М. Хайдеггер европейский нигилизм


Верховные ценности как категории



страница6/28
Дата21.08.2018
Размер2.37 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   28

Верховные ценности как категории


Верховные ценности Ницше именует внезапно “категориями”, не объясняя точнее этот титул и потому не обосновывая, - почему верховные ценности могут быть схвачены и как “категории”, почему “категории” можно понять как верховные ценности. Что значит “категория”? Это происходящее из греческого языка слово еще имеет у нас хождение на правах иностранного. Мы говорим, например, что кто-то принадлежит к категории недовольных. Мы говорим об “особой категории людей” и понимаем здесь “категорию” в значении “класса” или “сорта”, и эти выражения — тоже иностранные слова, только они происходят не из греческого языка, а из романского и латинского. Как требует дело, имена “категория”, “класс”, “сорт” применяются для обозначения сферы, схемы, ячейки, куда что-то помещается и так упорядочивается.

Это применение слова “категория” не соответствует ни исходному словесному понятию, ни тому связанному с ним значению, которое было удержано словом как философским понятием. Вместе с тем привычное нам употоебление слова производно от философского.



,сложено изи означает публичное собрание людей в отличие от закрытого, на заседании совета,— публичную открытость веча, судоговорения, рывка и общения; значит: публично выступать, о чем-то известить общество, объявить, выявить. означает: сверху на что-то вниз, в смысле брошенного на что-то взгляда; соответственно значит: сделать общедоступным, открыто объявить при намеренном вглядывании во что-то, что именно оно есть. Такое открывание, обнаружение совершается через слово, поскольку это последнее -ославляет некоторую вещь — вообще нечто сущее — в том, что она (оно) есть, именуя ее как такую-то и так-то существующую.

 





Этот вид называния и выставления, обнародования словом, подчеркнутым образом дает о себе звать там, где на открытом судоговорении против кого-то выдвигается обвинение, что он тот самый, кто виновен в том-то и том-то. Называющее выставление имеет своей заметнейшей и потому доходчивейшей формой публичное обвинение. Поэтому означает особенным образом выставляющее называние в смысле “обвивения”. Но при этом в качестве основного значения слышится открываюшее, обнаруживающее называние. В этом значении может применяться философское понятие соответственно — называющее выявление вещи в том, что она есть, причем так, что через это называние как бы само сущее получает слово в том, что оно само есть, т. е. выходит на свет и в открытость публичности.













 







в этом смысле — слово “стол” или “ящик” или “дом” и т п., но также красный, тяжелый, тонкий, храбрый,— короче, всякое слово, высказывающее нечто сущее в его сути и тем извещающее, как сущее выглядит и существует. Вид, каким сущее выглядит, показывает себя как то, что оно есть, называется по-гречески или . Категория есть называние сущего в том, что собственно присуще его виду, т. е.собственное имя, взятое во вполне широком смысле. В этом значении словоприменяется также и Аристотелем (Физика II 1, 192 b 17). Оно значимо при этом никоим образом не как выражение “термин”), отведенный для философского языка.

Та или иная это некое слово, которым вещь “схвачена” в том, что она есть. Это дофилософское значение оказывается далеким от того, которое еще остается за блеклым и поверхностным иностранным словом “категория” в нашем языке. Вышеупомянутое аристотелевское словоупотребление вполне соответствует, наоборот, духу греческого языка, философско-метафизическому и потому, вместе с санскритом и хорошо сохранившимся немецким языком, отличному от всех других языков.

Но философия как метафизика имеет дело с “категориями” в каком-то подчеркнутом смысле. Тут развертывают “учение о категориях” и “таблицу категорий”; Кант, например, учит в своем главном произведении, “Критике чистого разума”, что таблицу категорий можно вычитать и вычислить из таблицы суждений. Что значит здесь, в языке философов, “категория”? Как взаимосвязана философская рубрика “категория” с дофилософским словом

 





Аристотель, употребляющий слово также и в обычном значении называния вещи в ее “виде”, впервые и определяющим для последующих двух тысячелетий образом возвышает дофилософское имя в ранг философского имени, именующего собою то, что философии по самому ее существу надлежит в ее мысли осмыслить. Это повышение слова в ранге происходит в подлинно философском смысле. Ибо под это слово не подставляется какое-то постороннее, якобы произвольно выдуманное и, как охотно говорят люди, “абстрактное” значение. Языковой и предметный дух самого слова становится указанием на возможное, временами необходимое, другое и одновременно более существенное значение. Когда мы “вот это нечто” (эту “дверь”) называем дверью, в таком назывании дверью заключено уже и какое-то другое называние. Какое же? Мы его уже именовали, сказав: “вот это нечто” опознается как дверь. Чтобы то, к чему мы обращены, назвать “дверью”, а не окном, имеющееся тут в виду уже должно было показать себя как “вот это нечто” — как это вот само по себе присутствующее таким-то образом. Прежде называния чего-то имеющегося в виду “дверью” и в самом этом назывании уже совершилось то молчаливое называние, что она “вот это нечто” — некая вещь. Мы не смогли бы назвать подразумеваемое дверью, если бы заранее уже не дали ему встретить нас в качестве чего-то вроде самой по себе имеющейся вещи. То называние (), что это некая вещь, лежит в основе называния “дверь”; “вещь” — более основная и исходная категория, чем дверь; а именно такая “категория”, называние, которая говорит, в каких бытийных очертаниях обнаружилось именуемое сущее: что оно есть некое для себя сущее; как говорит Аристотель: некое нечто, от себя и для себя сущее,—. И второй пример. Мы констатируем: эта дверь коричневая (а не белая). Чтобы мы смогли назвать эту вещь коричневой, нам надо вглядеться в ее цвет. Но и окрашенность ведь тоже может быть увидена нами как вот эта и никакая другая только если уже прежде того вещь преднеслась нам в таком-то и таком-то своем свойстве. Не затронь нас заранее и одновременно эта вещь в своем свойстве, мы никогда не смогли бы назвать ее “коричневой”, т. е. окрашенной в коричневое, имеющей такое-то и такое-то свойство (качество).

 





Дофилософскому называнию () “коричневая” предшествует в качестве его несущего основания называние “так-то окрашенная”,т. е. категория “качества”,qualitas. В отношении этой категории “качество” та категория, что была названа первой, имеет то отличие, что именует нечто обязательно лежащее в основании всякого качества, “лежащее в основе”., subiectum, substantia. “Субстанция”, качество и, далее, количество, отношение суть “категории”, отличительные называния сущего, а именно такие, которые “обличают” сущее в том, что оно в качестве сущего есть, все равно, дверь это или окно, стол или дом, собака или кошка, коричневое оно или белое, сладкое или кислое, большое или малое.

Метафизику можно определить как встраиваемую в слово мысли истину о сущем как таковом в целом. Этим словом высказываются обличающие называния сущего как такового в его устройстве, категории. Соответственно категории суть основные слова языка метафизики и потому имена для основополагающих философских понятий. Что эти категории как называния в нашей привычной мысли и в нашем обыденном отношении к сущему высказываются молча, а большинством людей на протяжении их “жизни” никогда не ощущаются, не узнаются, тем более не понимаются как такие молчаливые называния,— эти и другие факты вовсе не причина думать, что категории суть нечто безразличное, выдуманное якобы “далекой от жизни” философией. Что будничный рассудок и расхожее мнение ничего не знают и даже ничего не нуждаются знать об этих категориях, доказывает только, как неизбежно существенно подлежащее здесь осмыслению,— если знать, что близость к существу остается всегда привилегией, но вместе и роком лишь немногих. Что существует, например, такая вещь, как дизельный двигатель, имеет свое решающее, все на себе несущее основание в том, что некогда философами были особо помыслены и продуманы категории “природы”, допускающей машинно-техническое освоение.

 





Что “человек с улицы” полагает, будто “дизельный двигатель” существует потому, что Дизель его изобрел, в порядке вещей. Не каждому требуется знать, что все это дело изобретательства ни на шаг бы не тронулось с места, если бы философия в тот исторический момент, когда она шагнула в область своего не-истовства *, не помыслила категории этой природы и тем впервые только и открыла ее сферу для исканий и изысканий изобретателей. Знающий о настоящем происхождении современного двигателя, конечно, не оказывается оттого способен строить более совершенные моторы; но он, возможно, в состоянии и, возможно, он один в состоянии спросить, что такое эта машинная техника внутри истории отношения человека к бытию.

Вопрос, что означает техника для прогресса и культуры человека, наоборот, не имеет никакого веса и сверх того, наверное, запоздал; ибо значение техники не больше и не меньше, чем значение современной ей “культуры”.

Категории суть обнаруживающие называния сущего в аспекте того, чем сущее как таковое по своему устройству является. Как такие называния категории, собственно, опознаются при осмыслении того, что молчаливо сказывается и называется при обычном назывании и обсуждении сущего.

Основная форма обыденного называния сущего — это высказывание, аристотелевский , оказывание, которое в состоянии позволить обнаружиться сущему как оно само есть. По путеводной нити этого “логоса” Аристотель впервые выявил “категории”, называния, не высказываемые в высказываниях, но несущие на себе всякое высказывание. Ему дела не было до “системы” категорий. Перед ним стояла, по примеру Платона, благороднейшая задача — впервые показать, наконец, что такие категории принадлежат кругу того, что прежде всего и первым делом (как ) должна осмыслить философия. Высказывание, enuntiatio, впоследствии понимается как суждение. В разнообразных видах суждения таятся различные называния, категории. Поэтому Кант в своей “Критике чистого разума” учит, что таблица категорий должна быть выведена из таблицы суждений. Этот тезис Канта есть — конечно, в видоизменившейся тем временем форме — то самое, что более двух тысяч лет назад впервые сделал Аристотель.

Когда Ницше в разделе В параграфа 12 называет верховные ценности без дальнейшего обоснования “категориями разума”, то эта характеристика опять же та самая, что в учении Канта и в ранней мысли Аристотеля. Выражение “категории разума означает: разум, разумное мышление, суждения рассудка, аристотелевский , кантовская “логика” составляют то, к чему категории находятся в некоем исключительном и существенно определяющем отношении. Род этого отношения между категориями и разумом, мыслящим суждением, конечно, по-разному понят и Аристотелем, и Кантом, и Ницше, смотря по тому, как они определяют существо “разума” и “логоса”, т. е. существо человека, как они в связи с этим ощущают и истолковывают сущее как таковое, являющее в категориях свой склад.

Сквозь все эти различия сохраняется все же самое существенное и опорное,— что определения сущего как такового достигаются и обосновываются в свете “логоса”, высказывающего мышления. Категории как определения сущего как такового говорят, что есть сущее как сущее. Они говорят “наиболее всеобщее”, что может быть сказано о сущем: существование или бытие. Бытие сущего схватывается и понимается по путеводной нити высказывания, суждения, “мышления”. Этот вид определения истины о сущем в целом, т. е., иначе сказать, метафизика мыслит сущее в категориях.

 





В качестве характеристики существа всякой метафизики мы можем поэтому ввести рубрику: бытие и мышление, четче: существование и мышление; в этой формулировке выражено, что бытие понимается по путеводной линии мышления исходя от сущего в направленности на сущее как его “наиболее общее”, причем “мышление” понимает себя как высказывающее оказывание. Это мышление сущего в смысле “самораскрывающегося и изготовляемого присутствия”, остается путеводной нитью для философского мышления о бытии как существовании.

Рубрика бытие и мышление имеет силу также и в отношении иррациональной метафизики, называющейся так потому, что она возгоняет рационализм до заострения и отнюдь не избавляется от самой себя, подобно тому как всякий атеизм вынужден больше заниматься богом, чем теизм.

Поскольку в том, что Ницше называет “космологическими ценностями”, дело идет о верховных определениях сущего в целом, постольку Ницше может заговаривать и о “категориях”. Что эти верховные ценности Ницше без дальнейшего прояснения и обоснования именует “категориями”, понимая категории как категории разума, показывает, насколько решительно его мысль движется в колее метафизики.

Выбирается ли Ницше за счет того, что понимает эти категории как ценности, из колеи метафизики, по праву ли он характеризует себя как “антиметафизика” или же он тем самым лишь доводит метафизику до ее окончательного завершения и оттого сам становится последним метафизиком — это вопросы, на пути к которым мы пока еще только стоим, но ответ на которые теснейше связан с прояснением ницшевского понятия нигилизма.

Второе, что прежде всего необходимо для истолкования текста заключительной фразы раздела А, это замечание о способе, каким Ницше здесь, подытоживая, именует три категории, служащие для интерпретации сущего в целом. Вместо “смысла” он говорит теперь “цель”, вместо “целого” и “систематизации” он говорит “единство” и, что самое решающее, вместо “истины” и “истинного мира” он говорит здесь напрямую “бытие”. Всё это опять без какого-либо пояснения. Нам, однако, не надо удивляться отсутствию пояснения употребляемых тут понятий и имен. Перед нами в этом фрагменте в качестве наброска лежит не раздел книги, предназначенной для “общественности”, ни тем более раздел учебника, но диалог мыслителя с самим собой. Он говорит при этом не со своим “Я” и со своей “личностью”, он говорит с бытием сущего в целом и из круга того, что уже было прежде сказано в истории метафизики.

Мы же, позднейшие читатели, должны сперва войти в круг метафизики, чтобы верно взвесить вес слов, всякой их вариации и их понятийной формулировки и уметь мысляще прочесть простой текст. Не упустим сейчас только из виду, что Ницше берет “истину” как категорию разума и отождествляет “истину” с “бытием”. Если именно “бытие”, между прочим, есть первое и последнее слово о сущем в целом, то ницшевское отождествление “бытия” и “истины” должно сообщить нам что-то существенное для прояснения его принципиальной метафизической позиции, в которой имеет свои корни опыт нигилизма.

 







Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   28


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница