Лекция 1. В. С. Соловьев: религиозно-философские идеи



Скачать 444.5 Kb.
страница7/13
Дата11.03.2018
Размер444.5 Kb.
ТипЛекция
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   13
Специфика эротической антропологии Соловьева («Смысл любви» в контексте религиозной метафизики). Связь «эротической утопии» Соловьева (как называет его философию любви кн. Е. Н. Трубецкой) с платоническим учением об Эросе (диалог Пир) и с религиозно-мистическим его преломлением в философии Я. Бёме и Ф. Баадера, где любовь также рассматривается как реализация божественной идеи (образа) человека, восстанавливающая его целостность, достаточно очевидна54. Нельзя не видеть и прямого влияния на Соловьева Н. Федорова с его проектом воскрешения умерших, считавшего необходимым для человечества изменение вектора его развития посредством обращения и последующего превращения энергии рождающей в энергию возрождающую (см. Л. 9), хотя Федоров и не связывал такое превращение ни с идеей андрогинизма, ни с увековечиванием любовной связи мужчины и женщины.

И все же учение Соловьева о любви вырастает не столько из тех или иных философских теорий, сколько из опыта видения «всего» в женственном образе (в мистическом переживании Софии, в созерцании красоты природы, в прекрасных лицах женщин, которых любил Соловьев). Как писал


Е. Трубецкой, идея «всеединства» не была для Соловьева «пустым отвлечением», и «если в его философии она живет и творит, играя всеми цветами радуги, то этим мы обязаны тому, что Соловьев осязал, видел всеединство, воспринимал его в живой конкретной интуиции, жил им и ощущал его в состоянии любовного экстаза»55. В этом личном опыте Соловьева следует видеть исток всего оригинального, что есть в его учении о любви (фактически — в его антропологии), и вместе с тем исток всех тех противоречий, с которыми мы сталкиваемся, когда пытаемся прояснить для себя, как сочетаются идеи, высказанные в трактате, с его религиозно-философской концепцией в целом.

Надо сказать, что форму учения о цельном человеке как андрогине антропология Соловьева приобретает только в этой работе. Ни раньше, ни позже он к этому понятию не возвращался. Дело в том, что это учение о человеке-андрогине не согласуется ни с его христианским миросозерцанием, ни с тем, что он говорил о человеке в других работах. Там речь идет о человеке и о том, что каждой человеческой душе (не важно — мужчины или женщины) соответствует идея в идеальном человеке (в божественной Софии). Именно в вечности идеи каждого (земного) человека Соловьев видел залог его бессмертия (см. его «Лекции о Богочеловечестве»). Только в этом трактате половая любовь провозглашается «неизбежным и постоянным условием, при котором только человек может быть действительно в истине», а энергия полового влечения, движущая мужчин и женщин как еще «недочеловеков» к истинной человеческой индивидуальности, оказывается главной силой, способной преобразить и человеческий, и природный мир на началах всемирной сизигии (термин этот, так сказать, «эндемичен», то есть нигде, кроме данного произведения, у Соловьева не встречается).

В учении об истории как о Богочеловеческом процессе духовному развитию человечества (с постепенным познанием Истины, с постепенным углублением религиозно-аскетического и эстетического опыта, с Христом и Церковью Христовой, со вселенской теократией в финале…) Соловьев отводил центральное место, но в трактате «Смысл любви» мы не находим ни Церкви, ни упоминания Христа, ни теократии, ни вообще истории как истории человеческого общества. Судьба человека и судьба мироздания вершится исключительно через любовь мужчины к женщине и женщины к мужчине, через любовь, которая в своем духовном измерении оказывается стремлением на практике реализовать всеединую истину, достичь безусловной полноты бытия.

С одной стороны, антропологическая концепция Соловьева (вполне в духе синтетизма его философского замысла) оказывается нацелена на преодоление природного разделения человека на мужчину и женщину, с другой стороны, Соловьев увековечивает половые различия, перенося их в область «божественного», так как андрогин не упраздняет собой полового различия, но делает связь мужчины и женщины (женского и мужского начал) совершенной (не плотской, а внутренней, духовной), в нем двое (оставаясь двумя) есть в то же время один (целый) человек, а как элемент вечного человечества — он (человек-андрогин) — есть «всё». Получается, что браки не только «заключаются на небесах», но брачные пары-андрогины одни только оказываются достойны жизни вечной, «небесной».

Здесь мы вновь (но в очень резкой, даже в грубой форме) встречаемся с пантеистическим в своей основе сближением эмпирического и ноуменального, имманентного и трансцендентного. Соловьев стремится преодолеть разрыв между Царством Божиим и природным, человеческим миром, ему хочется спасти, оправдать, очистив от скверны, земное, человеческое бытие и… приходится для этого стирать границу между этим миром и миром иным. В этом мире человек есть мужчина и женщина, в ином мире — мы найдем тех же мужчину и женщину, но не в их разделенности, а в единстве. В этом мире мужчины и женщины только стремятся к соединению (оно здесь несовершенно, условно, временно), а в ином мире единство уже достигнуто, оно — безусловная данность и безусловное единство (человек-андрогин как индивидуализация, индивидуальный образ всеединства). Разница лишь в степени совершенства человеческого бытия, но и «здесь», и «там» Соловьев говорит об одном и том же существе с мужскими или женскими половыми признаками: если цельный человек — это андрогин, то трансцендентное бытие есть не более чем идеализированное и одухотворенное природное бытие.

Чрезмерное сближение земного и небесного, а также сама идея андрогинизма вызывает ряд несообразностей, о которых подробно писал такой исследователь творчества Владимира Соловьева, как Е. Трубецкой, риторически вопрошавший: «Неужели все не любившие, неудачники, несчастные в любви — тем самым находятся во лжи? Дозволительно ли остановиться на мысли, что в будущем веке и для них откроется счастье “истинного” полового соединения? Но для этого пришлось бы допустить, что, вопреки Евангелию, в потусторонней области совершаются браки. К тому же, утверждение Соловьева, что любовь есть “необходимое и незаменимое основание всего дальнейшего совершенствования”, очевидно, имеет в виду не тот мир, в котором процесс совершенствования закончен, а наш мир, который еще совершается! Возможно ли допустить, что люди, не знавшие полового чувства, не могут совершенствоваться во Христе? Когда Христос сказал: “Аз есмь путь, истина и жизнь, это, разумеется, не значило, что “необходимым и незаменимым” путем к спасению является половая любовь и что вне ее не может быть истинной и совершенной жизни»56 . С Трубецким соглашается К. Мочульский, указывавший на то, что возвеличивание собственно половой любви как пути к спасению «противоречит словам Спасителя: “Больше сия любовь никто же имат, да кто душу свою положит за други своя”. Соловьев требует, чтоб душу клали не “за други своя”, а только за возлюбленную (здесь Мочульский преувеличивает: любовь к возлюбленной, по Соловьеву, — первый шаг к преодолению эгоизма. — Л. С.). Он даже не упоминает о христианской любви, которая, конечно, не совпадает с любовью половой»57 .

Связывая достижение человеком цельности (спасения-исцеления) с идеей андрогинизма, Соловьев, помимо того, что тем самым отказал в достижении цельности и спасении души тем, кто не любил, и тем, чья любовь осталась неразделенной, поставил себя в затруднительное положение еще и потому, что он оставил нерешенным вопрос о паре для того (той), кто любил не один, а много раз (и при этом каждый раз видел предмет своей любви единственным, совершенным, как это бывало с самим Соловьевым). Для такого «многолюба», если принять теорию Соловьева, любовь утрачивает свой духовный смысл, поскольку ему не удастся отделить истинную любовь от неистинной. Соловьев, сознавая эту трудность, пытается разрешить ее посредством различения эмпирического и небесного предмета любви: небесный предмет у любви всегда один — «вечная “Женственность Божия”» (небесная София), земных же предметов, в которых эта любовь могла бы реализоваться и воплотиться, может быть несколько, так что значение каждого из них для любящего оказывается преходящим. Однако такое раздвоение предмета любви не решает вопроса, поскольку не позволяет определиться с истинным предметом земной любви, соединение с которым — по Соловьеву — только и может дать цельную, андрогинную личность. Ведь совершенно непонятно, какая из нескольких женщин, которых любил мужчина, есть его вторая половина? С какой из двух, трех, пяти… женщин он соединится «в воскресеньи» в бессмертную личность? Не ясно… «Если только с одною, то, стало быть, одна только любовь была истинною, а все прочие — ложными. Спрашивается, однако, как же в каждом данном случае отличить истинную любовь от ложной? <…> Но в таком случае каждое данное любовное чувство, как бы оно ни было высоко, могущественно и свято, может быть лишено высшего мистического смысла, то есть может оказаться пустоцветом не только в этой, но и в будущей жизни. <…> Это отсутствие уверенности в смысле каждой данной любви — заключает Евгений Трубецкой — красноречиво и громко свидетельствует против учения Соловьева. Андрогинизм, очевидно, не может быть смыслом той человеческой любви, которая повторяется; а между тем сам Соловьев не решается назвать такую любовь ложною»58 .

Учение о любви, развиваемое Соловьевым, с одной стороны, делает «иной мир» более земным за счет переноса в него идеализированного муже-женского единства, а с другой — принижает значение земной семьи, земного союза мужчины и женщины с нормальным (и признаваемым Церковью) физическим соединением и рождением детей. Соловьев недооценивает важность и значимость земной формы союза мужчины и женщины на том основании, что в них слишком много животного, плотского. Он несколько брезгливо, в противоположность христианской традиции, относится к деторождению как свидетельству несовершенства земного человека, как к свидетельству еще не достигнутого человеком совершенства, заслуживающего «снятия» его более высокой духовной сущностью.

Андрогинизм не может перенести земную любовь «на небо», но при этом «отнимает ее у земли»59. Соловьев ценит эротическую взволнованность, состояние влюбленности, но при этом предлагает воздерживаться от физического удовлетворения сильнейшего из человеческих влечений. Любовь должна быть половой и вместе с тем — бесплотной. «Половое воздержание при самом интимном общении и интенсивной взаимной любви вряд ли может быть признано вполне нормальным и с чисто человеческой точки зрения»60, и с точки зрения религиозной (как постоянное «разжигание»).

Соловьев-поэт, который создал немало стихов, где он воспел женщину и природу, в то же время питал какое-то презрение и недоверие к плоти, любил не то, что есть в природе, а то, что «сквозит» в ней (через нее). Вслед за Н. Ф. Федоровым Соловьев видел в естественном размножении рода человеческого что-то вроде «отцеубийства» и считал желательным его прекращение, полагая, что победа над плотской похотью будет означать конец исторического процесса и начало новой жизни, жизни бессмертного человечества. Однако здесь Соловьев, увлеченный в те годы грандиозным проектом Федорова, принимает следствие за причину, поскольку «не прекращением размножения истребятся из мира смерть и зло, а как раз, наоборот, упразднение смерти и зла сделает бессмысленным и ненужным дальнейшее размножение»61. Понятно поэтому, что утверждение Соловьева о том, что трансформация половой энергии в энергию нравственного самопожертвования и духовного преображения мира, звучит очень туманно и имеет не философскую или религиозную, а, скорее, оккультно-магическую окраску таинственного превращения половой страсти в преобразующую мир силу.

Подводя итог критическому разбору работы «Смысл любви», можно только повторить давно сказанные, но по-прежнему точные слова Е. Н. Трубецкого: «Учение Соловьева о половой любви есть утопия в буквальном смысле небывалого и невозможного. Для половой любви, как он ее понимает, нигде в мире не находится места, ни на небе, ни на земле. Для неба она оказывается слишком земной: зато для земли она, наоборот, слишком небесна»62. 

Цитата


«Бедный друг, истомил тебя путь,

Темен взор, и венок твой измят.

Ты войди же ко мне отдохнуть.

Потускнел, догорая, закат.

Где была и откуда идешь,

Бедный друг, не спрошу я, любя;

Только имя мое назовешь —

Молча к сердцу прижму я тебя.

Смерть и Время царят на земле, —

Ты владыками их не зови;

Всё, кружась, исчезает во мгле,

Неподвижно лишь солнце любви».




Каталог: files
files -> Истоки и причины отклоняющегося поведения
files -> №1. Введение в клиническую психологию
files -> Общая характеристика исследования
files -> Клиническая психология
files -> Валявский Андрей Как понять ребенка
files -> К вопросу о формировании специальных компетенций руководителей общеобразовательных учреждений в целях создания внутришкольных межэтнических коммуникаций
files -> Русские глазами французов и французы глазами русских. Стереотипы восприятия


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   13


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница