М. В. Михайлова Литературная критика: эволюция жанровых форм



страница1/4
Дата28.07.2018
Размер1.19 Mb.
  1   2   3   4


М.В.Михайлова
Литературная критика: эволюция жанровых форм
В настоящей статье будут освещаться вопросы модификации критических жанров, те изменения, которые претерпели жанры традиционные, и те открытия, которые привели к появлению новых жанровых образований1. Исходной пылкой будет осознание, что именно жанры «выступают структурно-содержательным выражением целей и задач критики, соотношения в ней традиционного и новаторского»2.

Перелом ХIX и ХХ вв. отмечен острым осознанием сложности составного феномена критики как соединения науки, искусства и публицистики, что во многом предопределило искания и новации в области жанров. В это время критические направления интенсивно пытаются «избавиться» от одного из этих компонентов. По этой границе и можно провести водораздел между критикой модернистской, которая провозглашает художественность выходящих из-под пера ее представителей работ, и критикой публицистической, которая в эти годы, стремясь сохранить «учительский» характер, потеряла многих своих сторонников, превращаясь порой просто в рупор тех или иных политических партий. Несомненно, что этого рода идеологическая функция критики оказалась заметно потесненной по сравнению с интерпретационной и прогностической.

По поводу возникших разногласий было сломано много копий, и большинство дискуссий о критике велось в основном в русле рассмотрения вопроса о приоритете публицистичности или художественности критического текста (что вылилось в конце концов на страницы сборника «О критике и критиках», 1909). Выявление той или иной «сверхзадачи» и способствовало изменению жанровой природы критического выступления. Сложившиеся к началу ХХ века жанры могут быть выстроены в виде некоей иерархии, где наверху расположены жанры, ближе всего стоящие к эстетике и теории литературы (теоретические статьи, трактаты, манифесты), а внизу те, что обеспечивают критическую прагматику: рецензии, статьи, аннотации и т.д.3 Они могут весьма существенно отличаться по степени художественности и публицистичности, из чего можно сделать вывод, что классификация жанров критики может оказаться «сбивчивой»4. Кроме того, на сегодняшний день является почти аксиомой, что «реальная типология жанров <…> любого оригинального критика лишь приблизительно» соотносима с «обобщенной жанровой схемой»5. К этому можно добавить, что и практическое претворение жанрового канона в каждый определенный отрезок времени лишь «вчерне» соотносимо с бытующей жанровой картиной6. И наблюдая за трансформацией жанровых форм на рубеже XIX-XX вв., можно сделать заключение, что критические тексты в достаточной степени зависимы от социально-исторического контекста, включают в себя формы, рожденные задачами самой критики (рецензия, статья, обзор, литературный портрет), приспособленные ею для своих нужд литературные и публицистические жанры (письмо, пародия, памфлет, диалог и др.).

Пожалуй, наиболее определенно и безапелляционно мнение о необходимости отказа от традиционного для русской критики в своей массе публицистического пафоса было выражено А. Волынским, заявившим в ряде своих статей, печатавшихся в «Северном вестнике» в первой половине 90-х годов ХIХ в., что критика художественных произведений должна быть не публицистическою, а философской, точнее – философско-идеалистической. Требование свободы критики, независимости ее от партийных пристрастий становилось все более настойчивым. На субъективизме настаивали многие. А.Измайлов писал, что «людям партийного ума, привыкшим непременно осведомляться о приходе, к которому принадлежит критик, я бы хотел ответить – я свой. Мои взгляды на литературу, мое освещение авторов не диктовано ни эс-декскими, ни ка-детскими, ни какими-либо иными политическими представлениями. Я совершенно не понимаю, как эта область может соприкоснуться с областью свободного критического суждения. <…> может быть, мой диагноз современности неверен, суждения несправедливы, похвалы преувеличены и догадки ошибочны, - зато они мои и только мои»7. Это же мнение высказывал и Д.Мережковский, заявлявший, что критика наконец должна стать «психологической, неисчерпаемой, беспредельной», демонстрирующей воздействие «живой души писателя» на «ум, волю, сердце» критика, открывающей «неожиданное в знакомом, свое в чужом, новое в старом»8. Правда, самому Мережковскому не всегда удавалось достичь желаемого. Нередко он оставался в пределах публицистического дискурса, несколько даже заостряя степень актуализированности создаваемого текста, переводя его едва ли не в «миссионерский, проповеднический»9 план. Видимо, учитывая это противоречие, З. Гиппиус пожелала провести грань между критикой проповеднической и публицистической. Она считала, что первейшей обязанностью критика является выработка «точки зрения», но это не должна быть ни «тенденция», ни «учительство». «Критик без «точки зрения» абсурд»10, - заявляла она. И с раздражением писала о «мешке» (партии, лагере), в который готова «упрятать» писателя русская публицистическая критика, выискивая тенденцию и идейность (статья «Выбор мешка», 1904).

Защитники же критики как «рода публицистики» продолжали настаивать на том, что критик должен разбираться в первую очередь во взглядах писателя на вопросы «экономические, политические, педагогические, искусства, народного образования»11, внося, таким образом, свою лепту в понимание «процесса культурного развития человечества»12.

Были и желающие примирить обе точки зрения. Подводя итоги своего почти 20-летнего служения на ниве критики, К.Чуковский заявлял, что «критика должна быть универсальной, научные выкладки должны претворяться в эмоции <…>. Ее анализ должен завершаться синтезом, и покуда критик анализирует, он ученый, но когда он переходит к синтезу, он художник, ибо из мелких и случайно подмеченных черт творит художественный образ»13. П.Пильский также призывал критиков не ограничиваться аналитической ролью, а искать «синтеза»14.

Итак, различие подхода к критике как творчеству или как к публицистике сказывалось на выборе жанров. Те, кто большее внимание уделял проблемно-тематическому компоненту художественного творчества, оказывались продолжателями публицистической линии «реальной критики», те же из критиков, кто придавал ведущее значение эстетической стороне, во многом оказывались новаторами в плане развития жанровой поэтики. Однако резкой границы между «двумя партиями» в критике провести все же невозможно, поскольку и в ХIХ веке уже существовали направления, стремившиеся анализировать произведение именно как художественный феномен (это эстетическая критика А.В.Дружинина, органическая критика А.Григорьева, статьи К.Леонтьева). В то же время практически все литераторы, пожелавшие пересмотреть наследие критиков ХIХ века (А.Волынский, В.Розанов, Б.Садовской), соглашались с тем, что Белинский занимал в «реальной критике» особую позицию и никогда не игнорировал фактора художественности15. Но даже те, кто отрицал значение «реальной критики», нередко находили опору в идеях А.Добролюбова и даже Д.Писарева16.

Особенностью развития критики на рубеже ХIХ и ХХ веков следует признать взлет писательской критики17. Cами творцы литературного процесса – поэты, прозаики (и не только модернистской ориентации) - активно выступали в роли критиков. Собственно, все модернистские и авангардистские течения теоретически оформлялись самими носителями «тайного знания» о символизме, акмеизме, футуризме. А обращение к творчеству других художников (т.е. критика в прямом смысле этого слова) для писателей становится попыткой уяснить самому себе свои творческие принципы, утвердить собственную эстетическую систему. Совершенно естественно при этом, что в критическую деятельность привносились и собственно художественные приемы18, что и определило процесс модернизации сложившихся к этому времени критических жанров.

Однако эти явления частью критиков воспринимались не как естественные изменения, а как развал, разброд, шатания. О кризисе в критике, об отсутствии единой методологии заговорили профессионалы. Происходившие процессы (а к ним может быть отнесено и расшатывание привычных жанровых форм) в устах К. Чуковского получили наименование «смерти критики». В статье «О короткомыслии» (1907) он писал: «На наших глазах вымирает один из существенных родов российской журнальной словесности – литературная критика»19. Причину этого он видел в непоследовательности, случайности, отсутствии общей идеи и, как это ни покажется парадоксальным, исчезновении личности критика, который стремится «растаять, раствориться в личности критикуемого автора, утонуть в его образах»20. Но одновременно, практически противореча самому себе, Чуковский приходил к парадоксальному заявлению, что критика начала ХХ века и не может быть иной, чем она есть. Именно своей мозаичностью21, пусть и «осколочно», она все же отражает определенный исторический отрезок времени.

И все же каковы бы ни были мнения и высказываемые точки зрения, критика по-прежнему в значительной степени организовывала литературный процесс. В статьях и рецензиях формировалась литературная политика, дискуссии вокруг проблем русской литературы и индивидуального стиля22 оказывали свое воздействие на писателей. О роли, какая отныне отводится критическому высказыванию, свидетельствует тот факт, что задумывались и какое-то время осуществлялись издания, целиком посвященные критике (пример – журнал «Весы», как он функционировал первые два года)23.

«Мозаичность» же в критике оказывалась следствием лиризации и субъективизации текста (что соответствовало общим процессам, происходившим в литературе), была во многом результатом проникновения импрессионизма, который нередко стал формировать стиль, «организовывать» мышление. Отдельные авторы, еще мыслившие в рамках традиционной статьи-трактата или историко-литературного рассуждения, при создании сборников, куда помещали означенные статьи, давали ему название, обращенное к импрессионистическому опыту. Л.Гроссман даже выделил импрессионистический этюд как самостоятельный жанр критики. И это определение нередко становилось названием статьи или книги. Первый свой сборник А.В.Луначарский озаглавил «Этюды критические и полемические» (1905). И, хотя в дальнейшем критик серьезно варьировал его состав, даже в советское время он не отказался от этого названия24. Импрессионизм «размывал» жесткие структурно-композиционные образования в критике25.

К импрессионистическому способу мышления прибавилось и влияние разнообразных философско-эстетических концепций, что переводило рассуждения критиков в эссеистский план. Значительным оказывалось и воздействие беллетризации. Жанр художественной биографии еще не сформировался, но его «зачатки» чувствуются в книге о Леонардо да Винчи А.Волынского, в биографиях о великих людях, написанных для Библиотеки Флорентия Павленкова. Своей книге о писателях К.Чуковский вообще дал заголовок «Критические рассказы» (1908).

Наименее податливой в смысле изменения жанровых форм оставалась публицистическая критика. Ее традиционность теперь сторонниками модернистских новоаций воспринималось как не как следование традициям, а как «отсталость», «устарелость» и прочее26. Такими безнадежно устарелыми выглядели критики, еще недавно формировавшие общественное мнение и создававшие литературные репутации ( а нередко и продолжавшие активно воздействовать на читательскую аудиторию). Гиппиус в свойственной ей безапелляционной манере заявляла: «У нас прямо потрясающее отсутствие критиков. Даже не знаешь, кого вспомнить. Не Измайлов ли? Или Арабажин? Или Кранихфельд?27 Или Овсянико-Куликовский? Ведь это же все как раз и есть никто»28. Однако и в статьи, пронизанные публицистическим пафосом, начинали проникать новые веяния. Даже Гиппиус не могла не признать, что в литературной позиции ведущего критика «Современного мира» В. Кранихфельда наметились сдвиги. Правда, по этому поводу она достаточно иронично замечала, что лучше бы он сохранял свою принципиальность, чем беспринципно восхищаться всем, что появляется в литературе-модерн29.

В связи с поисками новых приоритетов проблемные статьи по сравнению с предшествующим периодом занимают в критике не меньшее место. Но «проблемность» перебазировалась в работы теоретиков-символистов – В.Иванова, А.Белого, которые считали своим долгом утверждать основы нового течения, обращаясь к философско-эстетической аспектам творчества, теоретическим вопросам искусства. Публицистическая критика весь свой жар они стали отдавать борьбе с противником – декадентами и модернистами. И именно в творчестве символистов находит свое развитие жанр статьи-трактата, где теоретическое «введение» может занимать едва ли не все текстовое «пространство», подпитываемое немногочисленными примерами из области литературы. В отличие от теоретических статей предшественников, насыщавших их социологическим и историческим материалом, символисты выдвигают на первый план эстетический пласт искусства – его образность, мифологическое начало, избирают не логический, а эмоционально-психологический тип воздействия. При этом образность, отсылка к фактам мировой культуры, имена-символы, к чему любят прибегать модернисты, позволяют измерять статью-трактат и в иных параметрах, видеть в них иные жанровые образования. Например, С.Пинаев предлагает интерпретировать статью Волошина «Аполлон и мышь» не как научное исследование, посвященное философии творчества, не как критическое сочинения теоретической природы, а как «лирико-эзотерическую импровизацию»30 поэта. О возможности такой градации свидетельствует, на его взгляд, категоричность автора в стремлении к формализации некоторых творческих актов (Волошин легко «превратил» Муз в Мойр, сократив их число до трёх, отнес поэзию исключительно к стихии будущего и т.п.), а также произвольность и необязательность его концептуальных построений. Это не значит, что символисты отказываются от аналитического, рассудочного способа мышления, но оно не видится абсолютно необходимым и чаще даже причиняет «неудобства». Больше всего эта индивидуальная особенность мышления доставляла огорчений Брюсову, который скорбел по поводу «гнусного, рассудочного, рационалистического» способа доказательства, коим, на его взгляд, грешил его трактат «О искусстве» (1898). Он даже выразился весьма самокритично: определенность высказанных им положений напомнила ему «отряд жандармерии»31. Но Брюсов, как и В.Иванов, который тоже иногда пытался писать в лирическом духе, на всем протяжении своего творческого пути так и оставались критиками-аналитиками, склонными к теоретизированию.

На рубеже ХIХ и ХХ веков в связи с усилением прогностических тенденций в общественных науках можно констатировать возрастание роли манифеста. Под видом манифеста может выступать декларация (здесь границы очень зыбки), статья-трактат, программное заявление, другие жанровые формы, где ведущим началом оказывается предсказание, прогностика, предвидение, футурологический проект. При этом в период обоснования литературного течения преобладают манифесты, на стадии же его «функционирования» – статьи-трактаты. Манифестационный пафос может быть заложен в критический текст изначально, а может быть вычленен из него ретроспективно историками литературы. Главное в манифесте – это наличие мотива «какой должна быть литература, что предстоит сделать, каковы перспективы». В.Н.Крылов убежден, что символистский манифест отличается от программных заявлений толстых журналов середины ХIХ века тем, что реализует романтическую традицию устремленности в будущее32. Но такие же «акцентные» концовки, на какие ссылается исследователь, касаясь творчества Мережковского, Бальмонта и др., встречаются и у критиков, прогнозировавших победу пролетарского искусства («О художнике вообще и о некоторых художниках в частности» (1903) А.Луначарского, «Два слова читателям-рабочим» (1885) Г.В.Плеханова, «Партийная организация и партийная литература» (1905) В.И.Ленина). Скорее, здесь можно говорить о жанрообразующих признаках манифеста как формы, основной целью которой является завоевание единомышленников, убеждение несогласных и колеблющихся.

Яркий пример перестройки критического мышления содержал открывающий первый номер журнала «Весы» манифест Брюсова «Ключи тайн» (1904). Намереваясь подобрать «ключи» к двери, ведущей в «тайную тайн» искусства, критик осуществил обзор существующих эстетических концепций и последовательно опроверг каждую из них. В этой статье (так же как год спустя в статье «Священная жертва») Брюсов использовал обычно несвойственный его критическим выступлениям метафорический стиль, поэтические сравнения и сопоставления. Для того чтобы доказать односторонность каждой из существующих теорий, он прибегнул к аналогии с использованием не по назначению государственной печати случайно попавшим в королевский дворец Томом, героем романа М.Твена «Принц и нищий».

Этапы очищения истинного представления об искусстве от ложных напластования Брюсов описывает способом «отрицательного параллелизма»: нельзя избирать для оценки произведений искусства критерий пользы - ведь Том колол государственной печатью орехи очень удачно, но это не было ее функцией; также нельзя рассматривать искусство с точки зрения красоты - государственная печать «красиво сверкала на солнце», но она была создана для другого; бессмысленно подходить к искусству, выясняя его происхождение, поскольку знание о том, сколько в государственной печати золота и других драгоценных металлов, «как влияет ее блеск на человеческие глаза и насколько тяжело ее носить»33, ничего не скажет бедному Тому о ее предназначении. Только понимание искусства как «ключей», открывающих двери мистического, неведомого, обеспечивающего просветы в Вечность, постигаемую интуицией в мгновения экстаза, - истинно.

Манифесты и статьи-трактаты оказывались очень значимыми в моменты утверждения новых литературных течений, программ литературных группировок. Собственно, все ведущие модернистские и авангардные течения начала ХХ века – символизм, акмеизм, футуризм заявили о себе с помощью этих жанровых образований (некоторые представители символизма - В.Иванов, например, - предпочитали вообще творить в этих жанровых формах, создавая не столько «критику», сколько «теоретическую поэтику»). Не отставали от них и деятели социал-демократического лагеря, заявившие о рождении нового пролетарского искусства. «О художнике вообще и о некоторых художниках в частности» (1903), «Задачи социал-демократического художественного творчества» (1907) А.В.Луначарского, «К психологии рабочего движения» (1907) Г.В.Плеханова стали знаменем марксистской критики на определенном этапе. Кстати, то, что работа В.Ленина «Партийная организация и партийная литература» не была воспринята современниками как литературный манифест (исключением стала брюсовская статья «Свобода слова»), свидетельствует, что канонический характер программного заявления эстетического порядка ей придали последующие поколения критиков и историков литературы.

Постоянно же втянутыми в орбиту критического дискурса оказывались




Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница