконструирующему детали полученного

==132


сообщения, связанные с предъявленным ему элементом, частностью, либо тому, чья

система ожиданий, «предпонимания» настроена именно на данный смысл. Будет ли

ожидание оправдано или нет, зависит от конкретного смысла реального сообщения,

но сами ожидания, характер «предпонимания», а значит, и понимание фактов

реальности или языковых сообщений зависят от воспринимающего их субъекта.

Преследуемые им цели, сложившиеся установки и ориентации существенно определяют

контекст осмысления.

Последнее замечание нуждается в уточнении. Утверждение о том, что контекст

задает смысл и понимание, стало уже достаточно «общим местом». Однако просто

контекстная — без дальнейших уточнений — модель понимания не только

недостаточна, но и несостоятельна в силу ее противоречивого характера. Ведь если

для некоторого факта или выражения предполагается некий контекст его осмысления,

то необходим также еще более широкий контекст, позволяющий выделить существенные

особенности осмысляемого, иначе говоря, контекст контекста. Тем самым мы

сталкиваемся с необходимостью выбора из двух одинаково нежелательных

альтернатив: либо попасть в «дурную бесконечность», либо признать наличие

какого-то первичного контекста, не сводимого ни к какому иному. «Машинную»

версию данной антиномии применительно к системам «искусственного интеллекта» и

автоматизированного распознавания образов предложил американский философ X.

Дрейфус: либо должен существовать самый первый контекст, но он не распознается

машиной, потому что отсутствует контекст его ос-

==133


мысления, либо происходит сведение контекстов друг к другу, но тогда машина

никогда не сможет начать процесс распознавания и понимания '.Ив том и в другом

случае «чисто контекстная» модель понимания не работает.

Обратимся теперь к работающим моделям. В настоящее время сложились две традиции

анализа понимания (и степени понимания) сообщений в процессах языковой

коммуникации.

При первом подходе, который мы вслед за Т. М. Дридзе 2 назовем «дедуктивным», на

текст налагаются сконструированные категориальные структуры, определяющие

выраженное в тексте содержание, в результате чего оно как бы проецируется на

сообщение. Так, американский психолог Ч. Осгуд разработал метод семантического

дифференциала — социологический метод измерения значений слов. В основе этого

метода — выделение некоторых координат смысла, специфических для каждого языка.

Для английского языка Осгуд выделил три главные координаты: оценку, силу и

активность. Каждая из этих координат представляется в виде шкалы, на каждой из

этих шкал задается определенное значение. В оценочную шкалу могут входить такие

пары, как «хороший—плохой», «ласковый — жестокий», «красивый — безобразный» и

тому подобные оценочные пары качеств. В шкалу силы могут входить пары

прилагательных «сильный — слабый», «тяжелый — легкий», «твердый — мягкий» и т.

д. Активность может

' См.: Дрейфус X. Л. Чего не могут вычислительные машины. М., 1978, а также

послесловие Б. В. Бирюкова в этой книге.

2 См.: Дридзе Т. М. Язык и социальная психология. М., 1980, с.96—105.

==134

выражаться в парах «быстрый — медленный», «активный — пассивный», «напряженный —



расслабленный» и т. п. Между членами каждой пары как между крайними полюсами

задается шкала, например +3, +2, +1, 0, —1, —2, —3. На этой шкале и выбирается

значение конкретного слова или выражения. В данном случае эффективность

понимания трактуется как степень воспроизведения сконструированной

категориальной структуры. По такому принципу строится так называемый

«контент-анализ».

Рассматриваемый подход не лишен ряда недостатков. Прежде всего это касается

характера категориальных структур, которые в этом случае выступают как

априорные. Кроме того, различные «координаты смысла» оказываются не так уж

независимыми. Исследования показали, что сила и активность сливаются в одно

измерение — динамизм. Однако как сила и активность в отдельности, так и динамизм

в качестве их синтеза имеют явно выраженную оценочную окраску и поглощаются

оценочным отношением.

Другой подход — «индуктивный» — строится непосредственно на анализе языковой

структуры сообщения, ее систематизации и сопоставлении с соответствующей

структурой адресата. Наиболее развитой формой «индуктивного» анализа

эффективности коммуникации является так называемый «тезаурусный» подход, при

котором эффективность толкуется как степень изменения системы знаний (тезауруса

— от греч. thesauros — запас) получателя информации. В самом деле, понимание как

результат процесса общения и коммуникации во многом заключается в развитии,

обогащении имеющихся

==135


знаний, их углублении: как в узнавании новых фактов, так и в установлении новых

связей между фактами известными. Такой подход позволяет с единой точки зрения

представить структуру сообщения и структуру сознания участников коммуникации.

Последние выступают «тезаурусами» — фильтрами, через которые пропускается

поступающая информация. Толкование эффективности коммуникации и степени

понимания как разности между запланированным состоянием «тезауруса» адресата и

полученным состоянием является достаточно эвристичным 1. Однако и оно ставит ряд

серьезных вопросов. Так, оно не дает возможности выявить формы понимания,

обусловленные специфическими установками адресата, той информацией, которую он

может не только «вычитать между строк», но и просто «приписать» или же получить

в результате самостоятельной интеллектуальной деятельности.

Слабостью «дедуктивной» и «индуктивной» моделей понимания является то, что в них

понимается только то, «что дано понять» в рамках данного «тезауруса» или

категориальной структуры. Понимания же, как мы неоднократно подчеркивали,

является процессом избирательным, целенаправленным не только в плане

1 А. П. Назаретян даже предложил формулы понимания и степени понимания. См.:

Назаретян А. П. О способе численного представления эффективности коммуникации.—

В кн.: Место и функции массовой коммуникации в процессе педагогического

воздействия. М., 1975; его же. К информационному анализу понимания текста.—

Научно-техническая информация. Сер. 2, 1977, № 2. См. также: Воробьев В. В.

Теория тезаурусов в анализе коммуникаций.— Семиотика и информатика. Вып. 11. М.,

1979, с. 3—36.

==136

направленности коммуникации, но и в плане усвоения информации: понимается не



столько то, «что дано», сколько «что нужно» понять.

Ориентация на модели, связанные с выделением некоторого набора семиотических

(знаковых) средств, приводит и к серьезным практическим трудностям. Например,

интерес к научным текстам может быть обусловлен тем, что в них приведен новый

подход к известным предметам, новые конструктивные решения относительно новых

объектов, критический анализ в целях осмысления и систематизации имеющихся

сведений, ликвидации повторов, компиляций и перепевов хорошо известного. Беда

информационных служб, основанных на методике составления «тезаурусов», ключевых

слов, частотных словарей, лишь относящих текст к той или иной предметной

области, состоит обычно в неадекватном информировании специалистов о содержании

документов, поступивших в фонд оповещения: они не дают отсева «пустой»

информации, описывающей известные, ранее полученные результаты, а, наоборот,

именно на такие случаи и ориентированы. В результате специалисты тратят массу

времени на просмотр материалов, которые не несут никакой новой информации.

И «дедуктивный» и «индуктивный» подходы толкуют понимание как приведение

сознания участников коммуникации в адекватное состояние или даже как достижение

тождественных состояний взаимодействующих систем. В психологии общения эта

установка наиболее ярко выражена в трактовке понимания как выравнивания

информационных потенциалов взаимо-

==137


действующих систем 1. Под выравниванием потенциалов понимают не только

выравнивание объемов имеющихся сведений, но и эмоциональных напряжений,

связанных с нехваткой или избытком этих сведений, оценок информации.

Все названные подходы и концепции основаны на трактовке общения как передачи

«предметной» (обозначающей предмет) информации без учета смысловых (как

социальных, так и личностных) значений, используемых в общении и обусловленных

целями общения. В подобную схему не укладываются, например, обыденная ложь и

дезинформация, политическая демагогия и умелая подделка в искусстве, ложные

маневры в военных действиях или в спорте, розыгрыши и т. д. Во всех этих случаях

коммуникация преследует цель привести сознание реципиента (человека,

принимающего сообщение) в определенное состояние, отнюдь не адекватное состоянию

коммуникатора (человека, который его передавал). Поэтому любой подход,

ориентированный не столько на содержание коммуникации в плане ее предметного

значения, сколько на ее цели, будет более приемлемым.

Различие между традиционным и целевым анализом понимания заключается в иной

ориентации анализа. С традиционной точки зрения, например, научная дискуссия о

кварках обусловлена ее темой — кварками, а понимание — способностью

воспроизвести выдвигаемые

' См.: Проблемы речевого воздействия на аудиторию зарубежной

социально-психологической литературе. Л., 1973.

==138

аргументы. С предлагаемой точки зрения дискуссия является и средством достижения



целей, которые могут быть самыми различными: познание физического мира,

демонстрация эрудиции и т. д. Понимание же зачастую заключается в выявлении этих

целей.

С данной точки зрения любой знак, текст и т. п., используемые в общении,



представляют собою целостную структуру, объединяемую определенным замыслом,

определенную иерархию целевых программ. Поэтому понимание знака выступает, по

сути дела в качестве процесса восстановления структуры смысла как структуры

опредмеченных в данном знаке программ социокультурной деятельности. Адекватность

понимания с точки зрения целевого подхода означает адекватную замыслу

интерпретацию смыслового содержания коммуникации. Каждый знак и знаковый ряд в

культурной коммуникации мотивированы определенной целью, замыслом, идеей,

играющими роль центра, фокуса смысловой структуры, объединяющего ее в единое

целое. Осознание этой цели, замысла, «сделанности» знака и может рассматриваться

как центральный момент понимания.

Разработка целевого подхода к анализу понимания еще только начинается на

материале различных дисциплин: лингвистики и теории перевода, социолингвистики,

теории массовых коммуникаций и др. Показательно, что все эти разработки связаны

с решением практических прикладных задач повышения эффективности пропаганды,

систем информационного поиска и т. д. Особый интерес в данном отношении

представляет метод информационно-целевого анализа

==139

текстов, разработанный Т. М. Дридзе 1. Построить модель понимания «вообще», а



тем более измерять, тестировать его практически невозможно. Однако, замечает Т.

М. Дридзе, вполне возможно всегда исследовать конкретные цели деятельности и

коммуникации и в этом смысле возможно построение методики анализа. Т. М. Дридзе

исходит из идеи Н. И. Жинкина и В. Д. Тункель, предложивших способ сведения

текста к структуре определенных планов (предикаций): содержания, образа и стиля

2. Каждый из них может быть рассмотрен как иерархия целей и средств по их

достижению, воплощенных в данной знаковой системе.

Методика такого анализа детально описана в работах Т. М. Дридзе, поэтому

останавливаться на ее описании у нас нет необходимости. Отметим лишь, что, на

наш взгляд, у этой методики есть много общего с методом «дерева целей», нашедшим

широкое применение в практике планирования и программно-целевого управления.

Названный метод заключается в последовательном и систематическом разложении

главной цели на задачи, задач — на формы и методы, а последних — на конкретные

операции,

' См.: Дридзе Т. М. Текстовая деятельность в структуре социальной коммуникации.

М., 1984; ее же. Организация и методы лингвопсихосоциологического исследования

массовой коммуникации. М., 1979.

2 См.: Жинкин Н. И. Механизмы речи. М., 1958; Тункель В. Д. Прием и последующая

передача речевого сообщения.— Вопросы психологии, 1965, № 4. Сама Т. М. Дридзе

ограничивается только предикациями содержания, хотя, как мы постараемся

показать, другие планы сообщения тоже поддаются подобному анализу.

К оглавлению

==140

выполнение которых и обеспечит в конечном счете достижение поставленной цели.



Графическое изображение подобной процедуры имеет вид «перевернутого дерева», что

и обусловило наименование этого метода'. Такой подход перекликается и с

методикой представления знаний в виде «фреймов» (наборов стандартных целевых

программ) 2.

Применение информационно-целевого анализа, в результате которого знаковые

системы, используемые в коммуникации, предстают как системы определенных

программ деятельности, образующие целостное единство, открывает широкие

практические возможности для повышения эффективности коммуникативных процессов.

Например, на этой основе может быть развита новая система информационного

поиска, использующая достаточно четкие и ясные принципы реферирования текстов,

составления запросов, а возможно, и написания самих работ, система,

ориентированная на целевую проработку содержания текста. Информационно-целевой

анализ вполне может быть применен к семиотическому анализу личной и социальной

культуры, общения и образа жизни, системы сознания определенной исторической

эпохи и т. д. Он позволяет реконструировать виды общественной деятельности,

связанные с возникновением и функционированием исследуемых знаковых систем:

выявить общие и частные цели такой деятельности, статус и ролевые

' Подробнее см.: Макаров И., Соколов В., Абрамов А. Целевые комплексные

программы. М., 198Q.

2 См.: Минский М. Фреймы для представления знаний. М., 1979.

==141

функции субъектов, прочие компоненты условий деятельности.



Тем самым информационно-целевой анализ может рассматриваться как возможная

«техническая реализация» развитого в предыдущих главах нормативно-ценностного

подхода к проблеме понимания. Прослеживание «целевой цепочки» показывает, что

именно нормативноценностные системы общественной практики являются определяющим

звеном и уровнем понимания.

1.2. Возможно ли полное понимание?

Осуществление целевого подхода к проблеме эффективности понимания в процессах

коммуникации помимо всего прочего предполагает решение двух задач, с которыми

сталкивается любая концепция понимания и которые остаются нерешенными и в рамках

«индуктивного», и в рамках «дедуктивного» ,подходов, и в рамках целевой

концепции. Речь идет об объяснении неоднородности понимания (его уровневом

характере) и о критериях выбора «ключа» понимания (системы интерпретации). Иначе

говоря, надо не только объяснять природу уровней понимания, но и решить проблему

разночтений, различного понимания одного и того же.

С этой проблемой мы сталкиваемся и в обыденной жизни, и в научном познании, и

при изучении художественной культуры. Даже такие, казалось бы, элементарные

выражения, как «Взошло солнце» или «Петр придет в 6 часов», которые можно вполне

однозначно перевести на разные языки, тем не менее допускают самые различные их

толкования: пора кончать работу

==142


и пора ее начинать, пора уходить и надо прийти... С теми же, по сути дела,

проблемами сталкивается и исследователь, например археолог при интерпретации

памятника прошлой культуры. А. А. Молчанов рассказал, с какими трудностями

столкнулись специалисты при толковании «фестского диска» — памятника минойской

культуры. В его пиктограммах (условных знаках) видели и рассказ о гибели

Атлантиды, и историческую хронику, и описание религиозного церемониала, и тексты

религиозных и военных гимнов, и историю ограбления, и указ о разделе земельных

наделов, и даже отчет лазутчика 1

Как показывают исследования, аудитория средств массовой коммуникации далеко не

всегда адекватно воспринимает передаваемую для нее информацию, содержание

понятий и терминов, которые при этом употребляются.

В данной связи можно говорить о псевдо- или квазиобщении, при которых механизм

взаимопонимания и понимания не является обязательным, а иногда он даже и

нежелателен. Примером квазиобщения могут служить выделенные М. И. Бобневой виды

«этикетного», чисто внешнего и поверхностного, а также «стигматного», условного

и символического общения 2. Как «псевдообщение» можно рассматривать «понимание»

сакрального (священного) текста, ориентированное прежде всего на его заучивание,

устаревшие, потерявшие смысл ритуалы и образы.

1 См.: Молчанов А. А. Таинственные письмена первых европейцев. М., 1980, с.

21—38.


2 См.: Бобнева М. И. Нормы общения и внутренний мир личности.— В кн.: Проблема

общения в психологии. М., 1981, с. 250.

==143

Отсюда становится ясно, что степень понимания, вообще успешность коммуникации



обусловлены не столько знаниями (тезаурусами) участников коммуникации, не

столько их «общей памятью», сколько общей структурой открытого для них «поля

значений», то есть их знанием об этой «общей памяти» и отношением к ней. Если

такого знания нет, то сообщение должно содержать массу дополнительной и

избыточной информации. Ведь оно рассчитано на «любого» адресата, а в этом случае

необходимы подробные разъяснения, отсутствие намеков, сокращений, иносказаний и

т. д. Если же об «общей памяти» и адресанту, и адресату известно все, то для

актуализации ее содержания достаточно намека. Именно таков характер интимной

лексики близких людей, жаргона и аналогичных семиотических явлений, связанных с

«посвящённостью». Текст такого рода «будет цениться не только мерой понятности

для данного адресата, но и степенью непонятности для других» '.

Особый интерес в этой связи представляет художественный текст как игра с памятью

(тезаурусом) читателя. На время чтения он приближает читателя к автору в той

степени, которую задает автор. Художник может обращаться не к тому, кто будет

читать его произведение,— на этом принципе построены некоторые литературные

жанры: лирика, эпистолярная проза и т. д. Любой художественный текст

предполагает некоторое расхождение формального и реального адресата. Благодаря

этому художественные тексты оказываются для читателя школой перевоплощения,

научая его менять точку

' Лотман Ю. М. Текст и структура аудитории.— Труды по знаковым системам. Вып. 9.

Тарту, 1977, с. 57.

==144


зрения на вещи, они играют различными типами социальной памяти, как бы

«втягивая» в нее читателя.

Возможность различного восприятия текстов, как и возможность разного понимания

вообще, свидетельствует о наличии нескольких уровней, степеней сближения

«ресурсов» тех индивидов, •которые участвуют в коммуникативном процессе. Такие

уровни могут рассматриваться как «уровни понимания». Согласно С. Б. Крымскому,

понимание реализуется на двух основных уровнях: уровне опознавания объекта и

уровне реконструкции его смысла 1. Американский специалист по психологии чтения

С. Фессенден различает семь уровней понимания как смыслового восприятия и

интерпретации сообщений. На первом уровне читатель получает простейшую

информацию — ощущения (зрительные, слуховые и т. д.) без их анализа и оценки. На

следующем уровне уже происходит. Идентификация (отождествление) объектов

восприятия. На третьем уровне полученная информация интегрируется с имеющимися

знаниями и опытом читателя, в новом он находит знакомые черты — здесь можно

говорить об узнавании. На четвертом уровне вычленяются специфически новые черты

этой информации. На пятом — выявляется общий смысл и подтекст воспринятого. На

шестом — осознается подтекст следующего высказывания (интерполяция). На седьмом

осуществляется интроспективная, обобщенная оценка всего процесса 2.

' См.: Крымский С. Б. Характеристики понимания.— В кн.: Логический анализ

естественного языка. Вильнюс, 1982, с. 152.

2 Fessenden S. A Levels of Distening.— Education, 1955, vol. 75, p. 18—26.

==145


Нетрудно заметить, что первые два уровня понимания в фессенденовской модели (и

отчасти — третий) характеризуют простое сигнальное воздействие. К пониманию

собственно знаков относятся уровни третий — седьмой. Причем третий и четвертый,

а также шестой и седьмой связаны с формированием в результате осмысления

информации парных структур: «знакомое — незнакомое» и «интерполяция —

интроспекция коммуникации». Последняя парная структура относится скорее к

следствиям понимания, чем характеризует собственно осмысление. Поэтому к

выявлению смысловой структуры в модели С. Фессендена относятся уровни третий,

четвертый и пятый. При этом следует отметить, что противопоставление «знакомое —

незнакомое» выражает скорее механизм осмысления, рассмотренный нами ранее (и

выражающий остраняющий характер смыслообразования), чем уровень и глубину

понимания. Что же касается пятого уровня, то ничего, кроме осознания целей

коммуникации, в этом случае с осмыслением не связывается.

На первый взгляд данную сторону понимания детализирует концепция другого

американского специалиста — И. Ли. Он различает понимание как: 1) выполнение

определенного предписания, 2) способность к прогнозированию коммуникации и

поведения, 3) способность эквивалентно воспроизвести полученную информацию, 4)

осуществить приемлемую реакцию '. Однако уровни и виды понимания, выделенные И.

Ли, характеризуют не столько глубину по-

' Language, Meaning and Naturity. N. Y., 1954.

==146

нимания (в духе пятого уровня модели С. Фессендена), сколько ориентацию



индивида: и прогнозировать, и реагировать, и выполнять предписания человек

способен лишь на основе того или иного понимания. А именно характеристики

понимания бихевиористская модель И. Ли как раз и не дает.

А. А. Брудный различает три уровня (или, как он еще говорит, «линии») понимания:

пeреход от одного элемента знаковой системы к другому, изменение структуры

содержания сознания и параллельное создание смысловой картины '. В лучшем случае

такое различение, как и большинство предлагаемых концепций уровней понимания,

может быть только самым общим описанием процесса осмысленного восприятия.

Относительно проблемы уровней понимания несомненный интерес представляет

концепция, предложенная В. Н. Комиссаровым. В этой концепции выделяется пять

основных уровней эквивалентности перевода, соответствующих уровням понимания: 1)

уровень цели, намерений коммуникации; 2) уровень описываемой ситуации,

соответствующей намерениям; 3) уровень сообщения, то есть выразительных средств

описания ситуации в соответствии с намерениями; 4) уровень высказываний, то есть

упорядоченности знаков, передающих сообщение; 5) уровень слова, то есть элемента

высказывания 2.

' См.: Брудный А. А. Понимание как компонент психологии чтения.— В кн.: Проблемы

социологии и психологии чтения. М., 1975, с. 71.

2 См.: Комиссаров В. Н. Слово о переводе. Очерк лингвистического учения о

переводе. М., 1973.

==147

Указанная концепция разработана прежде всего в свете нужд теории и практики



переводческой деятельности. Однако в ней содержится ряд соображений, имеющих

достаточно общий характер. Прежде всего это касается идеи уровневой организации

смысла и порогов его понимания. Действительно, минимальным условием («порогом»)

осмысления является осознание цели данной деятельности, а наиболее полным

осмыслением можно считать осознание характера материального воплощения этой

цели.


Обычно информация воспринимается комплексно, в той или иной степени, но на всех

уровнях. Однако возможны и случаи непонимания: на уровне 5 — «ничего не ясно,

слова какие-то мудреные»; на уровне 4 — «слова в отдельности ясны, а смысла

никакого нет»; на уровне 3 — «говорит человек, а о чем — непонятно»; на уровне 2

— «говорит о каких-то совершенно незнакомых вещах»; на уровне 1 — «что он хочет

этим сказать?». Возможны случаи понимания на более высоком уровне при полном

непонимании на предыдущих и т. д.

Однако при анализе данной концепции бросаются в глаза несколько обстоятельств.

Так, уровни высказываний и слов соответствуют плану «выражения» («означающему»),

тогда как остальные уровни—плану «содержания» («означаемому»). Уровень сообщения

полностью соответствует смысловому значению, а уровень ситуации — предметному

значению. Уровень цели может рассматриваться в нашей терминологии как выявление

нормативно-ценностной системы культурной деятельности, связанной с данным

знаком, и его личностного смысла. Таким образом, оказывается, что уровни

понимания

==148


могут быть выстроены в соответствии со смысловой структурой знаков культуры,

рассмотренной нами раньше, где каждый из элементов этой структуры соответствует

определенному уровню социальной деятельности.

В этой связи и на основе предложенной в первой главе модели смысловой структуры

предмета (знака) культуры представляется возможным говорить о трех основных

уровнях понимания: фиксации материальной формы знака (его идентификации,

узнавании), выявлении его социального значения и его личностного смысла, то есть

оценочного отношения и переживания 1. Прохождение данного ряда от идентификации

(узнавания) до переживания соответствует достижению все более полного и

глубокого понимания. Так, понимание художественного произведения может

ограничиваться простым созерцанием на уровне восприятия звуков, красок, линий и

т. д. Оно может выражаться и в простом узнавании описываемой реальности (реакция

«как в жизни», «похоже» и т. п.). Более глубоким является понимание как

осознание смысла описываемой реальности. Еще более глубокое понимание связано с

выявлением замысла автора, его оценочной позиции, нравственных, политических,

эстетических установок, двигавших им. Важно также понять факты биографии автора,

его переживания в период создания произведения, сопереживать ему.____

' Эти положения перекликаются с идеями и результатами других авторов. См.,

например: Яноушек Я. Коммуникация трех участников совместной деятельности.— В

кн.: Проблема общения в психологии, с. 168— 177; Поршнев Б. Ф. О начале

человеческой истории. М., 1974, с. 436.

==149


Каждый из выделенных уровней может характеризоваться различной степенью

понимания, а совокупное понимание — суммой информации, получаемой на каждом

уровне. Однако центральным моментом понимания, определяющим другие, выступает

понимание смыслового социального значения, поскольку именно на этом уровне

осознается характер и сущность целей социальной деятельности (коммуникации в том

числе), связанной с данным знаком.

Выработанная модель объясняет две крайние тенденции в современном анализе

понимания, стремящиеся как бы к двум полюсам смысловой структуры знака: его

материальности и личностному смыслу (прежде всего — к переживанию). Обе

крайности, по сути дела, имеют одни и те же следствия: дело сводится либо к

простому дублированию переживаний, либо к простому сосуществованию различных

версий осмысления. И в том и в другом случае живого диалогического

смыслообразования нет.

Преодоление этих двух несостоятельных абсолютизаций, на наш взгляд, связано с

подчеркиванием роли социальных значений. — центрального звена смысловой

структуры и социальной коммуникации, выявлением социального значения и

нормативно-ценностных систем, с ним связанных. Это не означает, что личностный

смысл оказывается недоступным. Однако выявление личностного смысла — это не

собственно понимание, а личностный контекст смысловой структуры, воплощенной в

знаке. Такое понимание связано с переживаниями, вчувствованием и т. д. Оно

всегда сопутствует собственно пониманию. Однако понимание социально-культурного

значения (эстетического, научного

К оглавлению

==150


и т. д.) вырастает по мере преодоления личностного понимания. Даже в процессе

самопознания человек выходит за границы личностного смысла. Тогда собственно

понимание выступает как выявление центрального звена знаковой структуры —

социального значения и прежде всего смыслового, задаваемого

нормативно-ценностными системами культурной деятельности.

Последние замечания не следует трактовать как полное изгнание личностного смысла

из анализа понимания. О его роли и значении в динамике понимания мы уже

говорили. Однако понимание знаков культуры обусловлено все-таки их социальным

значением, выступающим в качестве основы культурной коммуникации.

Мы получаем возможность также ответить на вопрос, что определяет выбор

интерпретации, «ключа» к пониманию. Таким «ключом» западные авторы называют

некие «холизмы», обес- почивающие «целостность понимания». 0 чем при этом может

идти речь? О целостности личности автора как основном смыслообразующем

компоненте? О целостности видения реципиента? Или о целостности собственно

семиотической (знаковой) системы? Или же о целостности и автора, и текста, и

реципиента? Содержится ли «ключ» к интерпретации в самом знаковом образовании,

или он является принадлежностью осмысляющего сознания? В первом случае знаковая

система как бы сама «подает сигналы» о воплощенной в ней смысловой структуре, во

втором — мы сами реконструируем либо приписываем смысловую структуру знаковой

системе.


==151

С одной стороны, между материальной формой знаков и воплощенными в них значением

и смыслом нет прямой зависимости. Даже такие простые знаки культуры, как

предметы труда и домашнего обихода, являются достаточно многофункциональными,

чтобы выражать какие-то жестко однозначные программы деятельности. Еще в меньшей

степени такая зависимость существует в развитых знаковых системах, например в

языке.

Интерпретируемая знаковая система должна предоставлять возможности для



многосмысленного понимания. Гениальность пушкинской поэзии, по замечанию Н. В.

Гоголя, состоит в том, что каждое слово А. С.- Пушкина обладает «бездной

пространства»: оно свободно от одного предметного значения, оно двупланово,

трехпланово. Не случайно «Евгений Онегин» имеет столько интерпретаций (бытовых,

биографических, исторических и прочих). Именно возможностью многоаспектных

интерпретаций отличаются классические произведения литературы, живописи, музыки,

скульптуры, архитектуры.

Можно ли, однако, говорить, что понимание является погружением понимаемого в

произвольный контекст осмысления? Ведь в этом случае смысловая структура

понимаемого оказалась бы следствием произвола осмысляющего сознания. Но, как

заметил Г. Г. Шпет, «концепции, будто люди сами образуют представления,

составляющие содержание понимания, хорошо объясняют непонимание, а для

объяснения понимания приходится выдумывать более или менее хитростные теории» '.

' Шпет Г. Эстетические фрагменты. Пг., 1923, вып. II, с. 97.

==152

Как уже отмечалось, определяющим моментом в смысловой структуре знака является



социальное значение, которое задается соответствующими нормативно-ценностными

системами культурной деятельности. В связи с различием основных групп этих

систем мы говорили о функциональных, конструктивных, стилевых и символических

смысловых значениях, а значит, и о соответствующих «ключах» и «контекстах»

понимания.

«Ключом» к пониманию оказывается широкий деятельностный контекст использования

знаковых систем в техилииных,но всегда конкретных целях. В этой связи мы

различали идентификацию (фиксацию объекта сознанием), функционализацию

(выявление свойств явления, связанных с непосредственной практической

деятельностью), теоризацию (объяснение, связанное с системами

научно-теоретических знаний и умений), эстетизацию (художественное отношение к

действительности) и осознание идеологического значения того или иного явления.


Социальное значение является центральный фактором эффективности понимания,

поскольку именно оно определяет общий контекст понимания (в том числе и

целевой). Речь идет о целевой программе коммуникации, которая реализуется на

различных уровнях, в том числе и на уровне замыслов и установок.

Все это позволяет обосновать место понимания в ряду других категорий

деятельности сознания. Ранее, в первой главе, мы рассмотрели соотношение знания

и понимания. Теперь мы соотнесем понимание с другой существенной категорией

деятельности сознания — убежде-

==153


нием. Такое уточнение представляется особенно важным именно в свете проблемы

эффективности коммуникации, потому что в социальной коммуникации можно различить

две стороны ее эффективности: эффективность понимания и эффективность принятия

определенных значений и смыслов, то есть убеждения.

1.3. Понимание и убеждени.

Понимание как осознание целейкоммуника коммуникации может рассматриваться как

предпосылка шля принятия, усвоения смысловой структуры социального значения и

включения его в сознание личности. Очень часто этот процесс отождествляется с

самим пониманием. Однако даже наиболее полное и глубокое понимание не всегда

сопровождается принятием смысловой структуры, признанием ее «своей» 1. Степень

принятия смысловой структуры характеризуется степенью изменений в установках и

ориентациях личности. Данная сторона эффективности социальной коммуникации и

связана с убеждением.

Как же соотносятся знание, понимание и убеждение? Образуют ли три эти категории

последовательную цепочку перехода от знаний к их пониманию и от него — к

убеждениям? Переходят ли они друг в друга или являются независимыми? Обязательно

ли для формирования убеждения предварительное определенное понимание? Или,

наоборот, степень и характер

' О различении понимания и «признания» см.: Геворкян Г. А. О проблеме

понимания.— Вопросы философии, 1980, № 11, с. 126.

==154

понимания зависят от имевшихся, сформировавшихся ранее убеждений? Какую роль в



этих переходах и взаимосвязях играет знание?

Эти и другие вопросы соотношения и взаимосвязи знания, понимания и убеждения

стали главным предметом дискуссии на теоретическом семинаре, организованном ЦК

ВЛКСМ осенью 1981 года в Чолпон-Ате'. Начало дискуссии-) было положено А. А.

Брудным — известным ( п специалистом в области психологии понимания \ и

психолингвистики. С его точки зрения, убеждения формируются только на основе

понимания. Поэтому как знание выступает предпосылкой понимания, так и последнее

является предпосылкой убеждения, то есть усвоения (интериоризации) смысловой

структуры. На этой основе становится возможным следующий познавательный цикл:

знания переходят в понимание, а понимание — в убеждение.

Такой подход выглядит привлекательным по ряду соображений. Он четко определяет

место понимания как своеобразного «переходного мостика» между знанием и

убеждением, то есть принятием смысловой структуры, включением ее в сознание

личности. Если понимание есть «знание о знании», его осмысление, то убеждение

является признанием этого знания как истинного, или, по словам В. П. Тугаринова,

«убеждение — это знание, соединенное с оцен-

' См.: Философско-методологические проблемы теории общения. Фрунзе, 1982, с.

103—107. В дальнейшем изложении мы опираемся на ряд положений, высказанных

участниками семинара: Т. К. Аванесовой, Т. А. Алпатовой, А. А. Брудным, Б. А.

Есенкуловым, В. К. Нишановым, М. В. Поповичем, Ю. Д. Прилюком, В. С. Швыревым,

Э. Д. Шукуровым и др.

==155


кой того, что знаешь» '. Действительно, знание без убеждения — знание «мертвое».

«...Можно усвоить марксизм-ленинизм только формально, можно хорошо изучить все

формулы, исторические события и даты, но не стать при этом убежденным

марксистом-ленинцем» 2,— писал М. И. Калинин. Знания — необходимый компонент

убеждения, но в убеждения они входят как «свои», как разделяемые личностью

знания, истинность которых не вызывает у нее сомнения и которые совпадают с

потребностями, запросами и установками личности. Только в этом случае они

становятся способными регулировать поведение и жизнедеятельность человека.

Необходимой предпосылкой такой трансформации знания выступает осмысление,

понимание.

Однако возникает вопрос, как различить убеждения, сформировавшиеся на основе

осмысления научно обоснованного знания, от убеждений, сложившихся на основе

религиозного или мифологического осмысления действительности? Или между этими

убеждениями, точнее, между тем, что мы обычно называем собственно убеждениями, и

верой нет принципиальных различий?

Мы не будем вдаваться в детальный анализ соотношения веры и убеждения — этот

вопрос заслуживает самостоятельного рассмотрения. Отметим здесь только, что

мнение, будто в отличие от убеждения вера свидетельствует о недостаточном,

стихийном, поверхностном знании, вряд ли обосновано. Ведь отсюда следовало бы,

' Тугаринов В. П. Философия сознания. М., 1971, с. 54—55.

2 Калинин М. И. Избранные произведения. В 4-х т. М., 1960, т. 3, с. 379.

==156


что упорядоченность и глубина знаний исключают веру. Однако можно привести много

примеров из жизни выдающихся ученых (И. Ньютон, Б. Паскаль и др.), сочетавших

глубокие знания с глубокой верой. Но это уже вопрос не об их знаниях, а об их

убеждениях, характере убеждений. А убеждения возможны не только на основе знания

истинного, научно обоснованного, но и на основе здравого смысла или даже

религиозных представлений. Ведь речь идет не просто о виде знаний, а о характере

осмысления, понимания действительности и представлений о ней.

Как мы уже показали раньше, отношение между знанием и пониманием не предполагает

непременного «перехода» одного в другое. Хотя понимание и является «знанием о

знании», определяется содержанием знания, осмысление знания, в свою очередь, во

многом определяет его характер и содержание. Столь же сложный характер, по

нашему мнению, имеют и взаимосвязи, отношения между пониманием и убеждением.

Основой для решения данной проблемы, как нам представляется, может служить

деятельностный подход, раскрывающий социально-культурную природу понимания.

Именно общественная практика, социально-культурная деятельность, общественные

отношения, проявляющиеся в различных нормативно-ценностных системах культуры,

определяют многообразие форм и видов духовного освоения человеком окружающего

мира. В этой связи хотелось бы сделать одно замечание. Иногда при рассмотрении

связи «понимание — убеждение» выделяется в качестве центральной проблема

понимания текста,

==157

особенно письменного. В этом случае письменные тексты и их понимание выступают



как предпосылка реализации социального опыта и его установок, определяют

идеологическую жизнь общества. Отсюда процесс социального управления в сфере

идеологии, формирование соответствующего типа сознания оказываются зависимыми от

определенного понимания письменных, языковых знаковых систем.

Но в действительности дело обстоит как раз наоборот: скорее именно изменения в

социально-практической жизнедеятельности обусловливают динамику форм понимания,

которое извлекается не из структуры текста, а из форм реальной

жизнедеятельности, ее нормативноценностных систем. Речевая деятельность, тексты

и т. д. при всем их значении для идеологических процессов (особенно в

современной культуре) составляют лишь часть действительности, формирующей

сознание. Структуры текста и его осмысления в конечном счете выводимы из

структуры общественной практики, а не наоборот. Всякое понимание является не

простым отображением действительности, а «окрашено» целенаправленной

деятельностью, ее задачами. Всякое понимание обусловлено его

конкретноисторическим фоном, целями и задачами общественной практики, классовыми

интересами участников социальной коммуникации.

Потребность в социально значимой деятельности как основа убежденности

формируется поэтому самим образом жизни, жизнедеятельности человека в целом, а

не только в коммуникативно-информационных процессах. Понимание, как и знание,

может и не влиять решающим образом на систему ценностных ориентации, внут-

==158

ренних мотиваций и убеждений личности. Несоответствие знаний и понимания, с



одной стороны, убеждений и мотивации — с другой, ведет к пассивным, а иногда и

асоциальным формам поведения. Формирование убежденности выходит за рамки чисто

информационного воздействия и осмысления получаемой информации. Оно связано с

закреплением сопиально значимых видов и форм жизнедеятельности, процесс и

результат которых приносит одновременно творческое удовлетворение личности.

В данной связи необходимо подчеркнуть, что убеждения формируются тем успешней,

чем более непосредственно социальные значения отвечают на главный вопрос,

встающий перед каждым человеком,— вопрос о смысле жизни. Эта проблема выступает

для каждого поколения в конкретно-исторической форме. Воспитание требует

обращения не только к прошлым образцам и идеалам, но и к современным. Каждому

времени нужны свои подвиги и свои герои. Формирование сознания достигается не

только посредством расширения знаний, уровня образования, информированности.

Убеждение реализуется как оценочное отношение личности ко всей окружающей ее

социальной жизни. И в этом плане убеждение предваряет и определяет понимание.

Действительно, понимание не сводится к знанию, к образующим его эмпирическим

фактами объясняющим эти факты теориям. Понимание само предполагает выявление

установочных представлений, заложенных в подспудных концептуальных (понятийных)

структурах типа «видения мира», «картины мира», дающих возможность осмысления

знаний (фактов и теорий)

==159


в контексте таких «картин» и «видений». Именно убеждение является формой

ценностного отношения личности к окружающей действительности, «мостиком» от

личностного к надличному, мотивацией познавательной деятельности личности,

определяющей, в частности, и ее отношение к имеющемуся у нее знанию.

Результатом понимания может быть как правильное (адекватное) понимание, так и

непонимание (заблуждение), которые различаются лишь с объективно-логической, но

не с субъективно-психологической точки зрения. Как понимание, так и заблуждение

могут служить основой определенного образа мыслей и действий. Поэтому убеждения

могут основываться как на понимании, так и на непонимании (заблуждении). Отсюда,

как нам представляется, открывается интересная перспектива различения •убеждения

и веры. Последняя имеет место в условиях не столько нехватки знаний, сколько

недостатка понимания. Убеждение же выступает как разумное и сознательное

принятие определенных социальных значений и стоящих за ними норм и ценностей.

Причем характер убеждения проявляет зависимость не только от содержания

понимания и знаний, но и от формы процесса убеждений. Убеждение может

формироваться с помощью отсылки к авторитету, наглядного примера, логического

доказательства, указания практической пользы и эффективности и т. п. Названные

факторы специально рассматриваются теорией аргументации, мы же сделаем здесь

лишь несколько замечаний относительно специфики философской, мировоззренческой

аргументации.

К оглавлению

==160


Традиционная концепция убеждающей аргументации, выработанная в науке, особое

внимание уделяет двум сторонам дела: объективности и непротиворечивости.

Объективность предполагает в конечном счете проверку соответствующих положений,

демонстрацию их соответствия действительности. Непротиворечивость же

предполагает использование процедур логического вывода и доказательства,

обеспечивающих получение из истинных (или принимаемых за истинные) посылок столь

же истинных следствий. Подобная аргументация внеличностна, бесстрастна и не

пользуется средствами риторики для овладения вниманием адресата.

Философская же аргументация, оставаясь научной, тем не менее в силу

мировоззренческого характера философии носит более сложный характер. Так,

критерий объективности дополняется в философской аргументации соответствием

нормативно-ценностным системам культуры данного общества, ценностным ориентациям

и установкам данного мировоззрения. Непротиворечивость, в свою очередь,

дополняется в философской аргументации ссылкой на идеологические и ценностные

ориентиры данного мировоззрения.

Это обусловлено рядом факторов. Прежде всего укорененностью философского знания

в «верхних этажах» культуры. Философия не столько заимствует социокультурные

значения и смыслы из других сфер знания, сколько сама помогает их формированию,

задавая мировоззренческую целостность культуры. Отсюда широкое привлечение в

философской аргументации средств, заимствуемых из искусства, морали, политики и

других форм общественного

6 Заказ № 5951

==161

сознания. Если традиционная научная аргументация ориентирована на такие уровни



осмысления действительности, как идентификация и объяснение, то философская

аргументация затрагивает более глубокие уровни и пласты осмысления — понимание

во всей его полноте и убеждение.

Итак, знание, понимание и убеждение составляют не «цепочку» перехода друг в

друга, а скорее опосредствуют друг друга. Вернее, знания и убеждения

взаимодетерминируют друг друга посредством понимания.

Эта роль понимания достаточно фундаментальна. Например, важным фактором

коммуникации и формирования убеждения является доверие к источнику информации.

Однако убеждение, основанное исключительно на доверии без должного осмысления,

способно привести к фанатизму. Вне понимания и знания без убеждения, и убеждения

без знаний способны привести прямой дорогой к слепой вере.

Итак, понимание оказывается ключевой категорией не только при анализе развития

форм знания, но и при анализе таких форм сознания, как убеждение, вера и т. п. В

данной связи можно говорить о двух аспектах роли понимания в повышении

эффективности социальной коммуникации. Во-первых, эта роль может рассматриваться

с позиций «близкодействия» коммуникации, то есть связываться с конкретными

целями информационного воздействия на сознание людей: расширение знаний,

углубление самого понимания, формирование убеждений, установок и т. д.

Во-вторых, роль понимания может раскрываться в аспекте «дальнодействия»

коммуникации, то есть целей, направленных

==162

на изменение форм жизнедеятельности человека, его поведения и т. д. В этой связи



иногда говорят об анализе «коммуникативной» и «посткоммуникативной»

эффективности.

В настоящее время разработан ряд методик анализа и измерения эффективности

«убеждающей» социальной коммуникации, позволяющих в достаточно точных понятиях

говорить о роли понимания в социальной коммуникации (в аспекте

«близкодействия»). Менее разработанным является аспект «дальнодействия»

коммуникации и роли понимания в нем. Но рассмотрение этой группы вопросов,

несмотря на их чрезвычайную важность, увело бы нас далеко в сторону от

собственно процессов понимания. Нашей целью в данной части изложения было

показать центральную и определяющую роль понимания как основы и предпосылки

успешной социально-культурной коммуникации и повышения ёе эффективности.

00.htm - glava12

2. Динамика понимания: культура и личность

Понимание можно рассматривать с двух сторон: синхронической, связанной с

выявлением элементов смысловых структур, уровней понимания, и диахронической,

связанной с анализом понимания как процесса, развивающегося во времени.

Различение этих двух сторон достаточно условно, потому что структура понимания

как бы фиксирует в «снятом» виде основные этапы его развития, а динамика

понимания предполагает действие определенного его «механизма». Тем не менее до

сих пор мы остава-

6*

==163


лись преимущественно в рамках рассмотрения механизма смыслообразования и

понимания (синхронический аспект). Теперь мы переходим к рассмотрению действия

данного механизма, то есть диахронического аспекта понимания.

Формы понимания чрезвычайно подвижны: изменчивы и вариативны во времени. Это

относится не только к индивидуальному сознанию. Социальные способы осмысления

действительности, исторически обусловленные развитием общественной практики,

также способны трансформироваться вместе с перестройкой культуры. Последующие

поколения могут не улавливать происшедших изменений, если внешняя форма

выражения смысла совпадает или хотя бы напоминает прежнюю. В действительности

же, несмотря на сходство внешних форм, смысл, который в них вкладывается

представителями разных культур, может изменяться до противоположного. Поэтому

анализ динамики понимания должен держать в поле зрения изменения как всей

системы определенных культур, так и соответствующего им комплекса личностных

отношений к реальному миру.

Наибольший интерес в этой связи представляют периоды выработки нового видения и

понимания действительности. Анализ данного процесса стал камнем преткновения для

буржуазной философии. Источник возникновения нового знания она видит либо в

психологических проявлениях неповторимой душевной жизни индивида (философия

жизни, феноменология), либо во внеличностном трансцендентном движении идей

(логицизм, критический рационализм и др.).

==164

Действительное же решение проблем факторов и механизмов динамики понимания так



или иначе требует выхода в широкий социокультурный контекст становления и

развития знания.

2.1. «Внутренний диалог» культуры

Как уже отмечалось, «диалоговое», «вопросо-ответное» представление о развитии

знания видит в нем не простую фиксацию утверждений (адекватных,

непротиворечивых, когерентных и т. д.), а ответ на определенный вопрос, точнее,

«вопросо-ответный комплекс», по отношению к которому и могут решаться вопросы

адекватности, истинности. К подобному комплексу и прилагаются такие

характеристики, как проблемная направленность, целостность и новизна, отличающие

новое знание и осмысление.

В этой связи представляет интерес концепция Ю. М. Лотмана, толкующего

смыслообразование как «перевод непереводимого», «неточный» перевод с языка одной

семиотической (знаковой) системы на язык другой'. Согласно Ю. М. Лотману,

динамика понимания и возникновение нового знания предполагают неоднородность

семиотической системы, наличие в ней по крайней мере двух подсистем. Причем

информация, циркулирующая в этих подсистемах, может выражаться на различных

языках. Например, если одна из таких подсистем опериру-

' См.: Дотман Ю. М. Культура как коллективный интеллект и проблемы

искусственного разума. М., 1977; его же. Феномен культуры.— В кн.: Труды по

знаковым системам. Тарту, 1978, т. 10.

==165

ет дискретным, линейно упорядоченным языком, а другая — языком целостных,



«картинных» образов, то функционирование совокупной системы возможно лишь на

основе «неточного» перевода с языка одной подсистемы на язык другой, то есть

перевода-уподобления, перевода-метафоры.

Подобные «перекрестные» переводы являются с указанной точки зрения существенным

моментом динамики понимания и роста знания.

Действительно, «перекрестное» осмысление элементов одних смысловых структур в

контексте других широко реализуется в современной науке. Так, на основе

осмысления скифских археологических памятников в контексте греческих

мифологических источников и аналогий индоиранской мифологии удалось

реконструировать мифологию скифского общества, носящую стройный и системный

характер'. В результате оказалось, что на скифских памятниках нет изображений

«сценок из жизни», а изображения так или иначе имеют мифологический смысл и

содержание.

Углубление формализации и математизации знания о природе делает насущной

проблему истолкования как данных наблюдения, так и средств их описания —

проблему, явно не фигурировавшую в науке, пока наблюдения были самодостаточными.

В настоящее же время исследователи сталкиваются с целым набором концептуальных и

экспериментальных средств осмысления действительности.

Неоднородность культуры как семиотической

' См.: Раевский Д. С. Очерк идеологии скифо-сакских племен. М., 1977.

==166

системы, неизбежное постоянное взаимное «остранение» ее элементов и



возникновение новых смысловых структур во многом обусловливают рост объема

циркулирующей в культуре информации. Этот же механизм нарастания информации

действует и в каждой из подсистем культуры: науке, искусстве и т. д. Однако

подобный «лавинообразный» процесс смыслообразования может создать ситуацию

«вавилонской башни», угрозу распада целостного семиотического единства. Поэтому

каждая культура, каждая ее подсистема вырабатывает механизм защиты своей

целостности, роль которого играет «картина» ' культуры, обеспечивающая

реализацию семиотического «канона» понимания. В такой «картине» культуры

формируются представления данной культуры о самой себе, на основе которых

происходит постоянная работа над ее «памятью», откуда «вычеркивается» то, что не

соответствует указанной «картине». Подобную роль выполняют научные «парадигмы»,

«исследовательские программы», стили в искусстве и т. д.

Культура в качестве семиотической системы может характеризоваться двумя

основными параметрами: экстенсивным, связанным с ее количественными, объемными

аспектами, и интенсивным, характеризующим ее целостность. Анализ роли

интенсивного параметра невозможен в рамках «плоскостных» представлений и

предполагает видение культуры (или любого ее фрагмента) как многоуровневого

информационного образования, в котором происходят «верти-

' См.: Палий В. ф., Шербина В. Ф. Диалектика духовно- практического освоения

природы. Л., 1980, с. 20— 25.

==167

кальные» и «горизонтальные» взаимодействия подсистем и элементов.



Примером такого представления может служить модель, разрабатываемая в ряде работ

В. М. Петрова. Согласно этой модели, «вертикальные» взаимодействия обеспечивают

статическую устойчивость смысловой структуры культуры, тогда как динамика этой

структуры связана с «горизонтальными» взаимодействиями '. Такие взаимодействия

по-разному проявляются на различных уровнях. На верхних (мировоззренческих)

«этажах» культуры доминирует процесс ассимиляции: осмысление действительности

различными подсистемами культуры, пересекаясь, образует как бы «сплошной»,

монолитный пласт, «картину» культуры. На нижних «этажах» доминирует процесс

дифференциации и дивергенции: освоение новых сфер действительности порождает

новые виды практики, что требует создания все более специализированных знаковых

систем.

Но если для освоения новой сферы общественной практики такая дифференциация



необходима, то для осмысления этой сферы, наоборот, нужно преодолеть

дифференциацию и специализацию, нужна интеграция нескольких знаковых систем.

Понимание выступает при этом как бы соединительным звеном между конкретными

видами и формами знания, с одной стороны, и мировоззрением, «целостным образом»

мира, создаваемым определенной культурой,— с другой.

' См.: Петров В. М. Ценностные установки и социально-психологические аспекты

научного творчества.— В кн.: Ценностные аспекты науки и проблемы экологии. М.,

1981, с.78—105.

==168

2.2. Смысловая самоорганизация личности: понимание и смех.



Рассмотренные семиотические модели динамики понимания при определенной их

эвристичности обнаруживают тем не менее методологическую ограниченность. Дело в

том, что они полностью отвлекаются от «человеческого фактора». Культура

рассматривается как механизм понимания, осмысления действительности человеком,

воздействующий как бы извне на сознание индивидов и приводящий там в действие

семиотический код культуры. Человек же оказывается пассивным потребителем

готовой информации, деятельность которого полностью программируется

социокультурным «каноном».

Подобный «семиотический механицизм» недалеко ушел от механицизма биологического,

видящего в человеке существо, жизнедеятельность которого полностью определена

его биологической природой — генетическим кодом. Разница лишь в том, что место

генетического кода занимает код семиотический. В этой связи представляется, что

расширение возможностей анализа проблемы динамики понимания и возникновения

нового знания связано с построением более «глубокой» модели, учитывающей и

«человеческий», личностный фактор.

До сих пор главное внимание мы уделяли центральному звену смысловой структуры и

понима- ния — социальному значению. Теперь назрела необходимость подчеркнуть

роль личностного компонента в смыслообразовании и понимании.

Нельзя сказать, что личностные аспекты семиотических процессов в культуре до сих

пор


==169

не рассматривались. Однако рассмотрение это обычно не выходит за рамки схемы

«адресант— сообщение — адресат», то есть личностные аспекты рассматриваются

исключительно в контексте процессов репродукции (воспроизведения) и трансляции

(передачи), в отвлечении от процессов творчества. Но в таком случае цель

семиотических процессов в культуре сводится к устранению индивидуальных различий

или их преодолению — «низвержению оригинального, неповторимого,

индивидуального... очень характерному для сторонников универсальной семиотики»

'.

Разумеется, главное в природе личности — ее социальная сущность. В ходе



социализации личности определенные социальные значения и связанные с ними «коды»

поведения и мышления «врастают» в ее сознание. Вместе с тем личность выступает и

как индивидуальность, неповторимо преломляющая и воплощающая в себе систему

общественных отношений, реализующая историческую Специфику данной социальной

культуры в культуре индивидуальной. Именно эта индивидуализация непосредственно

связана с творческим участием личности в развитии культуры и знания. Как отмечал

К. Маркс, «общественная история людей есть всегда лишь история их

индивидуального развития, сознают ли они это, или нет» 2.

В процессе самоорганизации индивид строит себя как единую и сложную по структуре

культурную целостность, как единство «означающего

' Храпченко М. Б. Природа эстетического знака.— В кн.: Семиотика и

художественное творчество. М., 1977 с. 34.

2Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 27, с. 402—403.

К оглавлению

==170

и «означаемого». «Означающим» является «материальная форма» личности:



телесность, единство психофизиологических функций человека как материального

носителя личности — индивида человеческого рода '. «Означаемое» — это система

освоенных личностью социальных значений, а также ее самосознание.

Личность является как бы персонифицированной социальной деятельностью, и, чем

интенсивнее и разнообразнее ее деятельность, тем богаче ее внутренний мир, тем в

большей степени личность воплощает в себе богатство общественной культуры и

влияет на нее. Проблема творческой личности — это прежде всего вопрос о

выработке целостного творческого отношения к действительности, к себе самому и

другим людям. Человеческая жизнедеятельность часто ставит личность в ситуации,

когда она, за неимением образца, должна сама находить пути решения и выбирать

способ действия. В таких ситуациях личность вынуждена реализовать свой

«сверхпрограммный» потенциал, проявить творческую индивидуальность.

Но не противоречит ли это положению о социальной природе личности? Для ответа на

этот вопрос обратимся к одному из наиболее индивидуальных и интимных проявлений

личностного осмысления действительности.

В связи с анализом процесса возникновения нового понимания и осмысления особый

интерес

' Этот уровень интеграции индивида удачно назван «гоминизацией» в работе:

Иконникова С. Н., Соколов Э. В. Диалектика развития личности.—В кн.: Духовная

культура развитого социализма и личность. Л. 1980, с. 57.

==171

представляет рассмотрение природы и значения смешного. Смешное играет глубокую и



нетривиальную роль в смыслообразовании и динамике понимания. В объекте и

характере смеха теснейшим образом переплетаются социальное и индивидуальное.

Именно «игра с пониманием» (остранение, столкновение смыслов и значений)

вызывает и стимулирует смех. Способность видеть смешное в привычном, Чувство

юмора — обычно верное свидетельство глубокого понимания ситуации. Поэтому,

говоря о динамике понимания, соотношении социального и индивидуального, роли

личности в этом процессе, нельзя пройти мимо проблемы смешного.

Смешное и смех нередко трактуются как проявление бессознательного,

противостоящего сознательному и социальному началу в душевной жизни человека. На

подобной трактовке основана фрейдистская концепция смеха и комического. Как

«бессердечное» проявление духовной жизни человека, кратковременную «анестезию»

сердца, совести а ответственности понимали смех Гёте, Гегель, Бергсон. Однако,

как представляется, нормативно-ценностный подход к анализу понимания и

осмысления действительности позволяет выявить социально-культурную природу

смешного и его существенную роль в «самопрограммировании» личности и

«смыслотворчестве».

Смех — явление исключительно человеческое. Только человек смеется и только из-за

чего-нибудь человеческого. Даже объекты неживой природы вызывают смех лишь в том

случае, если напоминают некие черты человеческого облика или характера. В этом

плане смех суть проявления человеческого в человеке. То, чему

==172

и как смеется человек, есть определенный критерий его интеллектуального и



социального развития, уровня его культуры, уровня и характера осмысления и

понимания им действительности. Поэтому даже краткое рассмотрение природы и

факторов смешного в контексте проблемы понимания интересно и поучительно.

В. Я. Пропп, глубоко исследовавший природу комического, отмечал: «Первое условие

комизма и вызываемого им смеха... в том, что у смеющегося имеются некоторые

представления о должном, моральном, правильном или, вернее, некоторый совершенно

бессознательный инстинкт того, что с точки зрения требований морали или даже

просто здравой человеческой природы понимается как должное и правильное. В этих

требованиях нет ничего ни величественного, ни возвышенного, это инстинкт

должного» 1. Другими словами, можно говорить о культурогенном факторе смешного —

о наличии определенной исторической, национальной, социальной, личной культуры,

выражающейся в том, что личность принимает определенные ценности и нормативы

жизнедеятельности, отождествляет себя с определенным нормативно-ценностным «мы».

Тем самым задается как бы «предпонимание» в осмыслении возможной смешной

ситуации. Нормативно-ценностное «мы» как бы очерчивает поле «возможного

смешного», возможного в рамках определенной социальной общности — от конкретной

семьи и компании друзей до определенного класса и этноса. Важно подчеркнуть

приемлемость ценностного норматива для личности, разделяющей

' Пропп В. Я. Проблемы комизма и смеха. Л., 1978, с. 144.

==173


его с той культурной общностью, с которой личность себя идентифицирует. Это для

нее не просто норма, а ценностная норма, не просто должное, а желаемое должное.

Однако простого наличия нормативно-ценностной установки, «инстинкта должного»

для возникновения смеха недостаточно. Необходимо еще наличие в чем-то отклонения

от должного, несоответствия ему. Противоречие должного и конкретной ситуации —

главный нерв смешного. Совершенство, гармония смеха не вызывают. Смех вызывают

несовершенство, дисгармония, отклонения. Комичны не только недостатки в смысле

отрицательных черт характеров, но и положительные качества, если они

несостоятельны. Так, вызывают смех необоснованное благодушие и поверхностный

оптимизм.

Предметом осмеяния в конечном счете выступают всегда недостатки морального,

волевого, интеллектуального плана, связанные с отклонениями или искажениями норм

определенной духовной культуры, а- еще точнее, духовного содержания культуры.

Даже смешные физические недостатки, пишет В. Я. Пропп, «всегда сводятся или

сводимы к недостаткам духовного или морального порядка: эмоций, морального

состояния, чувства воли и умственных операций. Недостатки физического порядка

при этом рассматриваются либо как сигнал, знак внутренних недостатков, либо как

нарушение тех закономерностей в пропорциях, которые ощущаются нами как

целесообразные, с точки зрения законов человеческой природы» '.

Первооснова смешного — противоречие между

' Пропп В. Я. Проблемы комизма и смеха, с. 144.

==174


ценностными нормами жизнедеятельности, выработанными развитием общества, и

характерами, поступками людей, отклоняющимися от этих норм. Такое противоречие

всегда носит конкретно-исторический характер. В смешном находит свое выражение

специфика расстановки классовых сил данного общества, особенности его

исторического развития. К. Маркс отмечал, что «история действует основательно и

проходит через множество фазисов, когда уносит в могилу устаревшую форму жизни.

Последний фазис всемирно-исторической формы есть ее комедия... Почему таков ход

истории? Это нужно для того, чтобы человечество весело расставалось со своим

прошлым» 1.

Но комизм строится не только на социальноисторической основе. Смех у

неискушенного вызывают речь, жесты, одежда, поведение иностранцев. В фольклоре

можно встретить шутки и анекдоты не только о иноземцах, но и о жителях соседних

сел и деревень, где осмеиваются своеобразные черты (иногда приписываемые) их

быта. Даже в динамике моды можно обнаружить действие основного противоречия

смешного: комична не только старомодная, но и сверхмодная одежда, и в том и в

другом случае отклоняющаяся от общепринятого.

Если смешное определяется социально-культурным нормированием, то оно должно быть

легко узнаваемым, типичным, массовидным. Индивидуальное, случайное может быть

смешным лишь в контексте общего и типического. Именно в типической узнаваемости

состоит отличие комического от трагического. Если тра-

' Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 418.

==175


гическое возникает как драма ярких индивидуальностей, исключительных характеров,

то комическое выражает драму «среднего человека», связано с явлениями

распространенными, массовидными. Если герои трагедии часто дают свое имя

названиям произведений, то герои Комедии — не столько личности, сколько «общие

типы»: скупой, лжец, мизантроп, лицемер '. Их имена носят обычно

собирательно-типологизирующий характер (Репетилов, Скотинин, Хлестаков и т. п.).

Такая схематизированная, обобщенная до родообразующих признаков личность — герой

комедии подчеркивает связь смешного с социальным нормированием, представлениями

о типичном на уровне здравого смысла, житейской мудрости.

Однако противоречие между должным и реальностью — слишком широкая почва для

смешного. Ведь такое противоречие может вызвать и огорчение, возмущение,

омерзение, негодование, отчаяние, страх. Порок, преступление — тоже отклонения,

от нормы. Болезнь, стихийное бедствие, крушение великих и героических начинаний

— тоже противоречие должного и желанного с реальным, однако они смеха не

вызывают. Дальнейшее уточнение, очевидно, следует искать в качестве основного

противоречия смешного, в его информационно-ценностной окраске для субъекта. Смех

привлекателен, он несет смеющемуся удовлетворение, радость и веселье. Почему?

• Согласно информационной концепции эмоций, разрабатываемой в ряде работ П. В.

Си-

' См.: IIIтейн А. Л. Философия комедии.—В кн.: Контекст 1980. М., 1981.



==176

монова, характер эмоции определяется разностью «информационных потенциалов»,

возникающей у человека в конкретных ситуациях, разностью между имеющейся у него

информацией (знаниями, опытом и т. д.) и информацией, необходимой для успешного

выхода из ситуации, решения проблем, с которыми сталкивает человека жизнь 1. В

случае нехватки информации, грубо говоря, при непонимании человек испытывает

отрицательные эмоции — неуверенность, страх, отчаяние. Положительные эмоции

связаны с радостью и весельем, человек испытывает их, когда обладает полнотой

знания, достаточной для осмысления и понимания ситуации. Именно с такой полнотой

знания, полнотой понимания и связан смех. В. Б. Шкловский в одном из интервью

подчеркнул, что «смех зрителя — это ирония человека, который понял суть того,

что происходит»2. Смешное есть радость понимания. Но каков характер этого

понимания, каковы характер и содержание избыточной информации, какова ее

ценностная окраска?

По меткому выражению того же В. Б. Шкловского, «смешное — это то, что происходит

с человеком, а он не понимает» 3. Такая же мысль есть у Гегеля, согласно которой

главнейшее свойство комического персонажа — его несокрушимое доверие к самому

себе 4. Иначе говоря, смешное — не просто радость понимания, а ра-

' См.: Симонов П. В. Теория отражения и психофизиология эмоций. М., 1970.

2 Неделя, 1982, № 25, с. 22.

3 Там же.

4 См.: Гегель. Эстетика. В 4-х т. М., 1971, т. 3, с. 580.

==177

дость «понимания непонимания», понимание чьей-то несостоятельности, посрамления.



Смеясь, мы смотрим на объект нашего смеха с позиций нравственного, шире —

нормативно-ценностного, превосходства. «Смеясь... мы становимся выше его» 1,—

писал Н. Г. Чернышевский. Аристотель определял комическое как безобразное,

которое не ужасно, а безвредно и нелепо. Вольтеровская формула «что сделалось

смешным, то не может быть опасным» верна и в обратном прочтении: «смешное — то,

что не опасно». Горилла или медведь, встреченные на воле, скорее всего вызовут

страх. Смешны они в клетке зоопарка или на арене цирка в ситуации полной

безопасности для зрителя.

Смешны лишь несостоятельные, терпящие крах недостатки и отклонения: ложь, явно

или неявно разоблачаемая, скупость, лень, за которые человек бывает наказан.

Ведь пороки могут торжествовать в жизни — и тогда людям не до смеха. В этом

случае уместны чувства негодования, омерзения, протеста, страха. Смерть,

болезнь, немощь вызывают чувство жалости, сочувствие, отчаяние, но не смех.

«Смеется всегда только победитель, побежденный никогда не смеется... Обычный

здоровый смех нормального человека есть знак победы того, что он считает

правдой» 2. Поэтому смех не просто реакция на отклонение от социальной нормы.

Это всегда чувство удовлетворения, вызванное торжеством нравственной,

интеллектуальной, политической, социально-культурной позиции,

Чернышеаский Н. Г. Статьи по эстетике. М., 1938, с. 217.

2 Пропп В. Я. Проблемы комизма и смеха, с. 152.

==178

разделяемой личностью. Именно поэтому человечество «смеясь расстается со своим



прошлым». Смех — торжество нового осмысления действительности, нового понимания

своего прошлого. В 1920 году А. В. Луначарский писал: «Я часто слышу смех. Мы

живем в голодной и холодной стране, которую недавно рвали "на части враги, но я

часто слышу смех; я вижу смеющиеся лица на улицах, как смеется толпа рабочих,

красноармейцев... Это показывает, что в нас большой запас силы, ибо смех есть

признак силы. Смех не только признак силы, но сама сила... Смех — признак

победы» '.

Удовлетворение от смеха включает в себя широкий спектр эмоций — от злорадства и

простого снятия напряженности до глубокой, охватывающей все существо человека

радости победы. Порог смешного может быть и повышен. Так, Пьер Безухов смеется

над своим пленением: «Мою бессмертную душу в плен взять?!!» В этом случае смех —

торжество человека, его идеалов, его «мы» над врагом. Такой смех доступен лишь

человеку, глубоко уверенному в правоте своего дела, за которое он может пойти и

на смерть.

Одним из «законов» смешного считается неожиданность, внезапность смешного.

Аргументируется это тем, что наблюдение, вызвавшее однажды смех, при повторении

смеха уже не вызывает. Однако представляется, что неожиданность (внезапность) и

«неповторимость» смешного — вещи довольно разные. Сплошь и рядом смешного ждут и

с удовольствием сме-

' Луначарский А. В. Будем смеяться.— Вестник театра, 1920, № 58, с. 7.

==179

ются, когда ожидание оправдывается. Такое «ожидаемое смешное» тоже определяется



дискредитацией чужого и торжеством своего нормативно-ценностного «мы».

Смех всегда связан с переходом сознания в новое качество, с новым уровнем

понимания, осмысления действительности. И такой переход осуществляется

скачкообразно, резко. По-видимому, в этом резком переходе, а точнее, в

удовольствии от перехода сознания из одного состояния в другое и следует искать

психологическую основу смеха как эмоции. Возникающий перепад информации требует

эмоциональной разрядки, степень которой (от улыбки до хохота) определяется

«разностью информационных потенциалов».

Суммируя сказанное, можно выделить следующие факторы (условия) смешного: 1)

наличие нормативно-ценностной позиции, разделяемой субъектом и задающей позицию

желаемого должного по отношению к осмысляемой ситуации; 2) ситуация эта должна

быть достаточно типической, легко распознаваемой, чтобы нормативно-ценностные

критерии были легко применимы к ней; 3) в ситуации есть отклонение от должного,

противоречие между должным и реальным; 4) участники ситуации не понимают этого

отклонения, а возможно, и собственной несостоятельности; 5) осознание субъектом

этого непонимания, осознание несостоятельности объекта смеха и тем самым его

посрамление; 6) осознание торжества разделяемой субъектом нормы, торжества

идеалов «мы», дающее положительные эмоции; 7) резкое и неожиданное осознание

факторов 3—6, а точнее, переход от факторов 3—4 к факторам 5—6.

К оглавлению

==180

Каждый из выделенных факторов смешного является таковым только при наличии всей



их системы: необходим и достаточен не какой-то один из этих факторов, а только

весь их комплекс.

Социально-культурный характер положительных эмоций, связанных со смехом,

позволяет утверждать, что социален любой смех, в том числе и так называемый

физиологический. Так, смех от щекотки возможен лишь в условиях «душевного

комфорта», когда мы убеждены в добром отношении к нам щекочущего. В противном

случае щекотка — неприятная процедура. В случае же истерического смеха человек

настолько отстраняется от ситуации, что абсолютно все видится смешным.

В ритуальной практике смех использовался в качестве обряда жизнеутверждения, как

средство магического воздействия на природу и людей. Разгульный смех во время

дионисийских праздников, сатурналий, карнавала имеет именно такую первооснову.

Одним из напоминаний о прежней широкой смеховой обрядности являются весенние

первоапрельские шутки.

Социален и так называемый жизнерадостный смех, нередко ставящий теоретиков в

тупик, поскольку он не связан ни с какими большими или малыми недостатками. На

этом основании считают, что он вообще не связан с комизмом, со смешным, а

относится к области психофизиологических явлений. Однако радостный смех ребенка

по поводу всякого яркого и приятного впечатления, беспричинный смех девушек и

другие проявления жизнерадостного смеха имеют одну и ту же информационную и

смысловую природу — они вызваны избыточным положи-

==181

тельным «предпониманием», своей нормативноценностной установкой. Если у человека



нет забот, если все в жизни у него складывается хорошо, он счастлив и потому

смеется беззаботно. Любое проявление жизни вызывает у него веселье. В таком

смехе радует торжество человеческого отношения к жизни.

В этом плане различие между насмешливым и добрым смехом состоит не в сути

смешного, а в характере торжества. В первом случае имеет место торжество своего

«мы» над чужим. Во втором — торжество признания объекта смеха «своим». В первом

случае — отторжение чужого, вредного, слабого. Во втором — радость признания.

Итак, смешное всегда «социально нагружено», оно никогда не лишено социального

значения, в каких бы целях оно ни использовалось. Не только политическая сатира,

но и клоунада, балаган, шутовство невозможны без социально значимой основы и

окраски.

Социальное нормирование знает много средств. Методы принуждения и внушения,

закрепленные ,в праве, призваны бороться с социально вредными и даже опасными

пороками и преступлениями. Социальному нормированию служит и смех, который можно

рассматривать как один из механизмов социализации личности, формирования ее

культуры, воспитания.

Начинаясь, отталкиваясь от нормативно-ценностных представлений и установок, смех

ориентирован на дискредитацию отклонений от этих представлений и установок.

Выявление их несостоятельности связано с насмешливым смехом, торжество

разделяемых норм — со смехом жизнерадостным. В том и в другом случае ре-

==182

зультатом является подкрепление определенных социально-культурных ценностей,



норм, образа мыслей, поведения и жизнедеятельности в целом.

Для того чтобы засмеяться, надо увидеть смешное, понять, что смешно. А это

предполагает сложный акт понимания, социальную, в том числе нравственную,

оценку, соотнесение факта с определенной системой ценностей и норм.

Ниспровергая одни и утверждая другие ценности и нормы, смех сплачивает

смеющихся, отделяет их от объекта смеха. Смех не только «освобождение» от

осмеиваемого, но одновременно и «навязывание», а точнее, принятие позиции, с

которой проводится осмеяние. Тем самым смех, отрицая одну культуру, готовит

фундамент новой, более высокой. Даже фольклорный дурак, шут, юродивый

предполагаются «мудрецами», судящими реальный мир с позиций мира более

справедливого.

Смех связан с новым пониманием, положительной эмоцией, обусловленной наличием

позитивного знания и опыта. Поэтому он не только способствует формированию

личности, но и приятен, привлекателен. Он формирует представление не просто о

должном, а о желаемом должном, он побуждает добровольно занять определенную

нравственную позицию, связан с определенным осмыслением действительности и

своего места в ней. Более того, смех может быть направлен и на самого

смеющегося: смеяться над собою не только не странно, но и весьма полезно. Иначе

говоря, смех связан не только с социализацией, но и с индивидуализацией

личности. С его помощью достигается глубокая,

==183

тонкая, эмоционально окрашенная гармония индивидуального и социального в



человеке.

Проведенное рассмотрение природы и факторов смешного показывает, что даже такая

глубоко индивидуальная сфера духовной жизни, как смех,— принципиально социальна

по своим источникам и результату. Вместе с тем сознание индивида выступает тем

полем, где реализуются социальная культура и опосредствуемые ею формы осмысления

действительности, что в конечном счете обусловлено общественной практикой, в

которую вовлечен индивид.

2.3. Творческая личность и новое осмысление

Получение нового знания, развитие культуры, научно-технический и художественный

прогресс происходят благодаря творчеству социального субъекта.

Как подчеркивают специалисты в области психологии творчества, личностный смысл

играет в творческих процессах важную роль.

По мнению Д. В. Ольшанского, объект познания или общения наделяется личностным

смыслом, его понимают благодаря уподоблению себе и последующему сопереживанию

ему '. Суть дела не во «вчувствовании» в объект, а в «проецировании» личностного

смысла на него, «насыщении» объекта этим личностным смыслом. В этой связи Д. В.

Ольшанский справедливо отмечает необходимость «изучения смысловой

' См.: Ольшанский Д. В. Особенности социокулыурного развития и некоторые

универсальные личностно-психологические механизмы творчества.— В кн.: Диалектика

научного и технического творчества. Обнинск, 1982, с. 29—31.

==184

организации личности» и «смыслового строения человеческой деятельности».



Возможность такого анализа открывает подход к пониманию, использующий идею

нормативно-ценностных систем культурной деятельности и различающий в смысловой

структуре личностного смысла по крайней мере два существенных компонента:

ценностное отношение (оценку) и переживание. Причем оба они являются фактически

проекциями объективного содержания нормативно-ценностных систем социальной

деятельности в индивидуальном сознании.

Ценностное отношение образует определенный эмоциональный настрой, служащий

своего рода «катализатором» любой творческой деятельности, художественного и

научного поиска. Именно этот настрой, восполняя возможный недостаток знаний и

умения, позволяет продвигаться вперед.

Другой компонент личностного смысла — переживание обеспечивает как бы эффект

«сужения сознания». Эффект этот, как отмечает С. В. Кайдаков, реализуется в

следующих аспектах: 1. Временный аспект. Происходит сосредоточение сознания на

сиюминутном настоящем (процессе решения проблемы). Прошлое и будущее берутся

сознанием только в контексте этого настоящего.

2. Содержательный аспект. Учитываются только знания и умения, подтверждающие

определенную идею. Остальные отодвигаются на периферию сознания.

3. Авторитарный аспект. Происходит ломка и пересмотр традиционных взглядов и

представлений.

==185


4. Личностный аспект. Сознание индивида, его «я» теряют самокритичность,

растворяясь в переживании.

5. Мотивационный аспект. Сознание индивида следует логике движения материала,

предмета переживания и получает удовлетворение от этого процесса 1.

Таким образом, переживание оказывается фокусом, в котором сходятся различные

уровни и процедуры осмысления и построения смысловых структур.

При рассмотрении построения нового смыслового ряда на уровне личностного смысла

понимание предстает как процесс, направленный ко все более глубоким пластам

сознания: от простого восприятия через социальные значения и ценностные

установки к переживанию, невыразимому комплексу психических состояний, «смыслу

без слов» 2. В данной связи представляет интерес трактовка уровней понимания как

систематической «деструкции» (остранения) осмысляемой знаковой- системы. В

советской литературе эта сторона проблемы понимания наиболее остро (иногда даже

в экстравагантной форме) была поставлена В. В. Налимовым 3.

Анализ бессознательных, глубинных компонентов понимания несомненно заслуживает

внимания. Однако эти компоненты реальных процессов понимания обусловлены не

патологи-

' См.: Кайдаков С. В. Субъективность как атрибутивный фактор научного

творчества.— В кн.: Структура и развитие научного знания. Системный подход к

методологии науки. М., 1982, с. 51.

2 См.: Выготский Л. С. Мышление и речь. М.—Л., 1934, с. 30.

3 См.: Налимов В. В. Вероятностная модель языка. М„ 1979.

==186

ческими или «экзотическими» состояниями психики. Расширение, изменение обычных



социальных значений на уровне личностного смысла являются достаточно привычным

делом и для нормального состояния сознания. Например, они проявляются в

использовании парадоксов, алогизмов и т. п. Происходит как бы «растворение»

устойчивых и общезначимых социальных значений с последующей «кристаллизацией»

новой смысловой структуры, нового социального значения. Причем особую роль в

процессе становления новой смысловой структуры играет социальная коммуникация, в

которой и «вышелушиваются» инвариантные, межличностные социальные значения.

Исследователи научного, художественного и технического творчества отмечают, что,

сталкиваясь со стоящей перед нею задачей, творческая личность переживает некий

внутренний рывок, мобилизацию всех своих не только интеллектуальных, но и

биопсихических ресурсов. Творческий подъем, переживаемый человеком, не сводится

к «озарению» (инсайту). Это скорее некая особая функция самоорганизации

личности. В данном плане рациональная мыслительная деятельность — лишь один из

компонентов динамики понимания, целостности и полноты творческой деятельности.

В любом произведении рук и ума человеческого мы обнаруживаем некоторый глубокий

внутренний порядок, внутреннюю интегрированность, обусловленные не только

социальным каноном, но и индивидуальностью автора. В таком случае мы говорим об

индивидуальном стиле — стиле Пушкина, Рафаэля, то есть о неповторимом «почерке»

мастера.

==187


М. М. Пришвин понимал творческое поведение «как усилие в поисках своего места в

общем человеческом деле и как долг в этом общем деле оставаться самим собой» '.

В каждом человеке живет потенциальная способность увидеть и создать новое,

поскольку каждый индивид нов и неповторим. Иначе говоря, у творческой личности

(в принципе — каждого человека) нет заместителей. Но для творчества человек

должен отступить от чего-то общеизвестного и общепринятого. Высокое чувство

самоценности позволило М. В. Ломоносову в ответ на замыслы «отставить» его от

академии заявить, что скорее академию можно отставить от Ломоносова, чем

Ломоносова от нее. Это не выражение гордыни, это выражение ответственности

творческой личности и ее уверенности в своем праве «сметь». Творец нередко

выступает в роли «гадкого утенка», но диалектика культуры состоит в том, что

благодаря таким «гадким утятам» она развивается. В культуре, как и в истории

вообще, прогресс может быть лишь результатом человеческих усилий. И это

происходит потому, что личность не противостоит обществу, а является в конечном

счете его порождением.

Творческий субъект сосредоточивает в себе неповторимые возможности осмысления

действительности. Вместе с тем новое, оригинальное знание, первоначально

возникая как единичное, личностное, в процессе функционирования приобретает

общее социальное значение. «...Отдельная личность,—подчеркивал К. Маркс,—

может осуществлять всеобщее дело, да оно и осуществляется всегда отдельными

личностями. Но действительно всеобщим оно

' Пришвин М. М. Собрание сочинений. М., 1956, т. 1, с. 530.

==188

становится лишь тогда, когда является уже не делом отдельной личности, а делом



общества» '.

Реальная диалектика соотношения социального и индивидуального, общего и

единичного в развитии культуры так же далека от модели всеобщего нивелирования,

как и от модели монадического плюрализма. В развивающейся культуре абсолютно

оригинальный ученый или художник немыслим и невозможен так же, как и

«машиноподобный». Так же как становление и развитие личности предполагает

социальное окружение, включение в социальную деятельность, так и реализация

индивидуального культурного творчества предполагает это окружение и эту

деятельность: человек творит ради других.

Динамика понимания, развитие знания являются не просто пересечением двух

«траекторий»: развития знания и личности творца. Обе эти «траектории» являются

проявлением исторического развития культуры в целом, в которой коренятся

специфические виды социальной деятельности, взаимодействующие друг с другом. В

культуре же коренится и развитие личности. Поэтому механизмы возникновения и

развития знания являются результатом конкретно-исторической диалектики

взаимодействия личностных и социальных факторов, единства материального мира и

социального человека в процессе общественной практики.

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 292.

==189

00.htm - glava13



ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

Мы не стремились дать жесткого определения понимания и сопутствующих ему

понятий. Каждый исследователь ясно осознает опасность таких определений,

ставящих границы возможному анализу. Такие определения хороши и даже необходимы

при решении конкретных задач, при наличии необходимых для этого решения условий

и данных. Наша цель заключалась не в выработке окончательного определения

понимания, а скорее в систематизации некоторых черт понимания и его спутника —

смысла.


Такой подход позволяет выявить нечто общее, что объединяет самые различные

проявления понимания как средства осмысления действительности. Это прежде всего

его деятельностное основание. Понимание оказывается стороной и одним из

результатов духовно-практического освоения и преобразования действительности

человеком, в том числе и самого человека. Выражается понимание в

функционировании нормативно-ценностных систем общественной практики, то есть оно

социально по самой своей сути. Вместе с тем динамика, развитие понимания

предполагает активное участие личности в этом процессе.

Анализ проблемы понимания, осуществляющийся на стыках различных научных

дисциплин,

К оглавлению

==190


нуждается и в философском, мировоззренческом выявлении источников проблемы и

путей ее решения. Как мы постарались показать, плодотворной основой такого

исследования служит марксистско-ленинская философия, ориентирующая внимание

исследователя на выявление диалектического единства практической деятельности и



ее теоретического осмысления, единства мира, в котором человек существует, и

самого действующего, познающего, понимающего человека.
Каталог: data -> 2011
2011 -> Семинар "Человеческий капитал как междисциплинарная область исследований"
2011 -> Тамара Михайловна Тузова Специфика философской рефлексии
2011 -> Программа дисциплины «Философия» для направления 080100. 62 «Экономика»
2011 -> Программа дисциплины «Социология управления»
2011 -> Программа дисциплины «Основы теории коммуникации»
2011 -> Тезисы международной научно-практической конференции "Реализация гендерной политики: от международного до муниципального уровня"
2011 -> Программа дисциплины «Введение в социологию и история социологии»
2011 -> Николо Макиавелли Государь
2011 -> Экономическая социология
2011 -> Экономическая социология


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница