Курса. Основные этапы развития русской философии. Источники по истории русской религиозной философии



страница8/21
Дата21.02.2018
Размер1.58 Mb.
ТипЛекция
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   21

Литература


Основным пособием для занятий будет «Пути русского богословия» прот. Георгия Флоровского. В библиотеке есть стипендиатский отчет Ивана Свиридова с одноименным названием – это сокращенный тезисный пересказ книги о. Георгия на 390 стр., также им был составлен тематический указатель к книге.

Из дополнительных пособий, доступных для нас, следует назвать:



  1. «История русской философии» прот. Василия Зеньковского в 2-х томах – обстоятельнейший и подробный труд, но несколько сухой и поэтому тяжеловатый для восприятия.

  2. «История русской философии» Н.О.Лосского – краткий обзор, но некоторые философы опущены вообще

  3. «Очерки по истории русской философии» С.А.Левицкого – лучшее дополнение к «Путям».

  4. «Очерк развития русской философии» Густава Густавовича Шпета охватывает ранний период до середины XVIII в.

  5. «Очерк истории русской философии» Радлова Э.Л. – одна из первых работ по анализу русс. Фил.

  6. «Введение в русскую религиозную философию» Л.И.Василенко – конспект лекций ПСТБИ. Основное внимание посвящено анализу творчества Вл. Соловьева, полностью отсутствует материал по начальным периодам и некоторым философам.

  7. «Русская идея: основные проблемы русской мысли XIX – начала XX в.» Н.А.Бердяева. В книге дается обзор отдельных проблем в русской мысли, однако предполагается уже состоявшееся знакомство с мыслителями.

  8. Сборник «Русская религиозно-философская мысль ХХ века» под ред. Н.П.Полторацкого. Машинопись. Прекрасный дополнительный материал, перевод малоизвестных статей разных мыслителей о восприятии русской философии за рубежом, а также по разным персоналиям.

  9. «Русские мыслители и Европа: критика европейской культуры у русских мыслителей» прот. Василия Зеньковского – своеобразное дополнение к его «Истории».

  10. «Лекции по истории русской философии» А.Ф.Замалеева – учебное пособие для ВУЗа. Своеобразная постсоветская попытка дать «объективный» взгляд – «свободный» от любой идеологии – хоть коммунистической, хоть православной. Не очень приятное исследование человека, которому как будто совершенно безразличен предмет исследования.

Для нас наибольший интерес будут представлять те философы, которые жили в близкое к нам время, которые будучи воспитаны в старой России, и пережив революционное лихолетье, смогли дать свое личностное осмысление прежним проблемам.


Лекция 2. Религиозная мысль в Московской Руси.

«Период молчания»

До XVIII в. в России не было никаких самостоятельных религиозно-философских произведений, однако нельзя говорить о том, что появления русской философии было неожиданных и ничем не предварялось. Философия в Древней Руси существовала в виде образа мышления, а не в виде науки. Философия как наука, т.е. как систематизированное знание о сущностных проблемах бытия мира и возможностях человеческого познания, в России появилась довольно поздно - только в XVIII столетии.

«В истории русской мысли есть много загадочного и непонятного. И прежде всего, что означает это вековое, слишком долгое и затяжное русское молчание? Как объяснить это позднее и запоздалое пробуждение русской мысли?» - так начинает свою книгу прот. Георгий Флоровский31. Некоторые мыслители, напр., П.Я.Чаадаев, считали это «вековое молчание» признаком полного выпадения России из процесса «всемирного воспитания человеческого рода»32. Но так ли это? Если смотреть с точки зрения западного человека, то, конечно, Россия не вписывалась в «процесс европейского воспитания».

«Невегласие» - так называет этот период Г.Шпет в «Очерке развития русской философии». (В.Даль: Невеглас - невежда, неученый, несведущий; невежа, неуч. Невегласие ср. невежество, незнание дела, неученость и пр. Невежда, неученый, необразованный учением, книжным знанием, непросвещенный; человек невежественный, темный, природный, хотя, может быть, умный и доброжелательный; Книжники свое, а невежды свое. Нельзя требовать с невежды познаний). Один иностранец, побывавший на Руси во время Смуты, характеризовал русский народ двумя словами: благочестивый и невежественный: «Таково невежество русского народа, что не найдется и трети, которая знала бы Отче наш и Верую во единого. Можно сказать, что невежество народа есть мать его благочестия; он ненавидит науки и особенно язык латинский; не знает ни школ, ни университетов. Одни священники наставляют юношество чтению и письму, чем немногие, впрочем, занимаются» (Маржерет»33.

В отличие от Запада, где христианская цивилизация во многом стала продолжателем античных достижений и традиций, на Руси ситуация была двойственной: с одной стороны, политическая независимость от Византии, с другой – полная церковная зависимость, от которой Россия старалась скорее освободиться. «Наша вера не греческая, а русская, христианская» - говорит Иоанн IV-й папскому легату34. Г.Шпет считает, что «фатальным» фактом для «векового молчания» России была языковая изолированность, причина которой лежала в том, что на Руси греческий язык не стал языком богослужебным35. С другой стороны, Россия была наследницей византийского настороженного отношения к Западу, особенно обострившегося после Флорентийской унии (1439).



Постижение Божественного замысла в России основывалось и на интуитивном знании. Так, рациональное философское знание - проблемы начал мироздания, логика, как наука о мышлении, теория познания, т.е. все то, что стояло на первом плане у античных и западноевропейских мыслителей, - для древнерусских любомудров чаще всего имело вторичное значение. Иначе говоря, чисто рациональное знание интересовало отечественных мыслителей в достаточно малой степени. Поэтому древнерусские книжники не разрабатывали развернутые, многоуровневые философские системы, такие, как у Аристотеля или Платона, Фомы Аквинского или Рене Декарта. В России самостоятельные философские системы вообще появились только в конце XIX - начале ХХ вв.
«Период молчания был периодом накопления духовных сил, а вовсе не дремоты духовной» 36. Прот. Василий Зеньковский акцентирует внимание на удивительном взлете русской иконописи XIV – XV в., которая восходя корнями к византийской традиции, была в то же время достаточно самобытной. В иконописи «получает свое выражение чрезвычайная обращенность русского духа к красоте – но не отрешенной, не идеальной, но исторически-конкретной»37. Древнерусская икона – яркое свидетельство того, что на Руси умозрение уже было – но не в слове, а в образе – в иконе: «умозрение в красках» - это не метафора. «Были удивительные духовные прозрения, но эта мудрость была нема, бессловесна. Лик Христа был воспринят в своем наиболее чистом виде, но русский Логос немотствовал. Историки не раз ломали себе голову над загадкой древнерусского сфинкса, исполненного мудрости, но косноязычного на ее выражение»38. «В грязном и бедном Париже ΧΙΙΙ в. гремели битвы схоластиков, а в золотом Киеве, сиявшем мозаиками своих храмов, - ничего, кроме иноков, слагавших летописи и патерики»39. Г. Шпет пишет: «Если бы историк западной средневековой мысли обратился к русскому средневековью, он был бы поражен полным отсутствием нужд и интересов в теоретическом обосновании или анализе веры и вероучения»40.

Религиозно-философское творчество в период X - XVII вв. выражалось чаще всего в символах. Символическое мышление, прежде всего, конечно же, христианское символическое мышление, вообще занимало доминирующее положение в это время. При этом русские книжники основывались на Священном Писании и Священном Предании, и, мыслили в соответствующих символических формах. Более того, осмысление исторических событий, произошедших, происходящих или ожидаемых, самоосознание во всемирно-историческом процессе, осознание и тем самым создание своей государственности, - все это совершались на Руси через символы и в символах".

Русская икона свидетельствует о сложности, глубине и изяществе духовного опыта. «Иконопочитание… было формой богомыслия, в котором эстетический момент тонул в «восхищении ума»… Здесь интуитивно усваивается то, что в раздельном мышлении можно выразить так: все вещественное служит средством выражения высшей истины, высшей красоты… Мы имеем здесь ((В иконе мы имеем)) дело с мистическим реализмом, который признает всю действительность эмпирической реальности, но видит за ней иную реальность; обе сферы бытия действительно, но иерархически неравноценны; эмпирическое бытие держится только благодаря «причастию» к мистической реальности»41. В то же самое время русский человек избегал смешения или разделения этих двух реальностей – духовной и эмпирической; отсюда проистекает отсутствие на Руси духовных опытов, подобных западным (стигматы, культ Сердца Иисуса, и т.д.), неприятие церковной скульптуры (хотя нет никаких канонических запретов), отказ от инструментальной музыки в богослужении. «Все, что могло бы дать хотя бы небольшой перевес материальному началу ( т.е. послужить недолжному смешению их) , воспринималось уже как огрубление духовного бытия»42.

С другой стороны, на Руси византийское христианство воспринимали в целостном завершенном виде: к тому времени в Византии все догматические споры были завершены, и поэтому не подлежали анализу и критике43. «В Древней Руси развился истинный религиозный инстинкт, предохранявший от ересей иногда лучше ученых аргументов западных схоластиков»44.

Известно, что центрами религиозной и культурной жизни на Руси были монастыри, откуда идеи аскетизма получали самое широкое распространение. Однако было бы глубоко ошибочным считать, что центром религиозного сознания русского человека было отвержение от мира или крайний аскетизм. Напротив, «русский аскетизм восходит не к отвержению мира, не к презрению к плоти, а совсем к другому – к тому яркому видению небесной правды и красоты, которое своим сиянием делает неотразимо ясной неправду, царящую в мире, и тем зовет нас к освобождению от плена миру. В основе аскетизма лежит не негативный, а положительный момент: он есть средство и путь к преображению и освящению мира»45. Поэтому русскому человеку было свойственно «восприятие мира в лучах пасхальных переживаний», тесно связанное с «верой в преображение жизни силой Божьей»46. Вот почему на Руси Пасха (а не Рождество, как на Западе) так праздновалась, как нигде – даже на православном Востоке. Итак, еще одна черта –широко распространенный аскетизм, в центре которого – радостное видение Воскресения, а не страдания.

Еще одна черта, которую нельзя обойти вниманием – русский максимализм, «природная» особенность русской души.

Особое место в русской жизни, гораздо большее, нежели в Византии, имели юродивые, как считает прот. Василий Зеньковский. Юродство совершенно не истерично, но, напротив, трезвенно, оно есть «выражение того, что в сочетании божественного и человеческого, небесного и земного не должно никогда склонять небесное перед земным»47.

Поскольку общие принципы христианства считались на Руси незыблемыми, то ум работал прежде всего над вопросами конкретного воплощения христианства в личной и общественной жизни. Если в личной жизни осуществление христианства связывалось с идеей Страшного Суда и воздаяния, то в общественной – с «тайной государственной власти», которая воспринималась как точка приложения Промысла Божия в истории. Идея теократии в России развивается не по пути примата духовной власти над светской, а по пути «усвоения государственной власти священной миссии … - Церковь сама шла навстречу государству, чтобы внести в него благодатную силу освящения»48.



Еще одна особенность религиозно-философского творчества в X - XVII вв. - отсутствие традиционных, например, для Запада, объемных религиозно-философских трактатов. Зато большинство религиозно-философских сочинений в Древней Руси создавались в форме литературно-художественных или публицистических произведений - "слов", поучений, посланий, сказаний, притч, повестей и т.д. Подобная форма изложения позволяла древнерусским любомудрам сочетать глубину мысли с образностью и художественностью повествования.

Главная тема, которая волновала древнерусских мыслителей - это тема постижения смысла жизни человека и человечества. Еще на заре рождения философии как науки, в VI в. до н.э. древнегреческий философ Фалес Милетский сформулировал вопрос, оставшийся до сих пор главным для западноевропейской философской мысли - "Что есть всё?" . сама направленность на познание ИСХОДНЫХ ПРИЧИН, НАЧАЛА ВСЕГО, и стремление, уже на базе этого знания, разобраться во всех проблемах настоящего, логически просчитать варианты будущего - главная черта западноевропейской философии. Для древнерусских мыслителейстоял главный и единственный вопрос, волновавший отечественных любомудров - ЗАЧЕМ ЕСТЬ ВСЁ? Можно его развить - ЗАЧЕМ есть мир? ЗАЧЕМ есть человек? ЗАЧЕМ есть природа? Иначе говоря, искался СМЫСЛ существования природы, общества и человека, и ЦЕЛЬ их существования, а не причины их возникновения. Познание КОНЕЧНОГО ИТОГА человеческой жизни - это познание Божественного замысла. Поэтому, познание НАЧАЛ не нужно - НАЧАЛО известно по Библии. еще одна тема - тема познания Бога. значительную роль в древнерусской философии играла мистика. Для русских православных мыслителей, например, было просто неприемлемо рационализированное понимание христианского вероучения, столь характерное для католицизма и протестантизма. Тема сохранения истинной веры - тоже имела важнейшее значение в русской религиозно-философской мысли X - XVII вв. Вопросы о том, как избежать греха и как спастись (т.е. заслужить воскрешение и вечное спасение после смерти) занимали самое серьезное место в размышлениях древнерусских любомудров. Как писалось в одной рукописи XVII века: "И се есть истинный философ, иже кто душу свою спасет от вечныя муки. И се есть чюдный мудрец, иже кто свободиться от сетеи бесовских, сему лепо ревновати".

Сущность личности человека осмысливалась также в религиозно-философском духе. Нравственные заповеди, заложенные Господом в сердце, считались источником цельности человека. Все остальные человеческие свойства, в том числе и разум, - воспринимались как продолжение его нравственной, божественной сущности.

Символ сердца, как вместилища Божией благодати, возникает еще в "Поучении" Владимира Мономаха в XII веке и красной нитью проходит через всю историю древнерусской религиозной философии. А в XVI веке Максим Грек писал о необходимости цельности духовной жизни человека, а эта цельность, живущая в человеческом сердце, достижима только тогда, когда человек исповедует любовь, причем ту любовь, которая "превыше всего" - искреннюю христианскую любовь к Богу и ближнему. "Сердечность", как главная и основная составляющая цельной человеческой личности проповедовалась и в русском "старчестве".

Религиозно-философской базой всех этих изменений стало "грекофильство" - идейное направление, известное в России еще с 20-х годов XVII в. В основе "грекофильства" лежали представления о том, что истинным православием может считаться только греческое православие. Традиционное же русское православие, слишком далеко отошедшее от общепринятых канонов, требует серьезного исправления. Поэтому ориентиром было избрано греко-византийское духовное и культурное наследие. Наиболее яркие представители "грекофильства" - Епифаний Славинецкий, Арсений Грек, Евфимий Чудовский, Афанасий Холмогорский, патриарх Иоаким.
И, наконец, еще одна важнейшая тема, которая проходит через всю историю древнерусской философии - тема России. Эта тема, напрямую и глубоко связанная с православной эсхатологией, была главной историософской проблемой в древнерусской мысли. Какое место в общечеловеческой истории занимает Россия? В чем смысл существования России на земле? Может ли Россия погибнуть или она достойна спасения?
Наши недостатки – продолжение наших достоинств. Из поисков гармонии между земным и небесным, как считает прот. Василий Зеньковский, родилось пленение русского сознания утопией священного смысла царской власти и идея Москвы – Третьего Рима. «Это был некий удивительный миф, выраставший из потребности сочетать небесное и земное, божественное и человеческое в конкретной реальности»49. Главная прелесть, на которую и поддался русский человек, состояла именно в возможности достичь этой гармонии здесь и сейчас, а не в Царствии Божием.

Характерной чертой пробуждения русской религиозной философии, как считает прот. Василий Зеньковский, было то, что отделение философии от собственно религиозного сознания происходило совершенно иначе, нежели на Западе: «секуляризация» философии, во-первых, произошла значительно позднее, во-вторых, она не носила характера противопоставления или даже борьбы с Церковью, как это было в Европе50. «Христианство пришло в Россию не только как религия, но и как мировоззрение, во всем объеме его содержания, охватывающего самые различные темы»51.

Идея «Москва – Третий Рим»

Прот. Василий Зеньковский обращает внимание на то, что историософская концепция монаха Филофея, развитая в конце XV в., уже непосредственно вводит нас в философскую область. О себе Филофей говорит так: «Аз – сельский человек, учился буквам, а еллинских борзостей не текох, а риторских астроном не читах, ни с мудрыми философы в беседе не бывал, - учюся книгам благодатнаго закона, аще бы мощно моя грешная душа очистити от греха»52.

Эсхатологические чаяния, связанные с 1492 г., привели историософскую мысль в тупик. Выход был найден в мысли о том, что «конечные судьбы мира связаны лишь с тем, что совершается в христианских народах»53, причем народах «избранных» и «исторических». В это же время, в связи с падением Византии, утверждается идея о «странствующем царстве», которая в сочетании с эсхатологической напряженностью и дала теорию «Москва – третий Рим: два Рима падоша, а третий – стоит, а четвертому не быти». Именно в XVI в. впервые появляется учение о «святой Руси» и о ее «всечеловеческом» призвании54, в которой фигура царя имеет едва ли не важнейшее значение.

Теоретиками священного служения царской власти были прп. Иосиф Волоцкий, старец Филофей, свт. Макарий митр. Московский, который идею цезарепапизма (учения о царской власти как форме церковного служения) выразил следующей формулой: «Тебя, государь, Бог, вместо Себя, избрал на земле и на престол вознес, поручив тебе милость и жизнь всего великого Православия»55. Единственное объяснение такому возвеличению царской власти, как считает прот. Василий Зеньковский, можно найти лишь в «мистическом понимании истории» 56: в царе, помазанном Церковью на царство, «уже преодолевается противопоставление кесарева начала и воли Божией»57, и Церковь воспринимает Царя уже как явление внутри себя – подтверждение этому принцип «печалования» Церкви перед царем.

Примечательно, что задача Москвы – третьего Рима заключалась не в том, чтобы продолжить и сохранить непрерывность Византийских традиций, но в том, чтобы заменить или как-то повторить Византию, - построить новый Рим взамен прежнего, павшего и падшего, на убылом месте»58. Отсюда и начинается «сужение православного кругозора» 59, настороженность к грекам, «под агарянами ходящих», вскоре перешедшая в полный разрыв с греческой традицией: «постепенно и довольно быстро не только падает авторитет Византии, но и угасает самый интерес к Византии»60. В то же время брак Иоанна III с Софьей Палеолог «разодрал завесу между Европою и нами» (Карамзин) 61 – вызываются итальянские мастера, перестраивается Кремль, возводятся дворцы и соборы. «Есть все основания считать Иванна III западником», - пишет прот. Георгий Флоровский, «еще более Василия III, сына «чародеицы греческой» (так называет Софию Курбский)»62

Спор нестяжателей

Следующая веха на пути развития русской религиозной мысли – спор «осифлян» и «нестяжателей». Этот спор – «о самых началах и пределах христианской жизни и делания… Главная трудность истолкования в том, что здесь сталкиваются две правды»63.

Иосиф защищает церковные имущества во имя социального служения Церкви – своего рода «хождения в народ»: как Царь служит делу Церкви, так и Церковь служит государству. Главная опасность здесь – перенапряженность социального внимания, и, как следствие этого – духовный минимализм.

Линию нестяжателей прот. Георгий Флоровский возводит еще к митр. из сербов Киприану (Киевск. митр. с 1375), любителю книжности и полному нестяжателю, во время которого было установлено празднование свт. Григорию Паламе. В лице «заволжцев» «решительно преодолевается тот соблазн, который все время нависал над основным теократическим умонастроением, живущим в Церкви»64, опасностью размытия границ между миром и Церковью, обмирщения Церкви, слияния духовного и эмпирического. С точки зрения прп. Нила, не следовало слишком сближать задачи Церкви и государства: церковь должна оказывать молитвенную поддержку, но не забывать о своей мистической, а не эмпирической природе. Однако движение нестяжателей было «не только преодолением мирских пристрастий и «миролюбия», но и некоторым забвением о мире, не только в его суете, но и в его нужде и болезнях. Это было не только отречение, но и отрицание»65.

«Разногласие между осифлянством и заволжским движением можно свести к такому противопоставлению: завоевание мира на путях внешней работы в нем или преодоление мира чрез преображение и воспитание нового человека, чрез становление новой личности»66. Второй путь является путем культурного творчества, однако победил первый путь – путь «осифлян». «Победа иосифлян явилась предпосылкой позднейшего раскола, основанного на противопоставлении «русского» православия «греческому»»67.

Заволжское движение подготавливало в своей среде дальнейшее пробуждение богословского сознания. Хотя творения прп. Нила и нельзя назвать своеобразными, однако в лице преподобного Нила оживает святоотеческая традиция.

Жидовствующие

Следующий значимый шаг в развитии отечественной богословской мысли связан с появлением в последней трети XV века ереси жидовствующих. Привезенные жидовином Схарией переводы еврейской Библии, Маймонида, Аль-Газали, а также астрологических книг, произвели брожение умов в простых русских людях, неискушенных богословской полемикой… «Ныне и в домех, и на путех, и на торжищех, иноци и мирстии вси сонмятся, вси о вере пытают», - пишет прп. Иосиф Волоцкий. Жидовствующие отрицали прообразовательный смысл пророчеств Ветхого Завета, в целом предпочитая Ветхий Завет Новому. Они не находили библейских подтверждений Св. Троице, отвергали воплощение и воскресение Сына Божия, не чтили икон, не почитали святых угодников Божиих, не признавали Евхаристии, праздновали пасху по иудейскому календарю, не соблюдали поста в среду и пятницу, отвергали монашество, особое внимание уделяли астрологии.

Ересь представляла собой тем большую опасность, что распространялась тайно и первоначально в нее были вовлечены близкие к княжескому двору, а также влиятельные духовные лица. Характерно, что ересь пришла с западных областей – из Киева в Новгород пришел Схария, а язык переводов был южнорусский. Прозападная ориентация великокняжеского двора позволяет понять, почему у них не сработал «религиозный инстинкт», который прежде не позволял на Руси появляться лжеучениям.

С опровержением нового лжеучения выступил свят. Геннадий Новгородский. Он не только написал различные послания в связи с новой ересью, но и стал главным вдохновителем создания первого полного славянского перевода библейских книг – «Геннадиевской Библии», которая стала «сдвигом славянской Библии с греческого русла в латинское»68. При святителе ведется активный перевод с латинского и других книг, среди которых были и произведения в защиту церковных имуществ, превосходства духовной власти над светской и т.п., новая пасхалия выписывается также из Рима. Все это свидетельствовало о том, что латинское становилось гораздо ближе, нежели греческое. По его просьбе прп. Иосифом Волоцким был составлен “Просветитель” (ок. 1493 – 1515). Известна позиция, какую заняли «осифляне» по отношению к еретикам: еретика проще сжечь, чем спорить с ним: где гарантии, что в споре он тебя самого в ересь не увлечет?…
Дело Висковатого

В XVI в. происходит «перелом в русской иконописи» : «иератический реализм» вытесняется «декоративным символизмом», зачастую питаемым «возбужденным религиозным воображением"69. «Решительное преобладание символизма означало распад иконного письма. Икона становится слишком литературной, начинает изображать скорее идеи, чем лики; сама религиозная идея слишком часто тонет, теряется и расплывается в художественной хитрости и узорочьи форм… многое приходить со славянского юга… но поверх ложится … влияние западных гравюр»70. Поэтому сомнения Висковатого носят отпечаток активной работы богословско-философской мысли. На его вопросы ответов не было.



Стоглавый собор прот. Георгий Флоровский характеризует как «встречу Византийской традиции и усиливающегося Западного влияния. Парадоксальным образом, побеждает это «западничество», но под знаком «старины» и «собирания»…»71.

«Отрыв от греков и соблазн бытом, - вот культурный и религиозно-психологический итог XVI-го века»72. «Бытовой» или социальный идеал осифлян уже не оставлял места для созерцательного делания.


Раскол

«В XVII в. бес благочестия расколол Русскую Церковь. Бес восторжествовал, ибо не был во время распознан: ослабло и померкло веросознание, делание о Христе закоснело в обряде. А вражий сын куда как благочестив – и крестится истово, и поклоны кладет по писанному, а паче всего преуспевает в учительстве»73. Основная стихия раскола была, конечно, не обрядовость, а две разных идеологических линии в активном осуществлении веры в своей жизни русскими людьми. «Для старообрядчества решался не местный, не провинциальный вопрос, а вопрос всей мировой истории»74 – и потому настолько главной стала тема Антихриста. Идея теократии еврейского народа переплетается со старообрядчеством даже во внешней стороне: «яркое отделение чистого от поганого у старообрядцев имеет прецедент только в древнем Израиле» (Карташов)75. Поэтому в старообрядчестве – «тупик утопии, тупик мечты о «священном царстве»» 76: «русский народ увидел в христианстве откровение о пришествии Спасителя на землю и о создании силою церковного благочестия, вместо этого грешного, нечистого мира, другого, сплошь святого» (Карташов)77. «В старообрядчестве… русское церковное сознание дорого платило за свою мечту, за утопическое понимание теократической идеи христианства… В старообрядчестве от Православия отходила в сторону не самая теократическая идея, а соблазн «натурализма», т.е. отождествления «природного» исторического порядка, хотя и освящаемого Церковью, но не святого, с мистическим порядком Царства Божия. По существу, со старообрядчеством отходила в сторону и утопия «святой Руси», понимаемой как уже воплощенная в историю реальность. Для православия остался дорог теократический замысел, но лишь как идеал, как видение грядущего преображения, - и эта историческая позиция восстанавливала в церковном сознании правильное соотношение мистического существа Церкви и ее исторического бытия»78.

Прот. Василий Зеньковский считает, что раскол, отделив от Церкви большую группу консервативно мыслящих людей, парадоксальным образом «освободил творческие силы в русской Церкви: в XVIII в. мы замечаем настоящее возрождение церковного духа»79.

Лекция 3. Духовные писатели XI - XVI века



Литература:

Громов М.Н., Козлов Н.С. Русская философская мысль X - XVII в. М., 1990

Клибанов А. И., Реформационные движения в России в XIV - 1-й пол. XVI вв., М., 1960;

Зимин А. А., И. С. Пересветов и его современники, М., 1958.


Г. Шпет дает такую жестокую характеристику ранним произведениям русских религиозных авторов: «Уже простое обличение остатков первоначального язычества и двоеверия производит впечатление каких-то одиночных холостых выстрелов по скрывающемуся во тьме врагу или даже призраку»80. Но действительно ли все было так беспросветно в Древней Руси?

Из авторов, которые несомненно оказали воздействие на формирование русской мысли, прежде всего, следует назвать пресвитера Илариона, впоследствии митрополита Киевского (с 1051 г.), написавшего слово «О законе, Моисеом даннем, и о благодати и истине, Иисус Христом бывшим», где показывается превосходство новозаветной благодати над ветхозаветным законом, которого продолжают держаться иудеи. По своей сути, это глубокое историософское произведение: смысл мировой истории – в переходе веры от ограниченной рамками одного народа иудаизма ко всей вселенной. Проповеди Кирилла Туровского, (ок. 1130 – 1182) по праву прозванный «русским Златоустом», как и «Слово», находятся под сильным влиянием Византийской письменности. В своих речах для объяснения христианских истин святитель постоянно обращается к природным аналогиям. Главное внимание святитель Кирилл обращал на борьбу с искажениями церковного учения в среде простого народа. «Притча о человеческой душе и теле, или притча о слепце и хромце» - философская притча, в которой слепец – аллегория души, а хромец – тела. Договорившись вместе, они расхищают виноградник, который обязаны были стеречь. Виноградник – это «символ благоустроенного человеческого бытия, ограждаемого твердыми нравственными заповедями. Хозяин виноградника – Творец»81. Известны его слова: «Повесть о белоризце и мнишестве, или повесть о беспечном царе и его мудром советнике», «Сказание об иноческом чине», «Слово на Фомину неделю», «Слово о премудрости», «Слово и пхвала святым отцам Никейского собора»82.

Еще одно имя – Климент Смолятич (митр. с 1147) – «книжник и философ», писавший «от Омира, от Аристотеля и от Платона»83. Главное сочинение - «Послание, написано Климентом митрополитом рускым Фоме Презвитеру, истолковано Афанасием мнихом» - посвящено истолкованию различных библейских символов как ответ на обвинение в увлечении философией и оставлении Священного Писания.

Характерной чертой древнерусской письменности было начетничество: древнерусские авторы писали «не от себя, но от книг»84 - самостоятельные размышления авторов почти не встречаются.

Если и не было на Руси самостоятельных творений, то переводной литературы было достаточно много. «Изборники» составлялись не только из святоотеческого наследия, но в них иногда включались и отрывки из античных философов. На Руси также имела хождение и «Диалектика» прп. Иоанна Дамаскина, первая часть его «Источника знания». Однако гораздо большей популярностью пользовался иной жанр литературы – апокрифы, которых на Руси было известно множество. В ΧΙΙΙ – XV в. на Руси появляется достаточно много апокрифических книг, пришедших главным образом из Болгарии (апокрифические сказания об Адаме, Енохе, Ламехе, патриархах, «псалмы Соломоновы», «Исаака видение», «Иакова повесть», «Хождение Богородицы по мукам», «Завет 12 патриархов» и др.). Эти произведения, многие из которых были пропитаны духом сентиментальности богомилов, быстро становились популярными. Митр. Киприаном (+1406) были переведены с греческого и дополнены списки полезных книг и запрещенных, или «отреченных». В этих списках святитель не только приводит все известные в то время подложные сочинения, но и показывает опасность чтения апокрифов для веры и благочестия необразованного народа.

Оживление связей с Константинополем и Афоном в XIV в. принесло на Русь множество творений отцов, сохранившихся в списках – Иоанна Дамаскина, Григория Богослова, Василия Великого, блж. Диадоха, Исаака Сирина, Исихия, Лествичника, Максима Исповедника, Симеона нового Богослова, Ареопагитики и др. Особо популярной на Руси была «Диоптра» Филиппа Пустынника, византийсокго автора XI в. – известно более 160 переводов на славянский. В «Диоптре» - в форме диалога Души и Плоти - философско-антропологическая концепция человека: по ней прежде всего формиловалось знание о человеке в Древней Руси. Составитель «Диоптры» пользовался не только святоотеческими творениями – он был знаком и с античной философией. Рассматриваются вопросы, касающиеся человека как венца творения, в котором гармонически сочетается плоть и дух – однако эта двойственность делает жизнь человека дуалистичной и противоречивой: тело от дольних, душа – от горних. В «Диоптре» такж разбираются классические учения о стихиях, из которых составлены «микрокосм» - мир – и «макрокосм» - человек.

Прп. Максим Грек (1470 – 1556) был своего рода «затравкой» для богословской мысли на Руси. По поводу его печальной судьбы Г.Шпет иронизирует: «…Некоторые считают, что Максим Грек послужил первым звеном, соединяющим русскую «книжность» с западною научною школою. Символично, что это «звено» было прикреплено в темнице Волоколамского монастыря»85. В его лице происходило соединение византийских, возрожденческих и древнерусских традиций. Получив прекрасное образование, юный Михаил Триволис выезжает в Северную Италию для продолжения образования. Большое значение в формировании прп. Максима сыграли проповеди Савонаролы. По поводу его кончины уже в России Максим пишет «Повесть страшну и достопамятну». Его творчество многогранно – свыше 300 произведений и переводов. Прежде всего, следует назвать «Толковую Псалтырь» - свод толкований св. отцов и богословов; «Повесть об Оригене», «Сказание о сивиллах», «Платон философ» - это переводы из византийского энциклопедического сборника «Лексикон Свиды». В сочинениях «О пришельцах философах», «Беседовании о пользе грамматики» - мысль о единстве филологии и философии. Наиболее яркие философские платонические произведения прп. Максима – «Беседа души и ума» и «Беседует ум к душе своей». «Главы поучительны начальствующим правоверно» были написаны в 1548 г. для вразумления молодого царя – своеобразная попытка ограничить самодержавную власть в период ее становления. Вокруг себя он сумел собрать небольшой круг «христианских гуманистов».

Одно из первых более или менее самостоятельных произведений было написано учеником Максима Грека Зиновием, иноком захудалого Отенского монастыря, находившегося за Новгородом (+1568), – «Истины показание к вопросившим о новом учении» (после 1566).

Ересь Матфея Башкина, появившаяся в середине XVI в., во многих положениях была схожа с ересью жидовствующих. Башкин также отрицал равенство Бога Сына Богу Отцу, отвергал Священное Предание и писания святых отцов, церковные таинства и иконопочитание, однако своими учителями еретик называл «латинников», а не иудеев. Еретические домысли проникли и в заволжские скиты, в которых были встречены с сочувствием. Последователи Башкина, Феодосий Косой и Игнатий, беглые монахи-расстриги, распространяли ересь на Волыни. В их переложении ересь обрела форму крайнего рационализма: начитавшись книг социниан, Косой выставлял разум как единственный источник познания, говорил о естественности смерти для человека, тем самым отрицая смерть как следствие грехопадения, не менее яростно, чем Башкин, выступал против всего церковного. Кроме всего прочего, Косой высказывался против почитания родителей и подчинения властям: между христианами, де мол, вовсе не подобает быть властям.

В своей книге Зиновий сначала передает то, что ему поведали о новом учении монахи старорусского Спасского монастыря, а затем дает обстоятельные ответы, его опровержения хорошо обдуманны, для аргументации он приводит обширные сведения. Рассматривает учение о четырех стихиях, соотношение ума, слова и духа, вопросы библейских толкований. Другое сочинение Зиновия, «Черноризца послание многословное», было написано в ответ на письмо православных из Литвы, смутившихся высказываниями Феодора Косого, и дополняет «Истины показание..» анализом новых вопросов, напр., о христианских храмах, о почитании Богородицы, о необходимости участия в таинствах церковных.

Зиновия иногда называют «русским схоластиком» в хорошем смысле слова – из-за преобладания рассудочной аргументации. Г.Шпет говорит о Зиновии как о «исключительно выдающемся явлении своего времени по своей «книжности», логической сноровке и богословскому сознанию»86. Зиновию принадлежат слова о том, что «наш русский язык учения философского и грамматики не имать» 87.


Каталог: text -> 14 Disk EPDS - vse seminarskie konspekty -> Uchebnye materialy
text -> А. А. Андреев Педагогика высшей школы (Новый курс) Москва, 2002 ббк 74. 00 А 49
text -> Урок по главе 2 «Развитие общества»
text -> Книги и статьи о педагогике, психологии. Труды известных педагогов. Макаренко, А. С. Педагогические сочинения
text -> На заседании Ученого Совета философского факультета
text -> Культурно-историческая концепция и проблема субъективной самоинтерпретации в современной нарративной психологии
Uchebnye materialy -> Ii. Антиномическая диалектика мистического триединства § Антиномическая диалектика П. А. Флоренского против закона тождества
Uchebnye materialy -> Догматы — основа христианской нравственности


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   21


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница