Константинов М. С. Гносеология социальных наук как политическая проблема2


Истоки европейского (научного) мышления



страница3/19
Дата01.02.2018
Размер269 Kb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19
Истоки европейского (научного) мышления. Способность человека к творчеству, а социальной системы  к изменению  есть главное методологическое затруднение социогуманитарных наук. Важное место в петровской теории занимает критика социологического актуализма, использующего методологический принцип восхождения от регулярностей поведения к структуре, «поднимаясь по лесенке уровней»: индивид – роль – ролевой набор – институт – социальное целое. Результат такого исследования – социальная данность  представляется в форме объекта, в форме «чертёжно-скелетного» исследовательского полупродукта, репрезентирующего социальную структуру, но не объясняющего происходящие изменения в самой этой структуре5. И дело не только в том, что «актуализм в социологии – теоретическое оправдание апологетики по отношению к любой социальной действительности» (95, с. 24), но и в самом «полупродукте», его неадекватности и теоретической незавершённости.

Термин М.К.Петрова «социологический актуализм» вполне сравним с термином Р.Будона «ловушка реализма». Суть будоновского (восходящего к М.Веберу и Г.Зиммелю) понятия «реализм» заключается в попытке «выдать умозрительную схему за реальность, т.е. в смешении формы и реальности или … в уподоблении "рационального" "реальному"6. …Все эти интерпретации приводят либо к прогнозам, которые впоследствии опровергаются фактами, либо к утопическим представлениям об изменении» (15, с. 266). Однако, по Будону, самое важное (на что указывал и Петров), что эти умозрительные схемы нельзя признать ложными по самой их сути: «напротив, они могут оказаться необходимыми при объяснении социального изменения. Трудности возникают лишь тогда, когда мы начинаем интерпретировать эти схемы в реалистической манере, т.е. как описывающие реальные механизмы или различия, и не видим того, что их нельзя прилагать к тому или иному частному объекту без предварительного уточнения и адаптации» (15, с. 267). «Актуализмом» и «реализмом» грешат не только социологические теории. Бихевиоризм в психологии и политологии, системные теории, «…-линейный» эволюционизм в антропологии, неоклассическая теория в экономике …  вот лишь несколько дисциплинарных направлений, которым можно вменить в вину актуализм, как его понимает М.К.Петров. По его мнению (как и по мнению Р.Будона), актуализм суть следствие подражаний общественных наук наукам естественным.

На позитивистскую ориентацию социальных наук как один из ключевых факторов их кризиса указывал также другой знаменитый социолог  Алвин Гоулднер: «…Системы сбора информации или исследовательские методы всегда предполагают существование и использование определенной системы социального контроля. Дело не только в том, что предоставляемая ими информация может использоваться системами социального контроля, но в том, что они сами по себе являются системами контроля» (32, с. 78). Смысл этого утверждения состоит в том, что социальные науки представляют людей в форме объектов, «с которыми можно обращаться и которые можно контролировать в основном таким же способом, каким другие науки контролируют свои внечеловеческие объекты» (32, с. 78). Однако А.Гоулднер идёт дальше Р.Будона, он не только констатирует факт объективизма, но и выявляет его идеологическую природу: «Если рассмотреть ее с определённой точки зрения, "методология" представляется чисто технической задачей, не имеющей отношения к идеологии; как представляется, она имеет дело только с методами получения от мира надежной информации… Однако она всегда нечто большее, ибо она обычно пронизана идеологически созвучными предпосылками относительно того, что представляет собой социальный мир, что такое социолог и какова природа их взаимоотношений» (32, с. 78).

По Петрову, актуализм социальных наук есть результат исторического развития науки, её антично-христианских корней7. Таким образом, Петров пошёл дальше Гоулднера, который широкое распространение в обществе идеи социального порядка и, соответственно, становление и развитие социологии связывает с реакцией на распространившуюся в капиталистическом обществе утилитарную культуру (32, с. 89 и сл.). По Петрову, корни кризиса социально-гуманитарных наук гораздо глубже, восходят к глубокой античности, на переходе от традиционной государственности (Микены, Кносс, Пилос) к полису. В этот период происходит радикальное изменение древнегреческих структур мышления. Слом и крушение традиционной государственности были вызваны повсеместным распространением пиратов, деятельность которых в принципе неконтролируема. Появление пиратов (в полном соответствии с теорией неожиданных последствий социальных действий К.Р.Поппера-Ф.А.Хайека) стало возможным благодаря случайному техническому изобретению пентеконтеры  пятидесятивёсельного корабля. Корабль, имеющий на борту такую большую команду, представляет собой весьма серьёзную силу, «плавающий остров», способный с военной точки зрения конкурировать и с населением греческих островов, и с государством. Более того, пираты первоначально выгодны государству, поскольку их присутствие функционально (защита побережья от набегов) оправдывают его существование. Однако равнораспределённость опасности нападений, а также лимиты традиционной государственности в вооружённых защитниках (соотношение 20 к 80 в земледельческих обществах) приводят к дисфункциональности государства в защите своих подданных. Во взаимоотношениях «пираты-побережье» государство оказывается «третьим лишним» и входит в полосу затяжного кризиса. Население, лишённое государственной защиты, было вынуждено само заботиться о своей судьбе. Оказавшись в «безгосударственном состоянии» древнегреческие земледельцы сами периодически занимаются пиратским «ремеслом». Пиратство земледельцев получает широкое распространение благодаря также наличной форме института наследования, согласно которой старший сын получает всё, а младшие сыновья вынуждены искать своей судьбы.

На палубе пиратского корабля происходит разделение на два вида деятельности: начало, программирующее в слове последующие действия (голова капитана пиратского корабля), и начало, точно исполняющее на практике программу действий (головы команды)8. Таким образом, разводятся и выделяются в особые реальности творческое начало и начало репродуктивное. Поскольку пиратский вид деятельности имеет в своей основе реакцию на высокую степень непредсказуемости окружающей среды (включающую и силы природы, и силы обороняющегося побережья), помноженной на непредсказуемость среды внутренней (возможность бунта команды), возникает установка на прогнозирование ситуации, попытки заглянуть в будущее и контролировать непредсказуемость. Наиболее успешный в решении этой задачи капитан приобретает характеристики безусловного авторитета, способного упорядочивать окружающий хаос внешней среды и взаимоотношения представителей команды. Петров неоднократно подчёркивает, что в гомеровских поэмах описаны однозначно катастрофические последствия нарушения выработанной авторитетом программы действий9. Уже здесь в имплицитной форме содержится ряд идей, которые позже будут институционализированы и положены в основу европейского мировоззрения. Среди релевантных для данной главы следующие: идея абсолютного авторитета; идея социального порядка, организованного по слову этого авторитета; исполнительски-«рабское» отношение к слову авторитета10; и, наконец, идея, которой не было ни в одной из других культур  тождество слова и бытия, т.е. способов сказуемости и форм бытия.

Последняя идея через Гераклита, элеатов, Демокрита и Платона окажется в логике экспликатора возникающей европейской культуры  Аристотеля, который сформулирует её в предельно лаконичной форме: «Сколькими способами говорится, столькими же способами означает себя бытие11» (Метафизика, 1017 а). У Аристотеля, а затем у александрийских грамматиков это означало смысловую отмеченность предложений. Постулат Аристотеля сохраняет свою значимость и сегодня, несмотря на знаменательные осложнения во время революции интеллектуалов XVII в. (логика Пор-Рояля, отказ Т.Гоббса понимать аристотелевскую логику)12. Подчеркнём: именно это есть источник интереса М.К.Петрова к языкознанию (а не наоборот)13. В осмыслении последствий истории европейского мировоззрения и его ключевых категорий для социально-гуманитарных наук концентрируется политическая значимость гносеологической проблематики.

Постулат Аристотеля радикальнейшим образом отличает европейскую цивилизацию от традиционной (и научные способы познания от ненаучных): «Изучение традиционного общества показывает, что здесь тождество лингвистического и бытийного не выдерживается: бытийное образует свою особую систему, а язык используется по основной функции средства общения для перевода знания из латентно-поведенческой в предметно-знаковую форму, используется для отчуждения знания в социокод на предмет хранения и трансляции. Из факта разносистемного существования трансляции и коммуникации вытекает целый ряд серьезнейших следствий. Если нет тождества лингвистического и бытийного, то нет и всего того, что на нем держится: логики понятий, объективной реальности взаимодействия, опытной науки и уж, естественно, философии. Внешне это отсутствие в традиционном обществе тождества лингвистического и бытийного выявляется предельно просто  сравнением мировоззренческих категориальных аппаратов. В европейской мировоззренческой системе все ключевые категории-знаки суть безличные интеграторы, взятые, как правило, из языка-системы (сущность, субъект, объект, отношение, активное, пассивное, бытие и т.п.). В традиционной мировоззренческой системе все ключевые категории-знаки суть личные различители  имена, связанные в целостность нелингвистическим отношением родства» (99, с. 199). Петров указывал: «универсальный антично-христианский миропорядок, уже в силу тождества мысли и бытия, слова и дела, оказался значительно беднее традиционного, потерял, в сущности, общение, стал миром поведения, и только поведения» (99, с. 52-53). Иначе говоря, методологический актуализм есть атрибут европейского мышления.

Петров прослеживает воплощение постулата Аристотеля в истории европейского мировоззрения. Здесь мы отметим только следующее. Замыкание форм бытия на лингвистические категории и синтаксические структуры было осуществлено в логике Аристотеля на базе флективного древнегреческого языка. Однако грамматические структуры этого языка (как и русского, немецкого и т.д.) не могли быть положены в основу науки, поскольку допускают большую вариативность в способах сказуемости и, следовательно, всякий раз требуют авторского присутствия за сказанным (Одиссея, Гомера, христианского Бога и т.д.). Поэтому следующим шагом к объективации грамматических структур, или логизации бытия, стало развитие аналитического новоанглийского языка. Особенностью этого языка является отсутствие вариативности, однозначность форм высказывания: на этом языке сказать что-то означает сказать вполне определённым образом (и никак иначе)14.

Из этого вытекает ряд важных следствий для социально-политической организации. Отношение «слово-дело» получает социальную нагрузку на палубе пиратского корабля и затем переносится на берег, в «микромонархии»  в «дома» гомеровских героев. Однако по мере усложнения социальной и политической структуры (по линии: «человек-государство», полис, союз государств, империя), чувство обозримости социального ритуала и возможности управлять дифференцированным обществом утрачивается. Отсюда, во-первых, известный пессимизм эллинского периода, и, во-вторых, поиск всезнающего авторитета, который мы видим уже у Платона: «…Чувство обозримости и целостности ритуала, каким он дан гомеровским героям на практике, чувство власти над ним и беспрекословной податливости, которое неизбежно возникало в непосредственных контактах карликовой социальности, перейдет из практической формы всесилия и произвола в теоретическую форму стремления к идеалу, что и сыграет с античными героями злую шутку. Этот переход от практики непосредственной власти в теорию, в котором над словом Одиссея и его практикой руководства появится опять-таки управляющее слово, как раз и начнет процесс движения по линии авторитетов в дурную бесконечность и соответственно попытки замкнуть эту бесконечность, указав ей абсолютное начало в форме героя, царя, бога, счетной машины» (98, с. 72).

Этот авторитет будет найден христианством в лице всезнающего, всеблагого (и т.д.) Бога. Однако Петров подчёркивает неслучайность этих поисков, их обусловленность аристотелевским постулатом и грамматическими структурами флективного языка: «Поскольку от флективной многозначности связи смысла и формы никуда не уйдешь, обязательной деталью такого социокода оказывается совечное коду разумное существо, способное прекратить левую регрессию субъект-субъектного отношения и стать субъектом "первослова", а также способное снять выбор, установить однозначный миропорядок и поддерживать его в однозначной определенности» (95, с. 199).

Каким же образом европейским социокодом был выработан ключевой концепт науки  концепт объективности, отсутствия за «словом Божьим» самого автора? Петров обращает внимание на «брюзжание» Гоббса по поводу «Категорий» Аристотеля. В частности, Гоббс пишет: «Наконец, я должен сознаться, что еще не видел сколько-нибудь заметной пользы от применения этих категорий в философии. Я думаю, что Аристотель был охвачен желанием, опираясь на свой авторитет, установить классификацию слов только потому, что не добрался до самих вещей» (31, с. 92). В этом высказывании Петров обнаруживает «столкновение аналитики и флективности в форме ворчания» (95, с. 286). В самом деле, «именно там, где Аристотель нашел структурные модели своих бытийных категорий,  в грамматике своего родного языка, Гоббс этих моделей в грамматике своего родного языка не обнаружил. …С точки зрения английской грамматики Аристотель действительно "не добрался до самих вещей"» (99, с. 185). «Двуязычие слова Божьева», которое застаёт Гоббс, приводит к ошеломляющим недоразумениям в понимании Аристотеля и к перестройке европейского мировоззрения на базе аналитического новоанглийского языка. Именно в этом Петров видит объяснение устранению Гоббсом двух причин из четырёхпричинной сущности Аристотеля (формальная, целевая, материальная и действующая причины) посредством внедрения галилеевского принципа «вселенской лени» (инерции): «Основанная на инерции, которая позволяет исключить из картины, "вынести за скобки" на правах постоянной наличную субстанциональную определенность, такая редукция предмета философии ярко проявляется в критике четырёхпричинной сущности Аристотеля, по ходу которой устраняются, переводятся в действующие причины ключевые для Аристотеля формальная и целевая причины15, одна их которых (формальная) позволяла объяснить определенность и целостность вещи, а вторая (целевая)  подключить вещь в целостность миропорядка» (99, с. 184). В результате «сотворенная по английскому слову природа была бы реальностью однозначного контактного взаимодействия, обладала бы именно теми свойствами межсубъектной определенности взаимодействия, о которых пишет Гоббс» (99, с. 186-187). То есть теперь реальность представлена как «безличная, слепо, но однозначно самоопределяющаяся, автоматически срабатывающая данность» (99, с. 188).

Таким образом возникающее научное мировоззрение реализует постулат Аристотеля на базе новоанглийского языка16. Но для того, чтобы «открывать» в природе законы, требуется бесконечно расширить глубины дисциплинарных вечностей, что было философски санкционировано Лейбницем в виде постулата17: «…Свойства вещей всегда и повсюду являются такими же, каковы они сейчас и здесь. Иными словами, природа единообразна в том, что касается сути вещей, хотя и допускает разницу степеней большего и меньшего, а также степеней совершенства» (59, с. 389). Этот постулат есть один из краеугольных камней научного мышления. Ту же мысль, например, сформулировал Дж.К.Максвелл: «События, различенные только по месту и времени, идентичны» (приводится по: 98, с. 45). Своё функциональное определение этот постулат получил в исследовательском принципе «чёрного ящика»: системы, у которых равные сигналы на входе дают равные сигналы на выходе, функционально неразличимы, т.е. идентичны; субстанциональные различия между этими системами могут не приниматься во внимание18 (см., например, 44, с. 131-137). По мнению Петрова, эти определения применимы «ко всему объему научного знания. Смысл их в том, что любой из них суть такой наблюдательный пункт, с которого видны лишь функции и совершенно неразличимы их носители» (98, с. 45).



Интересно, что Алвин Гоулднер фиксирует сравнимые мировоззренческие положения в западной социологии (с той лишь разницей, что, по Петрову, корни этого мировоззрения гораздо глубже). Социология есть реакция на утилитарную культуру, широко распространившуюся в западном обществе XVIII-XIX вв. (32, с. 89). В результате выработки европейским обществом механизмов утилизации таланта личностное «Я» оказалось невостребованным: «…Система вознаграждает и поощряет таланты и способности, которые представляются полезными, и подавляет проявление таланта и способностей, которые расцениваются как бесполезные, тем самым накладывая отпечаток на индивидуальный характер и личность» (32, с. 103). Как следствие социология приобретает функции социального контроля19: «Основной проблемой, встающей перед обществом, организованным на основе ценностей утилитаризма, является выявление "бесполезных" людей и бесполезных черт характера и контроль над ними» (32, с. 105). И даже современное признание необходимости «личностного фактора» строится на утилитарной аргументации: «Теперь признаётся, что устранение личностного момента препятствует эффективному использованию навыков; неденежные мотивы рассматриваются как воздействующие на производительность. Таким образом, в утилитаристскую оценку все более широко включаются аспекты личности и социальной структуры. Здесь система не изменила свои ценности, а только расширила круг вещей, которыми она пытается управлять с той же самой точки зрения утилитаризма» (32, с. 107). И, наконец, культура утилитаризма оказывает непосредственное влияние на теорию познания: «Утилитаризм… стимулирует рассмотрение объектов как меняющихся предметов, лишенных постоянства. Когда внимание обращают на применение вещей и их функцию, отворачиваются от их устойчивых и структурных аспектов, от их предметности. Таким образом, социальный мир объектов перемещается на периферию сознания… В этом случае объекты начинают интерпретировать в первую очередь либо как средства для достижения цели, либо как ее конечный момент, либо как опосредующие факторы. …Один из результатов культуры утилитаризма состоит в том, что сложившаяся в определенной культуре картина объектов, как социально значимого порядка реальности и ценностей, имеет тенденцию размываться, так что традиционные дефиниции объектов или представления об их локализации не имеют прежней силы воздействия на людей. Уменьшается уверенность как в реальности объектов, так и в их ценности. С одной стороны, это подразумевает бóльшую возможность дезориентировать и лишать покоя индивидов; с другой стороны, это подразумевает бóльшую свободу воспринимать и осмысливать объекты новыми, нетрадиционными и не следующими здравому смыслу способами. То и другое, по-видимому, взаимосвязано: растущая дезориентация порождает новые усилия, направленные на создание концептуальной схемы. (…) Таким образом, я утверждаю, что одна из имплицитных задач социологии в современном мире  не просто изучение общества, но его понятийное осмысление и упорядочение; то есть концептуальное конституирование социальных объектов и отображение их взаимоотношений» (32, с. 113-114). Оба аспекта (социально-политический и гносеологический) подмечены и Петровым, который много писал о функциональных определениях человека и о «природном беспокойстве» европейцев и их стремлении упорядочивать мир.

Функциональный подход к человеку приводит к тому, что сам человек и все человеческие отметки пространства, времени (неповторимости, индивидуальности и т.д.), оказываются исключёнными из предмета науки: «наука знает человека только в репродуктивных функциях, где он сила среди сил природы, частный случай среди таких же частных случаев проявления универсальных связей. …Из факта функциональной определимости всех видов репродукции возможен лишь один вывод: ни в репродукции, ни в каноне науки, рассчитанном на обновление репродукции, ни в предмете науки, как он очерчивается каноном, нет человека, нет человеческих ценностей» (98, с. 46-47).

Дистинкция познавательных установок в естественных и гуманитарных науках дала повод Э.В.Ильенкову упрекнуть М.К.Петрова в неокантианстве (см.: 98, с. 142, сн. 111, с. 174, сн. 132, с. 176, сн. 136)20. Действительно, в конце XIX в. возникают два философских направления, стремящиеся подвести под «науки о культуре» (Г.Риккерт), или «науки о духе» (В.Дильтей), свой собственный методологический фундамент, отличный от методологического фундамента естественных наук. Не вдаваясь в философские тонкости, можно сказать, что, если первое направление (философия жизни В.Дильтея, Г.Зиммеля и неогегельянство Б.Кроче) отличало науки о духе от естествознания по предмету, то второе (неокантианство баденской школы  Г.Риккерта и В.Виндельбанда)  по методу. Однако у М.К.Петрова разграничительная линия пролегает не по предмету (в обоих случаях исследуется репродукция  природы или общества21) и не по методу (методы естественных наук вполне адекватны для предварительного (проблемообразующего) исследования обоих видов репродукции22, в противном случае мы имеем релятивизм), а по цели. На этом необходимо остановиться подробнее.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница