Лекция 1. В. С. Соловьев: религиозно-философские идеи



Скачать 444.5 Kb.
страница8/13
Дата11.03.2018
Размер444.5 Kb.
ТипЛекция
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13
В. С. Соловьев

«Теория любви Соловьева возбуждает множество возражений и сомнений, волнует и тревожит; ее внутренние противоречия, парадоксальные утверждения и необычайно смелые выводы требую активности от читателя. Автор говорит о самом существенном, ставит проблему во всей ее сложности и глубине, решает ее с бесстрашным радикализмом. С этим решением можно спорить, но нельзя с ним не считаться. Вопросы, поставленные Соловьевым, обращены в упор к каждому лично».



Мочульский, К. В. Гоголь. Соловьев. Достоевский. М., 1995. С. 181.

«”Смысл любви” нельзя причислить к лучшим произведениям Соловьева. Те же мысли о любви выражены им много сильнее, например, в “Жизненной драме Платона”. Сам Соловьев, очевидно, был не очень доволен своим трудом. Друзья его, например братья Трубецкие, были возмущены, находя дух его статей нездоровым и видя в его теории принижение религиозного значения семьи».



Соловьев, С. М. Владимир Соловьев: Жизнь и творческая эволюция. М., 1997. С. 287.

От теократической утопии к эсхатологии: «Три разговора» и «Краткая повесть об антихристе»

Утопические мечты Соловьева о теократии как о практически реализованной Истине, как о царстве Правды и Красоты были тем идеалом, которым Владимир Сергеевич жил, вдохновлялся, которому он отдавал свое сердце, свой талант и энергию в годы духовной зрелости и относительного здоровья. И приходится только удивляться тому, что Соловьев нашел в себе силы и мужество расстаться на закате своих дней с теократической мечтой, усмотрел в ней дьявольский соблазн и опасную подмену Божеского — человеческим.

Отход от надежд на восстановление онтологического совершенства мира, на достижение всеобщего согласия и торжество любви во вселенском масштабе был долгим и мучительным. Первые признаки разочарования в теократическом проекте можно обнаружить уже в начале 90-х годов. С этого времени Соловьев перестает говорить о теократии, на собственном опыте убедившись в неготовности общества к принятию этой идеи. Особенно пессимистичным представлялось ему современное состояние русской общественности… В 90-е годы он отходит от общественной деятельности и вновь обращается к философско-теоретической рефлексии, пытаясь заново продумать основные разделы метафизики всеединства.



Однако процесс расставания с теократической мечтой был долгим и трудным. В середине 90-х годов Соловьев еще не до конца расстался с представлением о теократии как о конечной форме организации общества. Утрата надежд на осуществимость теократического проекта сказалась на переходном характере такого сочинения, как «Оправдание добра» (1894—1897). В этом фундаментальном труде Соловьев, с одной стороны, строит свою этику на автономных началах; этика для него имеет собственные основания и базируется на трех исходных и характерных для человека чувствах: стыде, жалости и благочестии (благоговении). Соловьев воздерживается от того, чтобы предпослать развитию этических категорий теократический идеал (что, как можно предположить, он сделал бы, если бы писал свою этику в 80-е годы). Так как в этике речь идет о добре и его практическом воплощении, от Соловьева можно было бы ожидать также и того, что «оправдание добра» окажется «оправданием теократии», что она будет развиваться «с оглядкой» на систему понятий его учения о теократии. С другой стороны, обращает на себя внимание то обстоятельство, что хотя Соловьев и строит «Оправдание добра», опираясь на фундаментальные (с его точки зрения) для морали переживания стыда, жалости и благоговения, и не использует в трактате термина «Тео-кратия», все же — в самом конце своего сочинения — вспоминает о характерной теократии триадической власти царя, первосвященника и пророка, олицетворяющих собой три типа нравственной организации человечества, и развивает учение о единстве Церкви и государства, опирающихся на общественность (представленную пророчеством). Все это свидетельствует о том, что еще и в 1899 году Соловьев не готов был полностью отказаться от теократического идеала63. Вот почему в том, что касается отношения к теократическому идеалу Соловьева того времени, когда он работал над написанием и редактированием этики, мы полагаем, что в этой работе можно найти свидетельства разочарования в возможности осуществления теократического идеала в обозримой перспективе, но не разочарования в самой идее теократии64. «Оправдание добра» показывает, что теократия перестала в этот период быть теми «очками», через которые Соловьев смотрел на мир, стремясь понять разные феномены духовной жизни человека независимо от теократического идеала.

Критическая позиция по отношению к теократическому проекту как к источнику трагического переживания жизни дает о себе знать уже в замечательной статье 1898 года «Жизненная драма Платона», где, описывая крушение переведенного в область социально-политического проектирования и организации платоновского идеализма и рассуждая в этой связи о трагической судьбе основателя европейской метафизики, Соловьев фактически подвергает критике логику утопизма как такового. В этом произведении остро поставлен вопрос о трагическом противостоянии правды, праведности и торжествующего над правдой зла. Праведник (Сократ) «должен умереть, ибо жизнь общества несовместима с правдою Божьею и человеческою»65. Философию Платона Соловьев понимает как ответ на острое переживание им торжества зла над правдой: «…Тот мир, в котором праведник должен умереть за правду, не есть настоящий, подлинный мир. Существует другой мир, где правда живет. Вот действительное основание для Платонова убеждения в истинно-сущем, идеальном космосе, отличном и противоположном миру чувственных явлений»66. Платоновский идеализм, по Соловьеву, вырастает «не из тех отвлеченных рассуждений, которыми он его пояснял и доказывал, а из глубокого душевного опыта, которым началась его жизнь»67. Между истинным миром и миром, «не принявшим Сократа», — пропасть, которую Платон попытался преодолеть, с одной стороны, в своем учении об Эросе, соединяющем землю и небо, а с другой — в учении об идеальном государстве, способном осуществить высшую правду «мира идей» в порядке земного общества через правильное, то есть согласующее его структуру с правдой, устройство. Однако платоновский эрос не соединил неба с землей, поскольку Платон не понял, в чем заключается подлинная задача любви. А она не в созерцательном видении идеального мира, а в перерождении смертной природы. Соловьев видит непосредственную связь между эротическим подъемом философии Платона и его учением об идеальном обществе и государстве. И в том, и в другом случае речь идет о поисках путей преодоления разрыва между несовершенным и полным хаоса земным миром и миром идеальным. Учение об эросе вывело Платона из отрешенного идеализма его молодости и направило его мысль на поиск путей не индивидуального только движения к чистой Красоте и Истине, но также способов реализации истины и красоты в формах общественного устройства. Однако попытка практической реализации идеала правды в государстве, где правят философы, была утопией и не могла быть осуществлена силами человека. Трагична судьба философа, который на пути реализации своей «республики» вынужден был искать для этого «удобного тирана». Платон оказался плененным Дионисием Старшим. Теория идеального государства показала свою утопичность. В «Жизненной драме Платона» Соловьев говорит о собственном мироощущении и поисках моста между небом и землей. Он видит выход не в попытках внешнего преобразования общества, а во внутренних преобразованиях, продолжая и углубляя тот путь, который был намечен, но не был до конца «додуман» Платоном в его учении о крылатом эросе. В 1898 году Соловьев еще продолжал, судя по этой статье, стоять на позициях своей эротической антропологии, разработанной в «Смысле любви».

Но окончательно и с полной определенностью Соловьев дистанцировался от теократической мечты только в диалоге «Три разговора о войне, мире и всемирном прогрессе», незадолго до своей кончины. В последние годы Соловьев чувствовал себя все хуже и хуже, в 1899 году из-за отслоения сетчатки он ослеп на один глаз. Сознавая несоизмеримость объема работы, которую ему надлежало выполнить для завершения начатых и задуманных трудов, и принимая во внимание свое все ухудшающееся физическое состояние, Соловьев вступил в отчаянную схватку со временем: загрузив себя работой сверх всякой меры, философ спешил сказать самое для него главное из того, что открылось ему в эти последние годы, — пусть и в неакадемической, свободной форме. Такой последней, итоговой работой стали для него ««разговоры о зле, о военной и мирной борьбе с ним», которые «должны были закончиться определенным указанием на последнее, крайнее проявление зла в истории, представлением его краткого торжества и решительного падения»68 .

«Три разговора» занимают особое место в творческом наследии Соловьева как с точки зрения их содержания, так и с точки зрения литературной формы. Книга была написана в форме диалога и имела своим адресатом широкую публику. Совершенно очевидно, что диалогическая форма уже сама по себе выделяет это сочинение из числа других произведений Владимира Сергеевича. Выбор формы объяснялся и полемическим характером книги (в ней Соловьев опровергает толстовство с его «непротивлением злу насилием»), располагавшим к диалогу, и впечатлением от работы над переводами диалогов Платона (одна из больших работ, которой отдавался Соловьев в последние годы), и, наконец, тем, что жанр диалога делал возможным органично ввести в его состав «Краткую повесть об антихристе», по отношению к которой это произведение может восприниматься как «рама» для «Повести».

Посвятив диалог проблеме зла и отстаивая необходимость активного противления злу в контексте полемики с популярной в конце века религиозно-этической проповедью Толстого, Соловьев вполне закономерно переводит обсуждение в плоскость решения вопроса о добре и зле в историческую перспективу. Обсуждая вопрос о добре и зле в связи с понятиями прогресса и конца истории с разных позиций (они представлены участниками диалога: генералом, князем, политиком, господином Z, дамой), Соловьев подводит читателя к решению вопроса о судьбах добра, религиозной веры и государства в конце истории, в «последние времена». Перевод обсуждения в плоскость христианских религиозно-эсхатологических представлений позволяет органично ввести в него «Краткую повесть об антихристе», поскольку в соответствии с «Откровением Иоанна Богослова» появление антихриста предваряет драматический конец человеческой истории. Тема антихриста и конца истории вводится Соловьевым в контексте полемики с толстовством, проповедующим, как полагал Соловьев, буддистскую, по сути, этику, но при этом выдающим ее за «истинное христианство». Это с одной стороны. А с другой, эта тема вводится в контексте пересмотра собственных воззрений на исторические перспективы человечества. Нас здесь будет интересовать прежде всего «Краткая повесть об антихристе», поскольку именно в ней мы находим радикальный отход от теократических идеалов среднего и значительной части второго периода творчества Вл. Соловьева.

Ощущая близость собственного конца, Соловьев в последние годы был охвачен чувством приближающейся мировой катастрофы. В частности, в связи с событиями в Китае обострились давние его опасения об угрозе с Востока, которой Соловьев посвятил несколько статей («Китай и Европа», «По поводу последних событий») и стихотворение «Панмонголизм» (1894). Ниже мы в сжатой форме приводим содержание «Повести».

Соловьев начинает и свою «Краткую повесть» с описания нашествия объединенных сил монголов (китайцев и японцев). Из-за раздоров в европейском стане (предательский удар с тыла наносит Германии ее давняя соперница Франция). Коалиция европейских держав терпит поражение. Устанавливается монгольское иго, которое длится полвека. Однако народам Европы удается объединиться и поднять победоносное восстание. Освобожденная Европа ХХI века представляет собой союз демократических государств, европейские соединенные штаты. Тогда-то в Европе и появляется замечательный человек, «верующий спиритуалист», «гений» и «гуманист», в гордыне своей возомнивший себя Мессией и соблазненный духом зла. Ставший знаменитым благодаря своему политическому и экономическому труду «Открытый путь ко всеобщему миру и благоденствию» антихрист сначала избирается (на международном учредительном собрании в Берлине) «пожизненным президентом европейских соединенных штатов», а затем и Римским императором. Император вскоре распространяет свою власть на весь мир и решает все социальные, политические и экономические проблемы человечества. Однако народы жаждут не только «хлеба», но и «зрелищ». И вот с Дальнего Востока является великий чудодей Аполлоний, полуазиат и полуевропеец, католический епископ in patribus infidelium («частично верующий»), соединивший владение «техническими приложениями западной науки» с умением пользоваться теми средствами, которые есть в традиционной мистике Востока. Он всюду следует за императором, сводит огонь с неба и развлекает народ чудесами и знамениями.

На четвертый год своего царствования император решается осуществить свой давний замысел всеобщего духовного единения христианских народов. Он собирает вселенский собор в Иерусалиме и приглашает на него представителей всех вероисповеданий. Католиков на соборе возглавил кардинал Симоне Барионини, избранный незадолго до открытия собора папской курией в Дамаске под именем Петра II, так как прежний папа умер по пути в Иерусалим из Петербурга (там с некоторых пор находилась папская резиденция). Неофициальным вождем всех православных был старец Иоанн, епископ на покое, странствовавший из монастыря в монастырь. Протестантские же церкви возглавил немецкий теолог доктор Паули.

Обратившийся с речью к представителям христианских исповеданий император, желая примирить христианские церкви, обещает каждой из конфессий то, что для нее, по его мнению, всего дороже. Католикам, дорожащим авторитетом, он обещает восстановление папства в Риме со всеми прерогативами, полученными римским епископом со времен императора Константина Великого; православным, с их приверженностью священному преданию и церковной старине, — организацию и финансирование Музея христианской археологии в Константинополе, евангеликам, которым дороже всего личная уверенность в истине и свободное исследование Писания, — всемирный институт для исследования Священного Писания с огромным бюджетом. При этом император выразил свое заветное желание, чтобы христиане признали его единственным своим заступником и покровителем, вождем и владыкою, и попросил тех, кто готов это сделать, подняться к нему на эстраду. Большинство представителей трех конфессий радостно последовали призыву императора. Но Петр II, старец Иоанн и доктор Паули с немногочисленными своими сторонниками остались в зале, пересев поближе друг к другу. С грустью обратился император к оставшимся в зале христианам, «осужденным народным чувством», вопрошая, что же для них есть самое дорогое в христианской вере? Тогда поднявшийся, «как белая свеча», старец Иоанн потребовал, чтобы император исповедал «Иисуса Христа, Сына Божия, во плоти пришедшего, воскресшего и паки грядущего». Лицо императора потемнело, а неотлучно находящийся при нем маг Аполлоний тем временем проделывал какие-то манипуляции под своей трехцветной мантией. В открытые окна храма было видно, как находит огромная черная туча. Старец не сводит глаз с императора и вдруг в ужасе восклицает: «Детушки, антихрист!» В этот же миг в храме «вспыхнула огромная круглая молния и покрыла собой старца». После чего торжествующий император говорит, что это Бог поразил богохульника и отомстил за своего возлюбленного сына. Обратившись к секретарю, он велит записать, что вселенский собор признал державного императора Рима своим верховным владыкой. Но тут папа Петр II громко и отчетливо произносит: «Сontradictur!» (опротестовано) и, трясясь от гнева, отлучает императора от церкви и предает сатане. Аполлоний вновь обращается к магическим манипуляциям, и последний папа падает бездыханным. «Так от руки отца погибнут все враги мои», — говорит император и покидает собрание вместе с толпой своих приверженцев.

На опустевшую эстраду поднялся профессор Паули и, написав и огласив акт последнего вселенского собора, предложил верным католикам, православным и евангеликам подписаться под ним. Оставшиеся верными подписались, а затем отправились в пустыню ожидать второго пришествия Христа. К мертвым телам Иоанна и Петра императором были приставлены часовые. Христиане во главе с доктором Паули покинули город. В Иерусалиме тем временем католические епископы выбрали нового папу – Аполлония. В городе начались пышные торжества и увеселения, Аполлоний раздавал всем желающим индульгенции на все грехи прошедшие, настоящие и будущие.

На четвертый день Иоанн и Петр II ожили и соединились с верными христианами на холмах Иерихона. Здесь-то и свершается соединение трех церквей. В момент воссоединения на небе появляется знамение жены, облеченной в солнце. Папа Петр II ведет толпу христиан к Синаю. Император-антихрист управляет всем миром. Развиваются новые, неслыханные виды мистического блуда и демонолатрии. Однако евреи, которым антихрист внушил мысль, что его главная задача — установить всемирное владычество Израиля, и которые признали было его Мессией, случайно обнаружили, что император даже не обрезан. Началось восстание евреев и присоединившихся к ним немногих верных христиан. Несметные «языческие» полчища императора встречаются с небольшим войском своих противников в Сирии. В этот момент происходит землетрясение, под Мертвым морем открывается кратер огромного вулкана, и пламенное озеро поглощает императора и его войско. Христос сходит с неба и воцаряется с праведниками на тысячу лет.

Как видим, содержание «Краткой повести» свидетельствует о том, что Соловьев в последний год своей жизни уже не видел перспектив для построения свободной теократии не только в исторически обозримой перспективе, но и в принципе, поскольку построение всемирного государства, претендующего на решение социальных, национальных и религиозных проблем, связывается им здесь с деятельностью антихриста. Всеобщее объединение здесь, на земле, свершается, но свершается в антихристовой империи, а ее крушение и конец «мира сего» наступает после того, как большинство христиан признает императора-антихриста своим духовным главой (то есть после того, как его природа была разоблачена верными Христу христианами). Тысячелетнее царство Христа на земле с праведниками и есть, собственно, подлинная теократия, то есть правление Бога. Соответственно, и это следует из признания недостижимости подлинной (не антихристовой) теократии внутри истории, соединение христианских церквей, об осуществлении которого он хлопотал так недавно, видится ему как заключительное событие всемирной истории, знаменующее собой ее скорый конец (в момент соединения трех церквей в небе появляется апокалипсическое знамение: жена, облаченная в солнце).

«Краткая повесть об антихристе» интересна еще и в том отношении, что она может быть прочитана не только как свидетельство отказа Соловьева от теократической утопии, но и как обретение им критической дистанции по отношению к собственной философии в целом. Дело в том, что гениальная книга великого гуманиста и спиритуалиста (а именно так характеризуется в повести антихрист), которая называлась «Открытый путь к вселенскому миру и благоденствию», по своему синтетическому замыслу и гуманистической направленности удивительно напоминает сочинения самого Владимира Сергеевича. В этой книге, «примиряющей все противоречия», «всеобъемлющей» по своему замыслу, «соединятся благородная почтительность к древним преданиям и символам с широким и смелым радикализмом общественно-политических требований и указаний, неограниченная свобода мысли с глубочайшим пониманием всего мистического, безусловный индивидуализм с горячею преданностью общему благу, самый возвышенный идеализм руководящих начал с полною определенностью и жизненностью практических решений. <…> Всему прошедшему будет воздана в ней такая полная справедливость, все текущее оценено так беспристрастно и всесторонне, и лучшее будущее так наглядно и осязательно придвинуто к настоящему, что всякий скажет: “Вот оно, то самое, что нам нужно; вот идеал, который не есть утопия, вот замысел, который не есть химера”»69. Как видим, содержание антихристова сочинения, как оно видится Соловьеву, поразительно напоминает широкие синтезы и дух универсализма и снятия всех противоречий в сочинениях самого Владимира Сергеевича. Уже Е. Н. Трубецкой отмечал, «что эта книга антихриста — поразительно схожая пародия на философские построения самого Соловьева. Это — план философии Соловьева, но без Христа!»70 

Может ли такое сближение означать, что Соловьев, придав сочинению антихриста характерные для его собственной философской системы контуры, признал ее ложной и соблазнительной? Оснований для такого вывода у нас нет. По Соловьеву, антихрист должен быть гениальным, выдающимся человеком, мыслителем, обладающим разумом необыкновенной силы и проницательности и наделенный почти всеми возможными способностями в их наивысшем развитии: только такой «сверхчеловек» (именно так называет его В. С. в повести) будет способен соблазнить народы земли и именно гений его масштаба будет больше других подвергаться соблазну сверхчеловеческой гордыни, которая одна только способна подвигнуть к самозванству в христианском его понимании. То, чему учит антихрист, то, что он делает, должно быть очень похоже на правду, чтобы соблазнить «малых сих». Отсюда ясно, что религиозные и философские построения антихриста (в качестве великого обмана) должны быть похожи на истинную философию, должны пародировать ее. Придание теоретическим воззрениям великого соблазнителя человечества характерных черт философии самого Соловьева может быть понято как свидетельство его убежденности в ее истинности. Философия антихриста должна принять форму истинной религиозной философии, но при этом лишить эту философию ее живого центра — веры во Христа и Его второе пришествие.

Но с другой стороны, сближение философии всеединства с универсальными синтезами антихриста может быть понято и как осознание Соловьевым соблазнительности самого замысла дать последний, универсальный, всепримиряющий синтез в рамках метафизической системы. Такое сближение, возможно, указывает на осознание Соловьевым того, что единая и универсальная Истина есть задание для человеческого разума, но не здание, им возведенное, что опыты построения «свободной теософии» ведут человека к соблазну, к гордой уверенности в том, что он познал Истину до дна, что он исчерпал ее. Смысл поразительного сближения Соловьевым «гениального сочинения» антихриста с его собственной религиозно-философской системой, понятное дело, навсегда останется для нас не вполне ясным, но то, что философ в «Трех разговорах» демонстрирует новый и более трезвый взгляд на свои собственные религиозно-философские построения прежних лет, сомнению не подлежит71.

Остановимся в заключение на интересном прочтении «Краткой повести» и «Легенды о великом инквизиторе» Достоевского, которое не так давно было предложено В. В. Бибихиным. Соглашаясь с наблюдением, «согласно которому Соловьев в своем антихристе чистит сам себя от своих активистических и организаторских побуждений, подобно тому как Достоевский разбирал самого себя в своем образе инквизитора»72, Бибихин высказывает предположение, что «отношение Соловьева к своему антихристу не могло быть однозначным»73.

И дело не только в тех точках соприкосновения религиозно-философских писаний и организационных усилий Соловьева с мыслями и планами антихриста. Бибихин видит в антихристе «Краткой повести» (как и в великом инквизиторе Достоевского) ту силу, которая одна способна привлечь к человеку внимание Бога и тем самым спасти историю, придать ей смысл. Если история новоевропейского человечества — это история «старческих младенцев»74, история нарастающей богооставленности (а именно так видится — в «Краткой повести» — будущее человечества Вл. Соловьеву), то главной проблемой оказывается «смерть Бога» и невозможность «извлечения человечества из его провала». По В. В. Бибихину, Соловьев и Достоевский озабочены именно этим: вернуть истории размах, возобновить диалог с Богом. Если извращенный человек «чувствует себя свободным только следовать своим собственным проектам», то это значит, что «Бог становится лишним», но проблема в том, что без Бога лишним становится сам человек75, лишней (излишней, бессмысленной) оказывается и его история.

«Слишком человеческое» устроение общества «старческих младенцев» — этих счастливых людей последних времен — может длиться бесконечно, по крайней мере до тех пор, пока Бог не обратит внимание на человека или пока человек попытается поставить себя на Его место. Отсюда «легко видеть, что антихрист Соловьева приходит, чтобы завершить и в то же время сорвать все это устроение. Он приходит поистине как спаситель истории, давно уже угасшей. Его отчаянное вдохновение в той мере, в какой оно вдохновение, предстает единственным путем извлечения человека из его провала. Поканчивая со старой канителью заблудшей истории…, антихрист действует как катализатор исхода — единственная фигура, возвращающая миру измерение, способное извлечь его из забытости Богом»76. «…Для такого человечества, — пишет далее Владимир Бибихин, — просто-напросто не оставалось других средств стать хотя бы видимым для Бога, когда Бог мог снова взять его в свои руки. Сперва надо было хоть как-то вернуться из забытости Богом, из состояния крайнего страдания и одновременно несуществования…»77 Посреди заблудившегося без Бога человечества «антихрист не только остается единственным, снова пускающим историю в ход, но он делает и больше, он по сути дела воскрешает три фигуры библейского размаха — старца Иоанна, папу Петра и доктора Паули… — фигуры непредставимые в их простоте и в их подлинной детскости прежде начала сверхактивности сверхчеловека»78.

Таким образом, в философской оптике В. В. Бибихина антихрист Соловьева оказывается «человеком-спасителем истории» именно потому, что он «выступает врагом Спасителя», объявляет ему войну и тем самым принимает Его, вызывая к историческому действию Его свидетелей: старца Иоанна, папу Петра и доктора Паули. Для Бибихина Соловьев один из тех людей нашей эпохи, кто ведет «войну за Бога на краю Ничто»79. В. В. Бибихин интерпретирует «Краткую повесть» из новой исторической ситуации и по-новому, прочитывая ее из того «культурного пространства», которое во времена Соловьева только еще формировалось, чтобы сегодня стать нашей горькой повседневностью. Толкование «Краткой повести об антихристе» показывает, что «Три разговора» не отошли в прошлое, не умерли в «курсах лекций» по истории философии, а и по сей день остаются живым, рождающим встречную энергию мысли произведением.

Цитата

«Как мы помним, истинам разума дано господствовать только над покорствующим им материалом. Они умеют строить только из камня. Оттого всякая философия, ко­торая стремится к всеединству, прежде всего озабочена тем, чтоб отнять у человека свободу. Теория познания исходит из идеи необходимости, — т. е. принудительной истины. Этика — из идеи добра, т. е. тоже принудительной нормы. Соловьев, как мы знаем, всеми силами добивался того, чтоб отнять у человека его свободу, доказывая ему, что он не может преодолеть самоочевид­ности и обязан видеть свое назначение в покорности правилам. Хотя он всегда твердил, что больше всего на свете он любит свободу, человеческая свобода на самом деле казалась ему страшным чудовищем: он мечтал только о том, чтоб силой, хитростью, убеждением привести людей в такое состояние, когда они перестают “быть для себя” и потому могут исполнить свое “назначение” камней в естественно (т. е. тоже безвольно) возводимом безличным или сверхличным зодчим здании. Вся философия Соловьева, как и его учителей, только к тому и сводилась: уговорить, убедить, принудить — словом, привести к покорности человека безличным силам.



И вот, когда задача была исполнена, когда он сам и все люди, казалось, действительно превратились в камни — камни возопили. В “Трех разговорах” Соловьев даже не вспоминает о Спинозе, Гегеле и Шеллинге, ни о всех тех соображениях, которые привели его к эллинской истине и эллинскому добру. То, что “желательно, понятно и спасительно само по себе” (т. е. то, что прославлялось эллинским “умозрением”), что удовлетворяет теоретическую потребность и приносит высшее благо, кажется ему даром Антихриста. Соответственно этому и умозрение теряет над ним свою власть. От умозрения философов какая-то сила, которой он не называет и назвать не умеет, “понесла” его к юродству пророков и апостолов. “Три разговора” — не рассуждение, а комментарий к Апокалипсису. В противоположность тому, чему он учил прежде, он теперь словно хочет сказать: пути эллинского “мышления” приводят совсем не к тому, что открывается пророческому вдохновению, и всякая попытка оправдать эллинское умозрение ссылками на Св. Писание есть величайшее преступление, смертный грех, о котором повествуется в Библии».


Каталог: files
files -> Истоки и причины отклоняющегося поведения
files -> №1. Введение в клиническую психологию
files -> Общая характеристика исследования
files -> Клиническая психология
files -> Валявский Андрей Как понять ребенка
files -> К вопросу о формировании специальных компетенций руководителей общеобразовательных учреждений в целях создания внутришкольных межэтнических коммуникаций
files -> Русские глазами французов и французы глазами русских. Стереотипы восприятия


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница