Лекция 1. В. С. Соловьев: религиозно-философские идеи



Скачать 444.5 Kb.
страница4/13
Дата11.03.2018
Размер444.5 Kb.
ТипЛекция
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13
Хоружий, С. С. Всеединства философия // Русская философия. Малый энциклопедический словарь. М., 1995. С. 102—103.

Историософия

Отпавшая от Бога мировая душа (София) проходит несколько ступеней развития (космологическую, биологическую, историческую), причем решающий пункт становления вселенной — это появление сознательного существа, человека. С его выходом на сцену у мировой души появляется самосознание, и становящееся всеединое обретает внутренний, идеальный центр.

Эволюционная космология (или, точнее, космогония) Соловьева очень напоминает натурфилософские спекуляции Шеллинга28, поскольку рассматривает развитие вселенной как борьбу двух начал: начала материального, хаотического и начала порядка, формы, единства. «Злому» началу противостоит «доброе» начало единения, которое у Соловьева именуется сущим всеединым, Истиной или Богом. Первоначально распавшаяся на составляющие мировая душа (София, идеальный человек) была обречена на то, чтобы вслепую, бессознательно тянуться к утраченному ей Единству29. Хаотичное движение атомов вещества, пройдя через длинный ряд промежуточных ступеней физического развития, достигло наконец органической фазы развития, в рамках которой мировая душа получила способность жизни, самодвижения, а в высших формах живого — способность ощущать и гибко реагировать на меняющиеся условия окружающей среды.

С появлением человека космогония переходит в историю. Центральное положение человека связано с тем, что он, оставаясь — реально — «не всем», будучи физически и эгоистически непроницаемым для другого, становящимся в пространстве-времени смертным существом, в то же время идеально, в своем сознании принадлежит всеединству, является «всем»30. Человеку открыт мир, он способен познать все, на что направлено его внимание, а это значит, считает Соловьев, что человек идеально, в присущей ему способности сознания, вынесен за пределы природного мира, причастен к безусловному центру всего сущего (к всеединой истине).

В то же время, человек есть все именно на уровне способности сознания, но не на уровне актуального знания всего в его цельности. История человечества есть, с одной стороны, долгий и трудный путь познания истины (от политеизма к монотеизму, греческому идеализму и христианству, а затем — к понятийной проработке понятия истины как сущего всеединого в европейской метафизике), а с другой — восходящий ряд все более успешных опытов практической реализации истины в человеческом общежитии (мораль, право, общественные институты, государство и т. д.).

Само собой понятно, что познание истины для Соловьева есть в то же самое время и Богопознание, а любой акт поведения, нацеленный на преодоление обособленности, эгоизма, изоляции одного человека (группы людей, народа) от другого, есть религиозное, по своей сути, деяние, способствующее продвижению человечества (мировой души, становящегося абсолюта) к Царствию Божию, к восстановлению правильного отношения падшей мировой души (ветхого Адама) к Богу (в всеединству)31. Становящееся всеединство становится к Богу, к актуальному всеединству, так что человеческая история понимается Соловьевым как богочеловеческий процесс и по своему характеру (история «складывается» из взаимодействия Бога и человека), и по имманентно заложенной в ней цели: достижению состояния актуального богочеловечества, то есть свободного и полного подчинения человека (и человечества как единого существа) Богу, воплощению в человечестве того, что как первообраз дано ему в личности Иисуса Христа (Богочеловека).

Хотя направленность исторического развития человечества (от несовершенного бытия к совершенному) предопределена, задана, она, по Соловьеву, реализуется не автоматически, а в меру свободного выбора человека, ибо Бог хочет, чтобы мировая душа сама, свободно, через преодоление розни и вражды вернулась в «дом отчий». Но дело не только в этом. Бог, по Соловьеву, есть Другое по отношению к становящемуся всеединству. В этом последнем (то есть в нашем природном мире) к сущему «примешено» не-сущее (материя, небытие) в его так сказать несвязанной, «свободной» форме. Человек идеально есть — все, реально же — не все. Как существо, идеально соединенное с Богом (с всеединой Истиной), он свободен от власти материального начала в нем и может действовать наперекор своим страстям и вожделениям. Как существо по материальной природе своей отделенное от «всего», он свободен от Бога (от Истины) и может вопреки своей идеальной природе свободно предаваться эгоистическим побуждениям, предпочитая Истине — ложь, любви и универсальному общению в Боге — эгоистическое самозамыкание. Таким образом, человек как свободное существо может, сознавая Истину и следующую из нее Правду, творить неправду, а может открыть свое сердце Богу и попытаться следовать Его заповедям.

Зло, убежден Соловьев, не есть самостоятельная сила. Зло — от недостатка, от неполноты в существовании сущего, оно — следствие несовершенства в соотношении элементов этого мира, но у зла нет субстанциальной основы, поскольку мир по своему содержанию божественен, происходит из той мировой души (Софии, вечного человека), которая до своего падения была в Боге всем. Зло есть недостаток добра, а потому нет непреодолимого препятствия на пути к воссоединению с Истиной, с Богом. Но без Божьей помощи человек не может прийти к Истине, без Христа как Богочеловека, без его Церкви конечная цель истории была бы недостижима. Благодаря Христу, благодаря Его жертве, Его любви и Его воскресению человечество получило возможность ясно осознать конечную цель своего существования — Богочеловечество, растущим зерном которого стала Церковь как Его мистическое тело. Человечество, соединенное в единую Церковь, во главе которой стоит первосвященник, правящий в согласии со свободно подчиненным ему верховным правителем (царем) и внимающий голосу пророков, появляющихся в недрах верующего народа, — это человечество, объединенное в свободную теократию. Оно и представляет собой желанный предел и итог исторического развития.

Созидание Богочеловечества (в форме свободной теократии) есть, по Соловьеву, подлинная, практическая эстетика и подлинное искусство как творчество прекрасного не только в форме художественных произведений как прообразов всеединства, как его моделей, а как творчество новой, на истине построенной жизни. Таким образом, эстетика понимается Соловьевым как учение о преображении мира в соответствии с его идеальным прообразом (с сущим всеединым, с Богом) в прекрасный и совершенный космос и сближается с его учением об идеальном обществе и государстве (с учением о теократии) и о смысле истории (историософией).


Свободная теософия

В «Философских началах цельного знания» и в «Критике отвлеченных начал» Соловьев развивает свое учение об истинном познании, которое он называет (в «Критике отвлеченных начал») «свободной теософией». Почему же речь идет не о философии (любви к мудрости), а о тео-софии (бого-мудрии, бого-знании)? Очевидно, что Истина как всеединство – вечна, свободна, обладает абсолютной полнотой, то есть наделена божественными предикатами. Истина для Соловьева и есть Бог. Метафизика Соловьева оказывается теологическим учением, а если воспользоваться терминологией Владимира Сергеевича — теософией. Если положительное познание базируется на вере в то, что Истина как безусловно сущее — есть, то и все сущее связано со всеединой истиной, поскольку ничто не может быть вне всеединства Истины. Но тогда всякое вообще познание сущего (сущего идеально или реально) будет познанием Божества, Истины. Вот почему Соловьев считает необходимым — в своем учении о познании — объединить в рамках целостного познания истины и теологию, и собственно философию, и положительные науки. Теология рассматривает Бога (абсолют, сущее всеединое) в нем самом, отправляясь от его Откровения, частные науки изучают сущее во всем многообразии его особенных выражений, философия же с ее умозрительно-теоретическими процедурами связывает в одно целое знание о Боге самом по себе и знание о нем в его инобытии, в природно-космическом и человеческом мире (научное знание). Это целостное, синтетическое знание истины Соловьев называет свободной теософией. Делает он это для того, чтобы подчеркнуть отличие синтетического познания 1) от сферы положительного познания (от науки), 2) от догматически связанной теологии, 3) от «отвлеченной» философии как систематически выстроенного мышления в понятиях, не имеющей в своей обособленности, автономности прямого доступа ни к истине самой по себе, ни к многообразию эмпирической реальности.



Понятно, что определение любого знания как богознания (пусть частичного, отвлеченного) не могло не вызвать возражений тех, кто серьезно относился к определению Соловьевым своей философии как христианской. Ведь если всякое человеческое представление, пусть человек и не сознает этого, есть представление универсальной Истины, то это только в том случае, если мир мыслится как явление Бога, если мир имманентен Богу и Бог — миру. А такая установка есть пантеизм. Именно в рамках пантеистического сознания всякое знание, как бы узко и ограниченно оно не было, — будет узким и ограниченным познанием Божества. Христианское же вероучение строго отделяет Бога от сотворенного им мира. Познание мира и его составных элементов ни в коей мере не может быть квалифицировано как познание самого Бога. Мир не есть явление Бога, а потому познание мира может, конечно, что-то открыть человеку в замысле Бога о мире и о Его премудрости (мир обнаруживает славу Божию), но такое знание не способно ничего сказать о Боге, как он есть Сам по Себе. О Боге человек — учит Церковь — узнает столько и постольку, поскольку Он открывает себя человеку, поскольку он вступает с ним в диалог, поскольку Бог был среди людей в человеческом образе и говорил с ними. Так называемый «отвлеченный догматизм» теологических учений есть необходимое следствие обособленности того, что мы можем знать о Боге только то, что Бог открывает человеку, то есть исходить из Откровения. Познавая мир, мы познаем не Бога, а Его «поврежденное грехом» творение. У Соловьева же, исходящего из модели истины как сущего всеединого в его неоплатоническо-шеллингианской версии, мир и Бог — одно целое, ведь вне всеединства не может быть ничего, иначе всеединство не было бы всеединством.

Свободная теософия и свободная теургия. Итак, резюмируя свою теорию познания в учении о свободной теософии, Соловьев формулирует идеал цельного, универсального и конкретного знания, соответствующего его метафизическому учению об истине как сущем всеедином. Все истинное познание есть познание всеединой истины, но полным и адекватным своему предмету оно становится только тогда, когда религиозная истина вводится в форму свободно-разумного мышления и реализуется в данных опытных наук, то есть когда теология, философия и наука взаимно восполняют друг друга. Впрочем, истина знания должна выражать истину существующего, а в тех условиях, в которых находится человек, между элементами действительности нет правильной связи элементов, находимой нашим разумом в Истине как «ставшим абсолютным», следовательно, истинное познание возможно будет тогда, когда действительность будет организована истинным образом, когда становящееся абсолютное (природный, эмпирический мир с человеком как его внутренним центром) соединится с Истиной и будет жить по Истине. Истинное познание как истинное не только по своей организации, но и по своему содержанию, имеет своим условием завершение истории как Богочеловеческого процесса. Историческое развитие завершается с построением свободной теократии и теургическим преображением всего материально-вещественного состава природы. Теургия — есть воплощение божественного начала, идеально уже присущего человеку, природе. Учение о теургии не было разработано Соловьевым в «Критике отвлеченных начал» и в других его сочинениях первого периода, поскольку третью часть его системы — эстетику он так и не написал, а эстетика, по Соловьеву, есть наука о теургическом преображении действительности. Тем не менее основную свою мысль Соловьев высказал с достаточной определенностью: подлинное искусство связано для него с пересозданием существующей природной действительности в действительность обоженную, подчиненную Истине. Правдоцентричность миросозерцания Соловьева, нацеленность всей его метафизической конструкции на ее практическое осуществление предполагали переход от философского умозрения к действиям, нацеленным на практическое переустройство мира. Внимание Соловьева должно было переместиться из сферы философско-теоретического мышления в область христианской политики.

Софиология В. С. Соловьева

Философия Соловьева тесно связана с его жизнью, и не в последнюю очередь — с его мистическим (софийным) опытом. Попытка Соловьева осмыслить этот опыт в контексте метафизики всеединства и одновременно в традиции христианского сознания, изучение им мистической и оккультной литературы, в которой так или иначе осмысливался опыт, аналогичный его собственному опыту, привели к тому, что в рамках учения о всеединой истине Соловьев обратился к концепту «София» и активно пользовал его во многих сочинениях. Впервые этот термин мы находим у Соловьева в его незаконченной рукописи «София», написанной сразу после египетского свидания с Вечной Подругой (1876), когда ему было 23 года, а последний раз Соловьев использует его в работе «Идея человечества у Августа Конта» (1898), то есть за два года до смерти. Наиболее развернутую характеристику Софии Соловьев дал в «Чтениях о Богочеловечестве» (1879) и в «России и вселенской церкви» (1889).

София для Соловьева — живое и волящее существо, объединяющее в одном организме полноту идеальных существ (умов), излившихся из Бога и обретших самостоятельное существование в качестве «душ». София («душа мира», «идеальное человечество») обладает всеми душами или живыми существами, получая по Божьему произволению свободу самостоятельного действия, почина. Как свободный субъект она способна отпасть от Бога в стремлении обладать полнотой бытия не в Боге, а вне его, обладать ей не от Него, а от себя. Отпавшая от «всеединого средоточия Божественного бытия» София (душа мира) распадается на множество отдельных элементов, и «всемирный организм» превращается в хаос, в механическую совокупность утративших свой внутренний центр атомов, то есть в мир зла и разъединения (подробнее о космогонии Соловьева см. выше). «София, таким образом, предстает у Соловьева как центральный персонаж тео-космического процесса. Природа ее глубоко двойственна. С одной стороны, она есть вечно-женственное начало в Боге, мировая душа, тело Христово, идеальное человечество, истинная причина творения и его цель. …Она принадлежит к сфере божественного бытия, посредством которой Бог проявляется как живая действующая сила — Дух Святой. С другой стороны, София есть единящее начало тварного мира, выступая как живая душа всех единичных тварных существ, или как “первообразное человечество”»32 , которая может свободно избирать, быть ли ей с Богом или отпасть от него, утвердив себя вне Бога. В качестве Божьего творения, способного отпасть от него, София приобретает демонические черты33. Отсюда следует вывод, что источник зла не в отдельном человеке, а в душе мира, в Софии, которая согрешила еще до того, как в процессе космической эволюции мировой души в ее лоне сформировался земной человек34. Таким образом, София и свята как совершенное обнаружение Божества, как мир в Боге, и она же демонична, способна отпасть от Бога и уже от Него отпала, и наш природный и социальный (человеческий) мир существует в качестве следствия этого падения.

Уже в этой первоначальной двойственности Софии заложена многозначность и «расплывчатость» данного термина в религиозно-философских трудах Соловьева. А. Ф. Лосев различает десять аспектов Софии, из которых четыре являются основными, или исходными:

1) нетварная София как «материально-телесная осуществленность самого абсолюта, отличная от него, но субстанциально от него неотделимая» (София как Премудрость Божия);

2) тварно-нетварная София как «та, которая возникает в инобытии» и «есть уже нечто сотворенное, космос и человечество», та, которая воплощена в чувственном теле, в сотворенной материи, Лосев называет ее еще богочеловеческой Софией, которая «в христианских догматах… представлена Святой Девой, Христом и Церковью» и суть воплощение абсолютной Софии в материально-вещественном мире;

3)София космическая (человеческая) или тварная как «разумная духовная благоустроенность космоса в целом»;

4) София как разумная «благоустроенность в человечестве», разумное и живое человечество в целом35. 

Остальные шесть моментов Софии производны, по Лосеву, от двух последних ее аспектов36 .

О чем же говорит нам многозначность и противоречивость учения Соловьева о Софии, и можно ли здесь вообще вести речь о более или менее цельном учении? Пожалуй, нет оснований утверждать, что у Соловьева было какое-то цельное, продуманное софиологическое учение, но было бы, на наш взгляд, неверно и жестко противопоставлять друг другу разные ее «аспекты», поскольку представление Владимира Сергеевича о Софии все же обладало определенной цельностью. София у Соловьева всюду выступает как различная степень совершенства воплощения Бога в ничто, в материю. Там, где это воплощение совершенно, мы имеем дело с «миром в Боге», с «душой мира», с «вечным человечеством», с «Премудростью Божией», там же, где Божественное содержание совершенным образом выражено в несовершенном материале (в эмпирическом веществе земного человечества), мы имеем дело с «богочеловеческой Софией» или «тварно-нетварной» (по лосевской классификации) Софией. Там же, где это выражение еще менее совершенно, мы сталкиваемся с несовершенными образами Софии как образами единого прообраза — Софии Премудрости Божией. При всей разнородности определений Софии она везде выступает у Соловьева как обнаружение — с разной степенью совершенства в разных сферах бытия — образа мира в Боге: выше всего идеальный мир, идеальная жизнь в Боге, но и жизнь вне собственно Божественной сферы, поскольку она оформлена и являет собой ту или иную меру красоты и причастна идеальному миру, рассматривается Соловьевым как более или менее совершенное обнаружение первообраза Красоты (Софии). Ослабленные явления Красоты (Софии) Соловьев обнаруживает и в космосе в целом, и в отдельных явлениях природной жизни (небо, звезды, минералы, море и т. д.), и в человечестве, и в образах земных женщин. Как живое существо, как воплощенный Логос София есть абсолютная красота и начало всякой красоты и упорядоченности, но она же как самостоятельное существо и идеальное человечество оказывается у Соловьева также и началом несовершенства, тем падшим человечеством, что низверглось с высот горнего совершенства в земные «низины».

Как верно отмечает А. Ф. Лосев, «София у Вл. Соловьева есть не что иное, как конкретное выражение его общей концепции всеединства»37. Его пантеистическое по своим основам учение о Софии (генетически связанное с платонизмом и античным гностицизмом, а ближайшим образом — с религиозно-философскими спекуляциями позднего Шеллинга38 ) Соловьев пытался согласовать с христианскими представлениями о Софии Премудрости Божией и связать свое учение о Софии с христианским учением о Божественной Троице. Поскольку решить эту задачу едва ли возможно, софиология Соловьева была обречена вызывать упреки со стороны религиозно настроенных читателей. Попытки корректного (с православно-церковной точки зрения) формулирования учения о Софии, которые были предприняты «духовными наследниками» Соловьева (П. Флоренским, С. Булгаковым), также навлекли на себя жесткую, но в целом оправданную — с ортодоксально-православной позиции — критику.

Возможность такой критики сознавал и сам Соловьев. Его не могла не волновать проблема теодицеи (оправдания Бога за зло, творящееся в мире), поскольку концепт Софии, соединяющий воедино земное и небесное, горнее и дольнее, божественное и человеческое, переносил ответственность за зло с человека, сотворенного из праха земного (человек сотворен Богом свободным и свободно избрал зло), на вечную и совершенную Софию, отпадение которой от Бога означало разлад в недрах самого Божества. «Как христианин Соловьев не мог допустить, что грех и смерть вошли в мир через Бога, как мыслитель пантеистического склада, как софиолог Соловьев склоняется к пониманию грехопадения как “внутренней катастрофы, совершившейся в самом безусловном, божественном мире”»39.

С трудностями, возникшими в связи с двусмысленностью учения о «мировой душе-Софии», Соловьев попытался справиться в работе «Россия и вселенская церковь», где он «различает Софию, с одной стороны, и мировую душу, с другой. Последняя предстает теперь как антипод Софии — Премудрости Божией»40. Мировой процесс в этой работе рассматривается как борьба Божественного Слова с внебожественным хаосом, как борьба адского начала за власть над мировой душой. Мировая душа теперь понимается Соловьевым как носительница, среда и субстрат реализации Софии, а эта последняя видится философу как «ангел-хранитель мира, покрывающий своими крылами все создания», чтобы в конце концов возвести их к истинному бытию.

Однако полностью преодолеть связь нетварной Софии с мировой душой и земным миром и его историей Соловьеву так и не удается41. Не удается прежде всего потому, что Соловьев не соглашается признать творение мира Богом из ничего («по произволу»), поскольку такое признание ведет, как полагал Соловьев, к признанию человека случайным, несвободным и смертным существом. Неужели человек — это лишь скомканный кусок глины, страдательный материал, игрушка в руках Бога, которая обречена на то, чтобы сломаться и «кануть в лету»? Только признание совечности человека и Бога (признание существования в Боге вечного человечества, Софии) позволяет, по Соловьеву, говорить о бессмертии и свободе человека42. Но если ввести человечество в Бога, то из него надо будет каким-то образом вывести конечное, земное человечество, а произведенное из недр божества (пусть и через малопонятную и вымученную конструкцию падения мировой души), оно сохраняет субстанциальную связь с Божественной сферой, и, как следствие, ответственность за зло и несовершенство земной жизни с неизбежностью падет на Бога, из которого этот мир «выпал», излился в результате допущенного Им его падения (падение изначального человека, мировой души, Софии).

Утопизм Соловьева, как и характерные для него эволюционизм и исторический оптимизм, связаны с нежеланием Владимира Сергеевича признать субстанциальную отделённость мира и человека от Бога. Перенесение истока мирового развития в недра Божества приводит к тому, что человек оказывается существом, которому остается лишь нести последствия не им совершенного акта грехопадения. А раз принципиальная граница между Богом и миром отсутствует и земной человек с его сознанием и Богосознанием есть второй абсолют, то зло в принципе преодолимо им и возвращение человека и всей природы к Богу — дело времени и человеческих (Бого-человеческих) усилий.

Цитата

«Метафизика всеединства, развиваемая sub specie Sophiae как софиология, имеет во всяком случае две отрицательные черты: она включает в себя значительный мистико-богословский элемент, и она выдвигает вперед элемент эстетический, утверждает присутствие в Абсолютном начала красоты. Поэтому она в большей мере, чем известные западные типы философии всеединства, давала простор для выражения мистического опыта и художественного чувства. И то и другое было первостепенно важно для Соловьева, который, бесспорно, был мистиком и художником par excellence и уже потом только философом-систематиком».



Хоружий, С. С. Наследие Владимира Соловьева сто лет спустя // Журнал Московской Патриархии. 2000. № 11. С. 104.

«Как всякий русский мыслитель, Соловьев волей-неволей — просветитель, то есть посредник между культурами, проясняющий возможные основания контакта. Между тем традиционный в России интерес к Софии Премудрости Божией связан именно с посреднической ролью этого образа. София “связует сакральное с эстетическим, премудростное с нравственным, эзотерическое с явной выразительностью, сокровенное с понятными для всего народа воплощениями”. София связывает также автохтонные традиции с мировой культурой, с христианским миром, с древнейшими цивилизациями Востока, с началом человеческой истории, ибо является одним из наиболее глубоко укорененных архетипов общечеловеческого сознания, как женский образ Премудрости, Устроительницы, Покровительницы».



Карпеев, А. М. Многозначность термина «София» в философии В. С. Соловьева (в печати).

«Иногда София Соловьева приобретает черты земной чувственно-плотской Дульцинеи. Есть в соловьевских архив­ах, между прочим, и такая запись: “...не овечка ты, пантера! Я не мирный пастушок! Слышал я твой дикий голос. Ты узнала ль дикий рог?”. И это — о той же самой особе, в связи с которой —

Что есть, что было, что грядет вовеки —

Все обнял тут один недвижный взор…

Синеют подо мной моря и реки,

И дальний лес, и выси снежных гор.

Все видел я, и все одно лишь было —

Один лишь образ женской красоты…

Безмерное в его размер входило, —

Передо мной, во мне — одна лишь ты. 

Соловьев, Вл. С.

Мы уж не говорим о том, что один из самых важных стихотворных документов софийной мистики Соловьева гротескным образом вставлен в “Слово увещательное к морским чертям”.

Это раскачивание между благоговением и задиристостью можно, конечно, воспринять как еще одну грань безумия Соловьева. Но мы склоняемся к мысли о том, что как раз в данном-то случае говорить о безумии было бы совершенно неверно: Соловьев вел себя именно как разумный человек, хотя проявлял разумные качества на несколько странном поле».

Карпеев, А. М. Там же.


Каталог: files
files -> Истоки и причины отклоняющегося поведения
files -> №1. Введение в клиническую психологию
files -> Общая характеристика исследования
files -> Клиническая психология
files -> Валявский Андрей Как понять ребенка
files -> К вопросу о формировании специальных компетенций руководителей общеобразовательных учреждений в целях создания внутришкольных межэтнических коммуникаций
files -> Русские глазами французов и французы глазами русских. Стереотипы восприятия


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница