Лоренцо валла


Ранняя редакция предисловия



страница2/2
Дата24.02.2018
Размер61 Kb.
1   2
Ранняя редакция предисловия
В течение сорока шести дней, которые обычно называют великим постом, я соединил недавно эти примечания во многие и потому небольшие книги: немалый труд и за короткое время. Ведь само дело, скромное и притом небольшое, и не требовало большего досуга, чем то, которому не свойственны ни изобретательность, ни познания, ни возвышенность, но по этой причине, однако, не следовало им пренебрегать. Ведь Фидий, Лисипп, Проситель, Поликлет и другие лучшие ваятели создавали свои произведения не только из золота, серебра, бронзы, слоновой кости, паросского мрамора, но часто даже из более скромного материала. И добрый пахарь сеет не только пшеницу, но и ячмень, овес, озимую пшеницу, простое и итальянское просо, и не пренебрегает еще и усердным возделыванием овощей; и не только овощей, но также и сада; а если он особенно трудолюбив и заслуживает названия наилучшего земледельца, он, вместе с тем, уделяет какое-то время виноградникам, лугам, оливковым рощам, питомнику, а равным образом ульям, скоту и, может быть, откармливанию птиц. Но эта забота о требующих опеки животных и деревьях может случайно показаться более изысканным предметом: мы же говорим о более скромном деле, которое обычно возвышается не только малыми, но также и великими умами. И я говорю это сейчас не к тому, будто мой ум должен быть сопричислен к великим, поскольку он скорее относится к малым и приличнее ему быть среди малых, но, если бы даже он был великим, я не отказался бы прилагать его к более скромным делам и не испытал бы отвращения от того, в чем есть польза. Что же сказать о самой простоте, которая часто находит место среди драгоценных вещей, то, будучи наделена неким собственным благом, то заслуживая снисхождение в приобретенном разнообразии? Ведь нет ничего, что до такой степени сохраняло бы и сберегало благие вещи, как разнообразие. Ибо я потому задержался на этом примере, что, хотя есть некоторые исключительные и наилучшие виды плодов, мы также в подобных вещах, не довольствуясь все же наилучшими видами, изыскиваем, одобряем и распространяем еще и некоторые другие и даже все другие: так позорно поступил бы тот земледелец, о котором я упоминал, если бы утратил в своих владениях какой-то вид [плодов]. Итак, я, подражающий этому примеру, в своих словно бы владеньицах, чтобы не сказать латифундиях, хотел бы выглядеть посадившим жалкие фруктовые деревья, либо посадившим овес или итальянское просо, либо, как уже говорилось о ваятеле, высекшем какое-то изображение из дерева или обычного мрамора. Впрочем, как можно говорить о дешевом материале, когда речь идет о Боге, Евангелиях, Деяниях апостолов и Посланиях, об откровении, данном навечно? Следовательно, он должен считаться золотым, а не деревянным, пшеничным, просяным и сладчайшим плодом, полученным от древа жизни, а не от низкого и несладкого [растения]. Ведь только как прекрасное может быть оценено то, что является сколь угодно малой частью прекрасного тела. Что это за часть, которую мы собираемся после столь многих и столь великих писателей заново осмыслить в этом божественном теле? Действительно ли наши книги полностью согласуются с греческим источником, то есть с греческим оригиналом — ведь мы полностью заимствовали Новый завет из греческого — или они, может быть, так или иначе будут противоречить [ему] и тем самым покажут ложное понимание, либо потому, что они недостаточно ясно передают то, что переводят, либо потому, что менее удачно соответствуют местам, откуда взяты, либо, напоследок, не совсем изящно высказаны по-латински. Так что же? — может кто-то сказать. Не хочешь ли ты показать такие ошибки у Иеронима, переводчика, которому мы следуем и труд которого не менее достоин похвалы за то, что перевел с еврейского Ветхий завет, чем за то, что перевел с греческого Новый, поскольку, как сам говорил, “столько было образцов, сколько кодексов”? Что касается меня, то я не осмелюсь не только сказать, но и помыслить что-либо против Иеронима,— мужа как наисветлейшего, так и наиученейшего и весьма заслуженного перед христианской религией, но, однако, я не могу понять того, что в Риме у верховного священника, не говоря о других церквах, все списки были испорченными, и, что я еще меньше могу допустить, что у Амвросия был испорченный кодекс, ведь он не мог не заметить этой ошибки, так как был наиученейшим человеком и в нашем, и в греческом языке. Что же сказать об Иларии и Августине, обоих живших в это же время, один из которых был постарше, другой помоложе? Получается, что Иероним этих и других людей того века, как бы светочей нашей религии, обвинял либо в невежестве, потому что не заметили столь многих ошибок, либо в преступном небрежении, поскольку не защитили от повреждения священные книги. А если это не так, придется признать, что какой-то список тогда не был испорчен и при том, что он был безупречен, оказался излишним, чтобы не сказать оскорбительным и полным гордыни новый перевод. Но ты скажешь, как бы то ни было, существует только перевод Иеронима, поскольку ведь один и тот же оригинал во всех кодексах, который грешно тебе теперь оспаривать. Пусть будет так, все же, если это ты не можешь доказать, то я, разумеется, предпочитаю защищать, а не оспаривать Иеронима. Действительно, если спустя всего четыреста лет так ушел от истока бурный поток, неудивительно, что за тысячу лет — ведь столько прошло от Иеронима до нашего века — сей поток, совсем не чистившийся, в какой-то степени затянула грязь и тина? Оскверняет текст неученый переписчик, оскверняет небрежный писец, оскверняет наглое исправление плохо читающих и порча под видом сокращения. Добавь к этому то, что было переведено неясно, не по причине промаха переводчика, но закона и необходимости перевода, особенно того, который следует не смыслу, но букве, каковой является тем самым, с помощью коего незнающие греческого языка, когда не могут понять, привносят в толкование много ложного, несвойственного и отстоящего далеко от жизни и часто упорно сражаются между собою, так сказать, из-за козьей шерсти. В таком случае, разве такого рода ошибки издания, либо люди, плохо понимающие темные места, не должны быть поправлены мною, если только я могу это сделать? В том, правильно ли я сказал и так ли это по-гречески, свидетельством будут те, кого я назвал: Амвросий, Августин, Иларий, Киприан и многие другие, которые, если и воспринимали евангелистов и апостолов порою в других словах, но в том же смысле, которому следую я. Поэтому, если где-то я, может быть, расхожусь с переводом Иеронима, я хотел бы, чтобы все считали, что либо это не так было им переведено, но со временем исказилось, либо, без сомнения, [это] первоначальный перевод, оставшийся таким от того, что, как он сам говорит, не все он исправлял, но только то, что сильно искажало смысл; и вообще, не грех мне пользоваться той же свободой по отношению к одному, какой он сам, как я показал, пользовался по отношению ко всем остальным. Но — возразят мне — ты, что еще менее терпимо, как будто, осуждаешь и тех и других — и тех, кто прежде (как явствует из их писаний), и тех, кто позже, как Иероним и другие, распространял неисправные тексты. Нет, не так: ведь я только обдумал и собрал то, что они упустили (как недостойное их), или то, до чего у них, как жнецов, не дошли руки.


bdn-steiner.ru

Каталог: modules -> Books -> files
files -> Е. Б. Гурвич Владимир Соловьев и Рудольф Штейнер
files -> Проблемы этнокультурной трансляции: экологический аспект
files -> Гегель Г. В. Ф. Наука логики
files -> Становление европейской науки
files -> Кант И. Критика чистого разума
files -> Цели и ценности: сущностные сопоставления
files -> Книга Третья. 20 лет набираться мудрости (с 40 лет до 60) Условия Антропософия
files -> Виктор Несмелов Наука о человеке Содержание Том I. Опыт психологической истории и критики основных вопросов жизни
files -> От возрождения до канта


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница