Леди и джентльмены! Я начну с некоторых личных воспоминаний и моего личного исповедания веры и лишь затем перейду к предмету моей лекции



Скачать 369.27 Kb.
страница1/3
Дата12.05.2018
Размер369.27 Kb.
ТипЛекции
  1   2   3

Мир предрасположенностей: два новых взгляда на причинность


Popper Karl R. A Word of Propensities: Two New Views of Causality // Popper Karl R. A Word of Propensities. Bristol: Thoemmes, 1990, pp. 1-26.

Леди и джентльмены! Я начну с некоторых личных воспоминаний и моего личного исповедания веры и лишь затем перейду к предмету моей лекции.

54 года назад, в августе 1934 г., я впервые присутствовал на Между­народном конгрессе по философии, который в том году проходил в Праге.

Этот конгресс меня не вдохновил. Однако ему предшествовала другая встреча в Праге, организованная Отто Нейратом, который любезно пригласил меня принять участие в «Подготовительной конференции» («Vorkonferenz», как он ее назвал), организованной им от имени Венского кружка.



Я приехал в Прагу, имея при себе вычитанные гранки моей книги «Logik der Vorschung» («Логика научного исследования»). Она вышла в свет через три месяца в Вене, а на английском языке была опубликована через 25 лет под названием «Logic of Scientific Discovery». В Праге ее прочли два польских философа — Альфред Тарский и Янина Хозиассон-Линденбаум, жена друга и сотрудника Тарского Адольфа Линденбаума. Янина Хозиассон и ее муж были убиты через пять лет, когда нацисты вторглись в Польшу и стали систематически уничтожать то, что они называли ее «Fflhrersicht» — ее «интеллектуальную элиту». Тарский из Праги отправился в Вену, где провел год, в течение которого мы с ним подружились. С точки зрения философии это была самая важная дружба в моей жизни, так как от Тарско­го я узнал о логически хорошо обоснованной и чрезвычайно плодотворной концепции абсолютной и объективной истины: к этой по сути аристо­телевской теории Альфред Тарский и Курт Гёдель пришли, как кажется, независимо друг от друга почти в одно и то же время. Первым, однако, ее опубликовал Тарский в 1930 г., после чего Гёдель признал его приоритет. Это теория объективной истины — истины как соответствия высказываний фактам — и теория абсолютной истины: если недвусмысленно сформулиро­ванное высказывание истинно в одном языке, то любой корректный перевод его на любой другой язык также истинен. Эта теория — главный басти­он против релятивизма всех сортов. Она дает нам возможность говорить о ложности и способах ее устранения, о нашей погрешимости, о том, что мы можем учиться на наших ошибках и о науке как поиске истины. Бо­лее того, она позволяет нам — и даже требует от нас — ясно различать истинность и несомненность, или достоверность (certainty). Я очень живо вспоминаю — несмотря на мою ныне плохую память, — некоторые из моих пражских бесед с Альфредом Тарским и Яниной Хозиассон, и я ясно по­мню, с каким удивлением и даже ужасом восприняла она мое отвержение вероятностной индукции — области, в которой она работала уже несколько лет. Она дала мне прочесть несколько своих работ, которые показались мне гораздо лучшими и гораздо серьезнее аргументированными, чем теория Ганса Рейхенбаха. Я решил, что должен попытаться самым тщательным образом проанализировать ее работы и найти, если возможно, способ примирить ее результаты с моими, или же посмотреть, нельзя ли использовать ее аргументы для опровержения моих. Однако я быстро выяснил, что последнее невозмож­но, и что вероятностная теория индукции будет работать на ее исходных идеях ничуть не лучше, чем на идеях Рейхенбаха. Кстати, Рейхенбах тоже был в Праге на вышеупомянутом конгрессе, однако когда Карнап захотел познакомить нас, он отказался не только говорить со мной, но даже пожать мне руку. Из других участников конгресса я хорошо помню, конечно, От­то Нейрата, Рудольфа Карнапа и Филиппа Франка; со всеми ними я был в самых дружеских отношениях, несмотря на мою оппозицию позитивизму «Венского кружка». Мориц Шлик, по-моему, приехал несколькими днями позже. Я уже не могу вспомнить, были ли там Феликс Вайсман и Эдгар Цильзель.

В ходе «Подготовительной конференции» Рейхенбах прочел доклад о ве­роятностной индукции, а я на него ответил. Мой ответ был напечатан вместе с его докладом в журнале «Erkenntnis», а через 25 лет был переиздан как часть одного из «Приложений» к английскому переводу моей «Логики науч­ного исследования» («Logik of Scientific Discovery». London: Hutchinson, 1959), а также в ее втором немецком издании под названием «О так называемой "логике индукции" и "вероятности гипотез"».

Карнап тогда и еще в течение нескольких лет был всецело на моей стороне, особенно по вопросу об индукции (а также по вопросу оценки лич­ного отношения Рейхенбаха ко мне и моей книге). Когда моя книга вышла в свет тремя месяцами спустя, он не только написал весьма сочувственную рецензию на нее для журнала «Erkenntnis», который они издавали вместо с Рейхенбахом, но и защищал нас обоих, когда Рейхенбах в том же номе­ре журнала обрушился на меня в пространной статье, где нашлось место и критическому выпаду в адрес карнаповской рецензии.

Карнап и я пришли в те дни к чему-то вроде соглашения относитель­но общей исследовательской программы в области вероятности, основанной на моей «Логике научного исследования». Мы договорились проводить чет­кое различие между, с одной стороны, вероятностью как она используется в вероятностных гипотезах в физике, особенно в квантовой теории, где она удовлетворяет математическому «исчислению вероятностей», и, с другой стороны, так называемой «вероятностью гипотез», или степенью их подтвер­ждения (confirmation) или, как я теперь предпочитаю ее называть, степенью их подкрепления (corroboration). И мы договорились не считать, во всяком случае без очень убедительных аргументов, что степень подтверждения или подкрепления гипотезы удовлетворяет исчислению вероятностей, а призна­вать этот вопрос — в соответствии с аргументами моей «Логики» — открытым, то есть по сути дела рассматривать его как центральную проблему, которую следует решать.

К этой позиции мы пришли в результате наших обсуждений в 1934—35 гг. Однако через 15 лет Карнап прислал мне свою новую большую книгу «Logical Foundations of Probability»1, открыв которую, я обнаружил, что ее явно провозглашенным исходным пунктом является полная противоположность тому, о чем мы тогда договорились — голое, ничем не аргументированное допущение, что степень подтверждения есть вероятность в смысле исчисления вероятностей. Я почувствовал себя как отец, чей сын вступил в секту Муна — хотя, конечно, в то время этой секты еще не было.

Однако я все еще мог утешать себя тем, что Карнап не отказался от истинности в ее объективном и абсолютном смысле, который защищал Тарский. И действительно, этого он никогда не сделал.

Именно такое понимание истинности придает важным результатам Гёделя их нерелятивистский смысл. И оно же придает нерелятивистский смысл моим результатам, кто бы что ни говорил по этому поводу.

Леди и джентльмены, я прошу вас принять эти замечания как выражение моей благодарности Альфреду Тарскому и как мое исповедание веры: моей оппозиции релятивизму и моей 54-летней приверженности аристотелевской теории истины, реабилитированной Тарским и с успехом примененной им самим и Гёделем к некоторым проблемам математики. И к этому исповеданию веры я хотел бы добавить мое ничем не поколебленное убеждение в том, что после музыки и живописи наука представляет собой самое великое, самое прекрасное и самое просветляющее достижение человеческого духа (spirit). Я не приемлю столь шумную в наши дни интеллектуальную моду, стремящуюся очернить науку, и я восхищаюсь замечательными результатами современных биологов и биохимиков, которые благодаря медицине стали доступными для страдальцев на всей нашей прекрасной Земле.

Нет спора — наука страдает от способности человека ошибаться не мень­ше, чем любой другой вид человеческой деятельности. Даже если мы делаем все, что в наших силах, чтобы обнаружить собственные ошибки, наши ре­зультаты не могут быть достоверными и они даже могут не быть истинными. Однако мы можем учиться на наших ошибках: великие ученые показали нам, как превращать нашу погрешимость в объективно проверяемое предположи­тельное (conjectural) знание. И сегодня они продолжают демонстрировать нам, как это делается.

Все сказанное до сих пор было попыткой представить себя вам как пре­данного поклонника (lover) науки, полного величайшего восхищения перед ее замечательными и зачастую истинными результатами, хотя и не считающего их несомненными (certain). Результаты науки остаются гипотезами, которые могут быть хорошо проверены (tested), но не могут быть неопровержимо установлены (established): нельзя показать, что они истинны. Конечно, они могут быть истинными, но даже если они и не окажутся истинными, они все равно остаются великолепными гипотезами, открывающими путь к новым, еще лучшим гипотезам.

Наши теории, наши гипотезы — это наши рискованные пробы. Бес­спорно, большая часть их оказывается ошибочной: в ходе наших проверок может обнаружиться их ложность. Если некоторую теорию мы не можем опровергнуть даже с помощью самых суровых испытаний, мы надеемся, что она истинна. И такие теории действительно могут быть истинными, однако дальнейшие испытания могут все-таки продемонстрировать их ложность — фальсифицировать их.

Этот метод смелого, основанного на риске теоретизирования, результаты которого затем подвергаются суровому испытанию, есть метод самой жизни, с помощью которого она развивается к все более высоким формам: это метод проб и выявления и устранения ошибок путем проверок. Точно так же, как жизнь завоевывает новые миры, новые земли, океан, воздух и космическое пространство, так и наука завоевывает новые миры — новые земли, океан, воздух и космос. Что мы стремимся узнать, понять? Мир, космос. Вся наука есть космология. Это попытка больше узнать о мире. Об атомах, о молекулах. О живых организмах и о загадках происхождения жизни на Земле. О происхождении мышления, человеческого разума (mind) и о том, как работает наш разум.

Это — великие задачи, которые почти невозможно решить. Вместе с тем и ученые в своих смелых попытках добились почти невозможного. Всю мою жизнь мне везло в том, что я оказывался свидетелем некоторых из этих попыток — иногда издали, иногда с более близкого расстояния, а иногда даже был и участником этих приключений, в частности, в области квантовой физики и биологии.

Теперь я перейду к моей центральной проблеме — причинности и пере­смотру всего нашего мировоззрения. Вплоть до 1927 г. физики, за небольшими исключениями, полагали, что мир подобен большим и очень точным часам. Великий французский философ, физик и физиолог Рене Декарт описывал эти часы как механическое устройство: всякая каузация есть толчок. Позднее, примерно с 1900 г., мир стали рассматривать как электрический часовой ме­ханизм, однако в обоих случаях этот механизм рассматривался как идеально точный часовой механизм. Либо колесики толкают друг друга, либо электро­магниты притягивают или отталкивают друг друга абсолютно единообразно (with absolute precision). В этом мире не было места человеческим решениям. Наше ощущение, будто мы действуем, планируем и понимаем друг друга — просто иллюзия. Мало кто из философов, за одним выдающимся исключени­ем — Чарлза Пирса, осмеливались усомниться в этой детерминистской точке зрения.

Однако, начиная с Вернера Гейзенберга, в квантовой физике в 1927 г. произошел великий поворот. Стало ясно, что процессы миниатюрного мас­штаба делают наш часовой механизм неточным: оказалось, что существуют объективные неопределенности. В физическую теорию пришлось ввести ве­роятности.

Именно здесь я оказался в решительном несогласии с Гейзенбергом и другими физиками, даже с моим героем — Альбертом Эйнштейном. Дело в том, что большинство из них приняли взгляд, согласно которому вероятности в физике связаны с недостатком нашего знания и, следовательно, с состоянием нашего ума; иными словами, они приняли субъективистскую теорию вероятностей. В противоположность этому, я считал необходимым принять объективистскую теорию. Это привело меня к целому клубку ма­тематических проблем, соблазн решить которые не отпускает меня до сегод­няшнего дня.

Математическая теория вероятностей имеет дело с такими вещами, как бросание игральных костей, подбрасывание монет или с оценкой ожидаемой продолжительности вашей жизни, например, для целей ее страхования. На­сколько вероятно, что вы проживете еще 20 лет? Здесь есть свои маленькие математические проблемы. Например, вероятность того, что вы проживете еще 20 лет, считая с сегодняшнего дня, то есть что вы будете еще живы в 2008 г., для большинства из вас возрастает с каждым прожитым вами днем или неделей, пока эта вероятность не станет 24 августа 2008 г. равной 1. Тем не менее, вероятность того, что вы проживете еще 20 лет с любого дня, следу­ющего за сегодняшним, все уменьшается и уменьшается с каждым прожитым вами днем или неделей, с каждым вашим чиханием или кашлем, и если только вы не погибнете за это время от какого-нибудь несчастного случая, нет ничего неправдоподобного в том, что эта вероятность (прожить еще 20 лет) прибли­зится к нулю за несколько лет до вашей фактической смерти. Вы, конечно, знаете, что 0 — самая низкая из всех возможных вероятностей, а 1 — самая высокая, и что 1/2 есть вероятность любого события, которое может случиться с тем же успехом, что и не случиться, например, при подбрасывании сим­метричной монеты вероятность того, что «выпадет орел», равна вероятности того, что «выпадет решка», и каждое из этих событий имеет вероятность 1/2.

Математическая теория вероятностей, как вам известно, играет важ­ную роль в квантовой физике, да, собственно говоря, во всех науках. Мне пришлось работать по крайней мере над семью различными проблемами из области теории вероятностей с тех пор, как я познакомился с этой наукой в университете. И только через несколько десятков лет я пришел к удовле­творительным и простым решениям. Одно из этих решений состоит в том, что я называю «интерпретацией вероятности как предрасположенности». Я опубликовал эту теорию впервые в 1956 г., после 35 лет исследований2.Эта теория развивалась и далее, и только в прошлом году я осознал ее космологическое значение. Я имею в виду тот факт, что мы живем в мире предрасположенностей, а также то обстоятельство, что этот факт делает наш мир и более интересным, и более уютным, чем мир, как он описывается в соответствии с предшествующим состоянием науки.

Теперь позвольте мне объяснить вкратце, что такое интерпретация вероятности как предрасположенности.

Классическая теория вероятностей воздвигла очень эффективную си­стему на следующем определении: «Вероятность события есть число благо­приятных возможностей, деленное на число всех равных возможностей». Таким образом, в классической теории речь идет о возможностях; вероят­ность события «выпадет решка» будет равна 1, деленной на 2, потому что существуют две равные возможности, и только одна из них «благоприятна» событию «решка». Другая возможность не благоприятна «решке». Аналогично, возможность выбросить четное число, меньшее 6, при бросании идеальной кости равна двойке, деленной на 6, что, конечно, равно 1/3. Потому что у кости 6 сторон и, значит, 6 равных возможностей и только две из этих возможностей, а именно стороны, помеченные 2 и 4, благоприятны событию «четное число, меньшее 6».

Однако что произойдет, если кость окажется неоднородной по весу или монета несимметричной? Тогда, согласно классической теории вероятностей, как она была развита во времена Паскаля или во времена Лапласа, мы уже не сможем сказать, что шесть возможностей кости или две возможности монеты — равные возможности. Соответственно, поскольку в данном случае нет равных возможностей, мы просто не можем говорить о вероятностях в классическом числовом смысле.

Разумеется, Паскаль знал, что фальшивые кости были придуманы для то­го, чтобы жульничать в игре. Собственно говоря, все знают, что если вы вста­вите в деревянную кость маленький кусочек свинца, скажем, ближе к стороне с числом 6, это число будет выпадать не так часто, как для правильной ко­сти, а число, стоящее на противоположной стороне, будет выпадать чаще. У нас все еще остается шесть возможностей, однако это уже не равные воз­можности, а «нагруженные», или взвешенные возможности — возможности, которые могут быть неодинаковы и степени неравенства которых, или их разные веса, могут быть оценены; возможности, которые на самом деле могут быть взвешены.

Ясно, что более общая теория вероятностей должна включать такие взве­шенные возможности. Ясно даже и то, что случаи равных возможностей могут и должны рассматриваться как частные случаи взвешенных возможностей: очевидно, что равные возможности можно рассматривать как взвешенные возможности, чьи веса в данном случае оказались равными.

Таким образом, понятие взвешенных возможностей является фундамен­тальным для более общей теории вероятностей. Оно нужно также и для более общей теории азартных игр. Однако гораздо более важно то, что оно нуж­но для всех наук — для физики, для биологии и для таких проблем, как определение вероятности прожить еще определенное количество лет. Все эти случаи, конечно, существенно отличаются друг от друга и являются го­раздо более общими, чем азартная игра с применением строго однородных и симметричных костей, монет или рулеточных колес.

Однако с этим обобщением не связано никаких непреодолимых трудно­стей: легко видеть, что и при отсутствии равных возможностей мы все-таки иногда можем сказать, что некоторые возможности и вероятности больше, весомее, чем другие, как в случае с «нагруженной» костью.

Главная проблема, возникающая при этом, состоит в следующем: суще­ствует ли метод или инструмент, наподобие весов, который может помочь нам определить фактический вес взвешенных возможностей? Существует ли метод, позволяющий нам приписывать числовые значение неравным возмож­ностям?

Ответ очевиден: да, существует, и это — статистический метод; да, мы можем это сделать, если, как в случае бросания костей, можем повторять си­туацию, порождающую рассматриваемые вероятностные события, или если, как в случае ясной погоды или дождя, рассматриваемые события повторяются сами, без нашего вмешательства. Если число таких повторений достаточно велико, мы можем использовать статистику как метод взвешивания возмож­ностей, измерения их весов. Выразим это более ясно: большая или меньшая частота наступления событий может использоваться как проверка того, действительно ли гипотетически приписанный нами вес является адекватной гипотезой. Грубо говоря, мы принимаем частоту наступления события за меру веса соответствующей возможности, утверждая, например, что вероятность дождливого воскресенья в Брайтоне в июне равна 1/5, если и только если бы­ло установлено, что в течение многих лет в среднем дождь в июне шел в один воскресный день из пяти. Таким образом, мы используем статистические средние для оценки различных весов различных возможностей.

Все это, мне кажется, просто и ясно, однако самое важное начинается только сейчас.



  1. Если то, что я сказал, верно, то есть если мы можем измерить вес возможности «выпала двойка» при бросании некоторой нагруженной кости и обнаружим, что он равен всего лишь 0,15 вместо 0,1666=1/6, то значит структуре бросаний этой (или достаточно похожей на нее) кости внутренне присуща тенденция, или предрасположенность, реализовать событие «выпала двойка», более слабая, чем аналогичная тенденция в случае симметричной кости. Таким образом, мой первый тезис состоит в том, что тенденция, или предрасположенность, реализовать некоторое событие, вообще говоря, заложена в каждую возможность и в каждое отдельное бросание кости и что мы можем оценить меру этой тенденции, или предрасположенности, апеллируя к относительной частоте фактиче­ской его реализации при большом числе бросаний, другими словами — выяснив, как часто фактически наступает рассматриваемое событие.

  2. Таким образом, вместо того, чтобы говорить о возможности наступления некоторого события, мы можем говорить точнее о внутренне присущей предрасположенности порождать при повторении определенное стати­стическое среднее.

  3. Отсюда следует, что при дальнейшем повторении — при повторении повторений статистические данные в свою очередь обнаруживают тен­денцию к устойчивости при условии, что все релевантные условия остаются устойчивыми.

  4. Аналогично тому, как мы объясняем тенденцию, или предрасположен­ность, магнитной стрелки поворачиваться (из любой исходной пози­ции) на север (а) ее внутренней структурой, (б) невидимым силовым полем, которое влечет за собой наша планета, (в) трением и т.д., ко­роче говоря, инвариантными аспектами физической ситуации, точно так же мы объясняем тенденцию, или предрасположенность, некото­рой последовательности бросаний кости производить (исходя из лю­бой начальной последовательности) устойчивые статистические частоты: (а) внутренней структурой кости, (б) невидимым силовым полем, ко­торое влечет за собой наша планета, (в) трением и т.д., короче го­воря, инвариантными аспектами физической ситуации: полем предрасположенностей, влияющим на каждый отдельный бросок кости.

Тенденция статистических средних оставаться устойчивыми, если устой­чивыми остаются условия, — одно из самых удивительных свойств нашей Вселенной. Я утверждаю, что его может объяснить только моя теория предрасположенностей, согласно которой существуют взвешенные возможности, представляющие собой не просто возможности, а тенденции, или предрас­положенности, реализовать себя, внутренне присущие всем возможностям в разной степени, в чем-то подобные силам, удерживающим статистические данные в устойчивом состоянии.

Это и есть объективная интерпретация теории вероятностей. Предпо­лагается, что предрасположенности — не просто возможности, а физические реальности. Они так же реальны, как силы или силовые поля. И наобо­рот: силы — это предрасположенности, а именно — предрасположенности приводить тела в движение. Силы — это предрасположенности ускорять, а силовые поля — это предрасположенности, распределенные по некоторой области пространства и, возможно, непрерывно меняющиеся в этой области (подобно тому, как меняются расстояния от некоторого заданного источни­ка). Силовые поля — это поля предрасположенностей. Они реальны, они существуют.






Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница