Кораблев А. А



Скачать 447.06 Kb.
страница1/6
Дата19.02.2018
Размер447.06 Kb.
  1   2   3   4   5   6

Кораблев А.А.

(Донецкий национальный университет)
РЕЧЬ ЯЗЫКА
Один знаменитый поэт в самый знаменательный момент своей жизни заявил, что, в сущности, автором его стихов, как и вообще поэзии, является язык. Никаких доводов при этом высказано не было. Предполагалось, что право на бездоказательное утверждение давало ему его имя, оно и было его доказательством, пусть единственным, зато неопровергаемым.

Имя поэта вбирает в себя целую антологию значений и смыслов, явных и неявных, прямых и подразумеваемых, угадываемых и умопостигаемых. Имя поэта эквивалентно всему его творчеству, а также его жизни и судьбе, а также времени и пространствам, в которых он жил и умирал, а также его народу, человечеству, миру. Но главное – оно выражает степень подлинности, силы и качества его поэзии, способной фокусировать на себе сотни, тысячи, а то и миллионы взглядов, откликов или отторжений. Но еще главнее – оно утверждает – или не утверждает – свою причастность – или непричастность – той сверхреальности, которая обобщенно и неопределенно именуется поэзией.

Имя поэта можно прославить искусственно, что и делается посредством многократных повторений, значимых привязок, связываний, сопоставлений, разнообразных подсветок (премиальных, опальных, скандальных и т.д.). Но известность очень скоро оборачивается своей противоположностью, если не подтверждается последующими прочтениями. Череда читающих поколений, продолжая испытывать («сердцем», «умом», «жизнью») реальную значимость прославленных имен, производит их беспристрастную ревизию, естественный отбор, разделение подлинных и мнимых величин – тех, кто обязан своим именем только своему времени, и тех, кого вела вневременная сила, «поэзия». Правда, для этого среди читателей должен быть «хоть один пиит», потому что только тот, кто хоть однажды испытал, как происходит поэзия, может отличить поэтическую речь от того, что не более чем «слова, слова, слова».

Отобранный временем литературный канон, а практически – школьная классика, - это школа вкуса, которая остается таковой, несмотря на постоянные профанации, не только ученические, но и учительские. Вкус необходим, чтобы адекватно реагировать на современную литературу, распознавая в ней то, что станет новой классикой, а что – историей, контекстом, фоном. Призыв поэта слушать в происходящем «музыку», различая ее в «шуме времени», остается неотменяемо актуальным, несмотря на консилиум оглохших экспертов, обсуждающих, не является ли шум сущностью новой музыки.

А что если отключить этот шум? Слишком громкий, беспрерывный, усиленный новейшими трансляторами и ретрансляторами, перезагружающий мозг и перегружающий память, деформирующий природную, детскую, зачаточную способность слышать неслышимое, - что если его отключить? Мы знаем, что это невозможно, но почему не попробовать? Локально, кратковременно, аварийно, в порядке эксперимента?

Именно так и поступили составители «антологии анонимных текстов» представляющей базовую часть проекта «Русская поэтическая речь – 2016» (Челябинск, 2016): 115 стихотворных подборок, соединенных в одно полифоническое целое, в полистилистическую мультипоэму, в современный лироэпос, в постклассический стихороман. Что-то вроде алхимического опыта. Значит, предполагается какой-то результат? Ожидания самые смелые: «смена вех», «новая поэтическая парадигма», «культурный взрыв» и т.д.

Ирония здесь непродуктивна. Бывали акции и менее масштабные, а времена и более нечитающие, однако же страница литературной истории все-таки переворачивалась. Значит, это не очень важно – и количество, и качество читателей. Неведение – личная проблема неведающего, но то, что должно свершаться, совершается с неизбежностью растущей травы и движущихся светил. Если есть в этом процессе какая-то новизна, то исполняется она по собственному плану, вторгаясь в предустановленный порядок и проявляясь постепенно – от смутных ожиданий и предчувствий до озарений и все более внятных реализаций, становясь музыкой, пластикой, строками, зрелищами, умозрениями, революциями и т.д. Так что всякая актуализация предстоящего, особенно начальная (поэтическая!), – познавательна, созидательна и промыслительна.

Поэтическая антология, если ее прочитывать аналитически и с осознанием, что это некие тонкие фиксации некоторого актуального инобытия, обретает дополнительное, прикладное значение, аналогичное действию сверхчувствительного прибора, показывающего на экране реакции реципиента. Многосубъектность, присущая антологии¸ и связанная с ней неизбежная субъективность, обусловленная особенностями авторских индивидуальностей, преобразуется при целостном прочтении в единый собирающий фокус и открывает возможность объективации трансперсонального мировосприятия. В отличие от научной объективности, основанной на обобщениях повторяемости, поэтическая предполагает личностные совпадения и в них иррациональное постижение той же объективной целостности, но явленной и переживаемой через частности. В этом смысле авторство – поэтическая частность, являющая не только всемирную, но и сверхмирную целостность: это канал связи, который, будучи явленным, становится доступен каждому, кто возьмет на себя «труд и творчество» быть читателем.

Анонимное авторство древнее и, пожалуй, естественнее именного. «Гомер» – имя? Скорее, логин. Фольклор – сплошная безымянность, нисколько не мешающая петь песни или рассказывать анекдоты. Да и те имена, которыми маркированы бесчисленные стихотворные сборники, много ли говорят читателю, если он не профессиональный критик?

Анонимность фиксирует читательское внимание на тексте, отсекая авторский контекст. Контекст в этом случае воспроизводится самим текстом, тематически или ассоциативно, по мере читательской эрудиции и фантазии. Текстовый контекст, даже не авторизованный, выражает жизненный и творческий опыт создателя, его культурные коды. Контекст необходим для смыслового прочтения – либо репродуктивного, смыслопроявляющего, требующего от читателя адекватности и понимания, либо творческого, смыслопорождающего, когда художественный текст – лишь стимул для собственных реализаций.

Антология анонимных авторов, чьи имена скрыты намеренно, с целью непредвзятого определения их значений и значимости, аналогична творческому конкурсу, только высшего класса, поскольку задействованные в ней авторы – не начинающие и не произвольные, а лучшие, представляющие современное состояние русской поэзии. Неучастие в этом предприятии некоторых известных поэтов понятно и объяснимо – это риск поставить на кон свою литературную репутацию и не подтвердить ее действительность. Правда, составители «РПР» не акцентируют аксиологическую ревизию как одну из целей своего проекта – она определяет особенность лишь одного из его приложений («12. N выбирает»), а основная цель задается как интеллектуально-художественная: читателю предлагается воспринимать собрание анонимных текстов как единое художественное целое, полифоническое, полистилистическое, полицентрическое и вместе с тем имеющее необходимые произведенческие архитектонико-композиционные скрепы, помогающие воспринимать эту множественность как единство. Модераторы, таким образом, берут на себя конструктивно-творческие функции собранной книги, становясь одной из инстанций ее авторства. Если, по известному определению, поэзия – это лучшие слова в лучшем порядке, то именно такова и творческая работа составителей: выбрать и расположить. Их вкусы и предпочтения являются эстетическими фильтрами и форматами, предопределяющими читательское восприятие. При всем многообразии поэтических языков и диалектов, представленных в антологии, это лишь определенный и к тому же хорошо модерированный сегмент современного стихотворчества.

Цели и задачи проекта, поставленные не императивно, а скорее вопросительно (научный эксперимент? художественный опыт? программирующее воздействие?), не впрямую распространяются на читателей, у которых могут быть свои причины прочтения. Важнее другое: стремясь определить современный поэтический мейнстрим, составители представили его зримый и даже слышимый текстовой экстракт большой (безбрежной) литературы в ее наиболее ценном (ценностном) составе, с которым теперь можно работать, извлекая из него хоть смыслы, хоть значения или хотя бы удивление и удовольствие.

Поэтическое собрание анонимов – это еще, помимо других значений, и замечательный повод испытать тезис о языке как основной инстанции авторства. Мысль не отвлекается от текста, не ищет подсказок и подспорья в стороне, а побуждается с повышенным вниманием фиксировать моменты преображения текстовой информации в нечто большее, воздействующее как-то иначе, в сравнении с обычным текстом, целостно, проникновенно, почти физиологично – до мурашек по спине или до влаги в глазах. Кому нужна чистота методологии – лучший материал трудно представить.
* * *

Два предисловия, два интеллектуальных предварения, настраивающие на серьезное прочтение, на почти рентгеновское просвечивание представленных текстов, тоже анонимны. Таким нехитрым способом они как бы отчасти преодолевают свою стилевую и фактурную инородность по отношению к образцам «поэтической речи» и утверждаются на позиции не только «вне», но и «внутри» представляемого проекта. Их анонимность кажется декларативной и декоративной, легкой разминкой и настройкой перед предстоящим чтением, потому что составители антологии не скрывают своих имен, которые к тому же хорошо известны: это поэты и культуртрегеры Виталий Кальпиди (автор проекта) и Дмитрий Кузьмин, а также издатель Марина Волкова.

Оба предисловия сразу же обозначают глобальность и глубину открывающейся в их проекте перспективы: первое – постулирует первичность и пространственное превосходство русской поэтической речи (РПР) по отношению к поэзии; второе – акцентирует «величие замысла» (ВЗ), который должен заранее представить ничтожными и несущественными все возможные замечания о несовершенствах его реализации.

Оба тезиса, по сути, являются приглашением к соучастию: во-первых, для этого не обязательно быть «поэтом» в расхожем понимании этого слова, достаточно мыслить поэтически или хотя бы стремиться к этому; во-вторых, замысел, если он настолько велик, что требует множественных и многолетних усилий, открыт для каждого, кто способен ощутить его энтелехию.

Кроме предисловий, тяжеловато обрамляющих, как на старинных картинах, некоторое пространство и как бы останавливая в нем неостановимое и всепроникающее время, имеются в книге еще и минипредисловия к каждой подборке («джинглы»), составляющие еще одну раму, промежуточную, мерцающую, формально прозаическую, но поэтическую по сути. Можно прочитывать их серьезно, сквозь иронию, парадоксальность, алогизм и прочие затруднения, доискиваясь их неявной смысловой определенности, но можно и наоборот, основное их назначение видеть в смысловых диверсиях, взрывающих слишком ветхие и слишком человеческие логические окаменелости. Вот первый джингл:
Пусть читатель этой главы убедится, что медицина нужна по большому счету для того, чтобы узнать, от чего мы умрём. А поэзия – от чего мы умерли и почему при этом до сих пор живы. (№ 1)
Не об этом ли, только иначе, говорится в обоих предисловиях? О соотношении научного и поэтического знания, о жизни и творчестве, о смерти и бессмертии. Но в них важнее не что, а как. Две фразы спрессованы так, что проступила поэзия. Простота и витиеватость соединились так, что, помимо содержательного смысла, в них выразился и другой, непосредственно в форме.

Из этих джинглов, образующих искрящееся смысловое ожерелье на корпусе поэтических текстов, составилось нечто не менее, а может, и более значимое, чем стихотворные подборки («главы»), которые и сами могут показаться рамами, презентационными стендами по отношению к этим вроде как интермедиям.


* * *

Волею составителей антология начинается строкой:


Пыль во рту летящей птицы. (№ 1)
А поскольку весь корпус текстов представлен как единое произведение, то концептуальная значимость этой строки существенно возрастает – она оказывается смысловым и стилевым камертоном для всей книги, для всей объединяющей ее поэтики.

Первое слово первой строки – «пыль» - обретает значение эквивалентности всему, что представляет собой эта поэзия – пыль бытия, что подтверждается развитием этой темы в той же первой главе:


Дом из пыли, если в нём

пыльный мальчик, над огнём

нагревая пыльный мёд,

песни пыльные поёт.


Мать из пыли. Пыль – отец.

Пыль – начало и конец.

Годовалая сестра пылью

лыбится с утра.


Всё из пыли: даже пыль,

даже клевер и ковыль,

даже пыльная тоска,

лишь икона – из песка. (№ 1)


Пыль – образ, уточним, земного бытия, субстанция земли, утонченная до мнимоподобия, повторяющая не вещи, но их поверхности. Пыль как бы самопроизвольна, возникает сама собой, словно из ниоткуда, как творчество, в ответ на человеческие усилия очистить и прояснить для взгляда и ума участки наблюдаемого мира.

Пыль – образ не только пространства, но и времени. «Пыль веков», «пыльные фолианты» – вызывают разные чувства, от ритуального благоговения до столь же ритуального небрежения, но не устраняют самих фактов оседания микрочастиц на вещах и речах, доставшихся от других времен.

Находясь в сильнейшей позиции – в слове, начинающим поэтическую антологию, которая притязает быть репрезентантом современной поэтической речи, пыль предстает поэтическим знаком времени, его знамением, эмблемой, символом, продолжая эмблематический ряд прежних литературных веков. Поэтические самоопределения Ломоносова, Державина, Пушкина, утверждавшие в русской поэзии античные представления о поэзии как нерукотворном памятнике, который долговечнее самых долговечных земных сооружений, сменились эмблематикой камня, строительного материала, подлежащего цеховой, ремесленной обработке, поэтикой духовного делания, а позже и просто «делания» («как делать стихи», «как сделана “Шинель”» и т.п.), понимаемого разными цехами хотя и по-разному, но на общей поэтической стройке. И вот – новое время, новое поэтическое самоощущение и новое, пока только пробное самоопределение: не пирамида, не камень, а пыль. Не объективная, образцовая, мистически угадываемая и архитектонически выверенная чудесная конструкция, не отдельный ее компонент, возводимый в принцип, в направление, в стиль, а элементарная субстанция, креативная множественность, метафизическая взвесь.

Это искусство не менее, а может, и более, чем прежнее, воздушно, полетно, вдохновенно, но это пыль на ветру, это частные жизни человеческие, уносимые ветром.

Нет, не ветром – летящей птицей. Не безликой силой творчества, а тоже тварной, зримой, целеустремленной. Птица символически преображает несомую ею земную пыль, прах земной, персть первоплоти, задает ей высоту и сообщает движение. Птица соединяет земное и небесное, землю и воздух, материю и дух, поэтику и поэзию.

О том, что эта птица – не просто птица, говорит пыль, которая у нее во рту. Не на перьях, не на когтях, а там, откуда должна звучать песнь. Похоже, пыль и есть ее песня – древняя и безмолвная. «Пыль во рту» - вот поэтема, которая, собственно, и делает эту строку поэтической – странноватой, но не настолько, чтобы ей не верить.


* * *

Анонимность авторов антологии условна, притом это искусственная условность, привнесенная составителями. Поэтика представленных текстов, разумеется, именная, и не в меньшей степени, чем в прежние времена. Но поэтические имена, в силу разных причин, все-таки анонимизируются, становясь частицами больших именных структур, и некоторые авторы это хорошо осознают.


мы пережили пушкина, но бродский

непокидаем чувством лебеды. (№ 4)


Пушкин «пережит»? В самом деле? Сброшен с самолета современности? Наконец-то! Но что это значит? Ямбы-хореи еще остались – значит, дело не в них. Значит, ушло что-то неформальное? Пушкинская «простота»? Уже не модна? Или, может, пушкинская «сложность»? Уже не актуальна? К чему все эти иносказания, недосказания, умолчания, когда можно сказать прямо: «мы пережили»? Но, приученные к неизжитой пушкинской «глубине», к пушкинской «тайной свободе», к пушкинской самодержавной власти смысла, усмиряющей бунты языка, мы прочитываем и в самом этом «переживании» Пушкина необходимый опыт («сын ошибок трудных»), и высший ориентир, который дает нам гений («парадоксов друг»).

Пушкину противопоставлен Бродский, оба с маленькой буквы – как высшая степень великости (не всякому имени способно стать именем нарицательным). О Бродском сказано иначе, по-бродски, непрямо, замысловато, с каким-то слегка вывернутым синтаксисом и выветривающейся семантикой, ощущенчески. Бродский еще не пережит, потому что в его стихах чувствуется наша неизжитая общая судьба, наша покинутая, но непокидаемая родина. Оттого, по-видимому, с «чувством лебеды» рифмуется в стихотворении «послечувствие беды».

Сопоставление имен уже само по себе сюжетно, особенно если это имена поэтов (тем более, если с маленькой буквы). Вот ссыльный Бродский встречается лицом к лицу с юным Есениным, оказавшись с ним в одном лубочном пространстве, которое вдруг оборачивается театральным, причем рефлективно-театральным, брехтовским, а простоватая сюжетная сценка, едва начавшись, завершается беззвучным воем, который, преображаясь, становится поэзией – воздухом и чистой мглой:
юный есенин смотрит на

паклю между брёвен

как ссыльный бродский

пока цела надежда на

явно единственную любовь

больше похожую на

пошлый поединок
на есенина смотрит в окно телёнок
или это на бродского

смотрит собачка и

он вдруг всё понимает

и начинает выть

как в пьесе брехта

беззвучно

воздухом, чистой мглой (№ 107)
Судьба поэта тем и замечательна, что, оставаясь частной, становится знаком больших и сложных величин – своего времени, своей страны, своего народа. Эти экстраполяции порой причудливы и удивительны. Тот же Бродский, например, мог бы предстать как баловень судьбы, но предстает как страдалец:
Бродского

в психушке –

заворачивали в мокрую простыню

и клали под батарею,

чтобы ткань покрепче пристала

и побольнее было отдирать… (№ 78)


Другие поэтические имена, упомянутые в безымянной антологии и превращенные из авторов в персонажей, не менее значимы: это список предпочтений и уровень прочтений, это очень специфическая коммуникация, когда поэт поэтически выражает свое представление о другом поэте, но тем самым характеризует и себя:
«Вот я опять надеваю кольцо неудачи.

Мимо окна проплывают московские дачи.

Нет, никогда мне в таких не сидеть Пастернаком,

В белых штанах не гулять по просторам с собакой». (№ 82)


Судьба и характер, а не стих и не стиль, – вот что, как оказывается, отчетливее всего облике поэта, запоминаясь какими-то знаковыми подробностями, как будто они – часть текста, а поэт – часть речи: «пейзаж остыл, и память частеречна» (№ 4)

Когда же обыгрываются стих и стиль, эксплуатируя читательское воображение и соображение, выглядит это, например, так:


цапли вестей неуменьшительных

перебрасываю через мандельштамы

рассаженные

между


цветением и цветением (№ 14)
Есть ожидание покоя,

когда приходит смерть такая –

из мандельштамовских длиннот… (№ 33)
Имена поэтов испытываются в строке, словно это верный критерий поэтичности:
в глазах и карме искорки искренко

и пью я как пригов только кока-колу

и ем я как сапгир только из мурелок

и дышу я как айги только берёзовым соком (№ 75)


Содержательность же поэтических имен в таких коллажах уже не имеет значения, становится номинальной, мало чем отличающейся от полной анонимности, их череда, привычно звуча, всуе и втуне, значит все меньше и все больше напоминает названия станций метро:
а у меня некрасовская непритязательность


Каталог: assets -> downloads
assets -> Вместе с кантом
assets -> Контрольных и других видов проверочных работ для организации рубежного, текущего контроля, итоговой аттестации выпускников
assets -> Программы нпо
assets -> Психологическая компетентность педагога в работе с детьми
assets -> Методические рекомендации по выполнению дополнительного раздела выпускных квалификационных работ по направлению «Реклама и связи с общественностью»
assets -> I. Общие положения Статья Правовой статус Устава Петуховского района Курганской области
assets -> Планы семинарских занятий по курсу «Социология» для студентов всех форм обучения
assets -> Единый государственный экзамен
assets -> Рабочая программа дисциплины дв5 Религии народов мира
downloads -> Аврелий Августин


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница