Моцарт и сальери



Скачать 241.6 Kb.
страница1/3
Дата10.07.2018
Размер241.6 Kb.
  1   2   3

МОЦАРТ И САЛЬЕРИ.

"Нравственное чувство, как и талант, дается не всякому ” – замечает Пушкин в одной из своих статей. Публикация “Моцарта и Сальери ” вызвала упреки именно в измене нравственному чувству. Катенин осуждал пьесу “потому, что на Сальери возведено даром преступление, в котором он неповинен”, называл пьесу клеветой и настаивал на том, что “писатель должен еще более беречь чужое имя, чем гостиная, деревня или город ” (1). Возражение, сформулированное Катениным, оказалось настолько устойчивым, что даже в наше время пушкинисты чувствуют необходимость защитить Пушкина. С.Бонди пишет: “Вопрос не в том, так ли точно все было в действительности, как показывает Пушкин в своей трагедии, а лишь в том, не оклеветал ли писатель (из художественных соображений) ни в чем не виноватого” благородного” композитора?… В данном случае важно то, что Пушкин был вполне убежден в виновности Сальери и имел для этого достаточные основания (2, курсив С.Бонди.-А.Б.). Нельзя не заметить, что в таком щекотливом вопросе недостаточно одной уверенности – нравственное чувство должно быть чутче. Недоумение обостряется еще более, если учесть, что отношение Пушкина-писателя к изображению исторических персонажей совершенно совпадает с позицией Катенина. “Обременять вымышленными ужасами исторические характеры – и не мудрено и не великодушно. Клевета и в поэмах казалась мне непохвальною” (3, с.134). Дело не в уверенности. В “заметке о Сальери” говорится, что “на одре смерти признался он будто бы в отравлении великого Моцарта ” (3, с.181). Это “будто бы ” выдает всю меру осторожности Пушкина по отношению к самому факту. Юридически он не установлен, и верить в него нельзя. Да Пушкину это и не было нужно.

В “Моцарте и Сальери” Пушкин использует три, как сказали бы сейчас – сплетни, как говорили тогда – три анекдота: о Сальери, о Бомарше и о Буонаротти (4). Само количество анекдотов обнажает, подчеркивает литературный прием, переводя тем самым разговор с нравственно-исторической почвы на литературную. Недостоверность легенд о Бомарше и о Буонаротти выявляется в ходе пьесы не с помощью юридических доказательств, а через отношение к ним действующих лиц – Моцарта и Сальери. Достоверность легенды о них самих, следовательно, тоже должна быть результатом художественной, а не юридической убедительности.

Впрочем, Катенин явно перегибал палку. Пушкин использовал “анекдот” о Моцарте и Сальери, а как в то время понимался этот термин Катенин не мог не знать. “Под этим термином понимался прежде всего особый вид неизданного исторического свидетельства <...> Но тем же словом обозначался и совершенно иной род серьезной литературы. Сложные случаи совести, анализы внутренних конфликтов, вырастающие в душевные драмы, получали подчас то же обозначение” (5, с.49). Во многом родственный Пушкину Проспер Мериме признается в предисловии к одному из своих трактатов: “Я люблю в истории только анекдоты, а среди них я предпочитаю те, в которых рассчитываю найти верное изображение нравов и характеров определенной эпохи (5, с.66). О том, что именно эти аспекты интересовали Пушкина при выведении на сцену исторических личностей, он сам говорит, например, в ответе критикам Полтавы: “Мазепа действует в моей поэме точь-в-точь как и в истории, а речи его объясняют его исторический характер” (3, с. 132).

Пушкин мог ожидать обвинений в нарушении нравственного чувства и все-таки не отказался от использования анекдота о Моцарте и Сальери. Более того, он вынес эти имена в заголовок пьесы, заменив им первоначальное название “Зависть” и сместив тем самым интерес читателя с фабулы на личности действующих персонажей. В этом чувствуется некоторое упорство, заставляющее думать о принципиальной важности именно логики характеров, позволяющей узнать, раскрыть породившую их историческую действительность. Недаром Пушкин называет маленькие трагедии “Опытом драматических изучений ”. Важна именно модальность характеров, возможность, вероятность совершения ими определенных действий. “Завистник”, который мог освистать “Дон-Жуана”, мог отравить его творца ” (3, с.181, курсив мой. - А.Б.).

На сохранившейся обложке рукописи “Моцарта и Сальери ” значился заголовок “Зависть ”. Как отметил Тынянов, этот заголовок восходит по типу к названиям пьес в драматургии моралите, выводившей на сцену не конкретные лица, а персонифицированные отвлеченные понятия. Обозначая сюжет, общую фабулу пьесы, это название воспринимается как подсказка в трактовке смысла трагедии. Читатель легко соглашается с этой подсказкой, и пьеса воспринимается как драма завистника, который, в зависимости от чувств читателя или критика, награждается всеми эпитетами от “жалкий” до “гениальный”. Но о какой зависти идет речь и ее ли имел в виду Пушкин? Заглянем в словарь. “Зависть – чувство страдания, испытываемое при виде благополучия других. Признак мелочности характера и ограниченности ума” – такое определение дал Э.Л.Радлов в “Философском словаре”, изданном в 1913 году. Может ли такой характер быть субъектом трагедии? Если да, то суть конфликта не выходила бы за рамки “нравоучительного четверостишья” – поэтической забавы Пушкина и Языкова:

Змея увидела подснежник, ранний цвет,

И ядом облила прелестное растенье.

Так гений, наглости завистника предмет,

Страдает без вины и терпит угнетенье.

Какой же характер удовлетворяет жанру трагедии? “Первым требованием – по Шеллингу, – будет то, которое предъявляется также Аристотелем, – чтобы характеры были благородными <...> Он (т.е. Аристотель. - А.Б.) требует, чтобы характеры были не абсолютно безукоризненными, но вообще благородными и значительными” (6, с.408). Тогда какую же зависть имел в виду Пушкин?

Христианство <...> всегда сливало воедино

человека и бога, в то время как ложные

религии отделяют творца от его творения.






Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница