Конфликт разума и чувств в комедии а. С. Грибоедова «горе от ума»



Скачать 247.21 Kb.
Дата03.01.2018
Размер247.21 Kb.

А. Ю. Горбачев

КОНФЛИКТ РАЗУМА И ЧУВСТВ

В КОМЕДИИ А. С. ГРИБОЕДОВА «ГОРЕ ОТ УМА»

Комедия «Горе от ума» начинается без главного героя. Он выходит на сцену только в седьмом (!) явлении первого действия (много воды утекло, прежде чем созрел тип «лишнего»). Фамусовский мир, который вскоре укажет Чацкому на дверь, вполне обходится без него.

Все при деле в доме Фамусова. Софья, выстраивающая реальность по образцам плохой литературы, увлечена Молчалиным; Молчалин, задействуя свою недюжинную волю к достижению карьерных высот, изображает влюбленного. Лиза ка­раулит госпожу и ее мнимого возды­хателя, балансируя между барским гневом и барской любовью. Фаму­сов пытается ухаживать за служан­кой и почти мгновенно переключа­ется на проявление родительской бдительности.

Барская Москва кажется благо­получной и самодостаточной. До­бываются чины, устанавливаются и крепятся необходимые связи. При соблюдении принятых в этой среде правил игры, желании и настойчи­вости можно дойти «до степеней известных».

Что не устраивало здесь Чацко­го? Почему он на три года неожи­данно для всех покинул Москву и за время своего отсутствия не прислал ни одного письма, а затем так же внезапно вернулся? Кое-что прояс­няется из диалога Лизы и Софьи пе­ред самым прибытием главного ге­роя. Правда, реплики любезных де­вушек свидетельствуют о том, что духовный облик Александра Андре­евича для них не подлежит расши­фровке. Они объясняют поступки Чацкого «по понижающей», подме­няя их подлинную мотивацию пси­хологической видимостью.

Итак, вместо человека ума, ка­ким он является на самом деле, главный герой в восприятии Лизы и Софьи (а потом и всех остальных действующих лиц комедии) пред­стает человеком чувств. Фамусовское общество, в лице его «первых ласточек», судит «лишнего человека» по собст­венным меркам. Служанка и госпожа вспоминают о Чацком как о номере третьем в ряду кандидатов на руку и сердце Софьи, после Молчалина и Скалозуба. Лиза выделяет Александра Андреевича среди «военных» и «статских» (авторский намек на то, что есть обыватели, военные и штатские, обитающие скопом, похожие друг на друга до скуки, и есть «лишний человек» — личность особой, штучной породы), однако делает это не ради признания его достоинств, а в надежде навести госпожу на мысли о более выгодной партии, нежели безродный Молчалин.

Скалозуб раздражает Софью своей непроходимой глупостью («Он слова умного не выговорил сроду…»), и может показаться, что дочь Фамусова годится на роль ценительницы ума. Но она, чье имя переводится как «мудрость» (обывательская, конечно, мудрость), духовно воспарила ровно настолько, чтобы оценить молчалинский ум, оставив при этом вне игры разум Чацкого. Сам Фамусов, кстати, тоже однажды произносит фразу, которая, претендуй она на обобщение, могла бы сделать честь мыслящему человеку: «Где чудеса, там мало складу». Но это было сказано всего лишь о сне Софьи и хитросплетенных его толкованиях.

В зоне обывательской видимости оказывается психологический об­лик главного героя, занимательный в одних ситуациях и раздражающе однообразный в других. Не пони­мая, чем вызвана язвительность Александра Андреевича, Лиза и Со­фья оценивают ее формальную сто­рону. Для служанки Чацкий «чувст­вителен, и весел, и остер», но при этом неизвестно почему уезжает лечиться от скуки. Где тут ум? — одна оболочка.

Характеристика Софьи сложнее, поскольку затрагивает социальные отношения Чацкого и содержит по­пытку объяснить его отдаление от дома Фамусова. Но рамки психологического восприятия и здесь оста­ются незыблемыми. Александр Анд­реевич, по мнению Софьи, «славно // Пересмеять умеет всех; // Болта­ет, шутит...», что для нее всего лишь «забавно». (Заметим, что автор снова воспроизводит оппозицию: «все» и «лишний человек»). Социальная драма глав­ного героя совершенно не понята дочерью Фамусова. Ей кажется, что «об себе задумал он высоко», и по­этому «охота странствовать напала на него».

За какие достоинства Софья предпочла Чацкому Молчалина? Всего-навсего за рабское потакание своим чувствам. Особенно отмече­ны такие заслуги Алексея Степано­вича, как многочасовые вздохи, держание девичьей руки и непро­изнесение «слова вольного». На этом фоне Чацкий — пустослов, по­добный многим: «Делить со всяким можно смех».

Любовь или власть нужна Со­фье? И то, и то: у обывателей лю­бовь проявляется через психологи­ческое превосходство над другим, через самоутверждение за счет дру­гого. Убогая любовь, которой ум не нужен.

Выскажемся конкретнее: так как ум обогащает и возвышает чувства, он разрушителен для наиболее примитивных из них. Поэтому про­стые души не видят в нем пользы для любви (Софья: «Ах! если любит кто кого, // Зачем ума искать...»). Справедлива и обратная закономер­ность: всеохватное (сильное) чув­ство вытесняет ум, поскольку явля­ется одномерным. Любовь Чацкого к Софье толкает его на необдуман­ные поступки, в первую очередь — на заведомо провальное выяснение отношений с ней и с фамусовским обществом.

Обывательский социум живет практическим умом, руководимым чувствами и поэтому приспосабли­вающимся и лживым по своей сути. Этот социум не склонен прощать проявлений честного и беспристра­стного ума, озабоченного поиском истины, а не выгоды. В лучшем слу­чае обыватели сочтут такой ум пус­тым и бесполезным — «забавным», если слегка перефразировать Со­фью. В худшем — удостоят его об­ладателя изгнания. В обоих вариан­тах проявляется плачевная участь «лишнего человека».Чацкий имел наивность и неосторожность открыть свой внутренний мир ничтожествам и пострадал за это.

Зачем же тогда «лишние люди» вступают в отношения с обывателя­ми? Затем, что, увы, обыватели представляют единственно возмож­ное и постоянное наше окружение. Затем, что «лишний человек» не мо­жет обитать исключительно на тер­ритории разума, т. е. в полном одиночестве. Так же, как и прочим смертным, ему присущи чувства, которые питают разум и находятся в обывательской зоне. Обывательское начало входит в структуру личности «лишнего человека», но лишь как диалектически необходимая составляющая, как взаимодействующий с разумным началом и подчиненный ему фрагмент целостности, а не самодовлеющая сущность.

Погружение «лишнего человека» в сферу чувств в его гла­зах и в глазах окружающих выгля­дит как уступка, проявление слабо­сти, игра на чужом поле и по чужим правилам. Психологическая проч­ность позиции обывателей обуслов­ливается их низовым положением на шкале духовности, откуда падать практически некуда. Это порождает устойчивый соблазн дать пинка «лишнему», чтобы не мнил, будто он сделан из другого теста, не зано­сился и не критиковал ближних своих и их образ жизни.

Такова, в общем виде, коллизия Чацкого. Сначала он уезжает из Москвы, не в силах вынести ее затх­лую духовную атмосферу. Долго странствует, но, не найдя ничего лучшего (социум везде одинаков), возвращается в родной город. Формально повод к возвращению — чисто эмоциональный: любовь к Со­фье. Но на деле это чувство является «многоэтажным». Оно становится свое­образным жестом отчаяния главно­го героя, его попыткой найти общий язык (язык чувств, разумеется) с фамусовским обществом, с обывателями как человеческим типом и с образованной ими социальной средой. Отсюда пылкость «лишнего человека», приносящая ему вред и одновременно придающая его характеру необыкновенную живость.

Ослепленный любовью к Софье, Чацкий долго не понимает, за кого она его держит. Между тем дочь Фамусова уверена, что Александр Андреевич не одинок («в друзьях ocoбенно счастлив»), трунит над окружающими ради того, «чтоб свет о нем хоть что-нибудь сказал», и «счастлив там, где люди посмешнее». Напрасно Чацкий пытается вразумить свою возлюбленную:
Ах! боже мой! Неужли я из тех,

Которым цель всей жизни смех?

Мне весело, когда смешных встречаю,

А чаще с ними я скучаю.


Он недоумевает: «Послушайте, ужли слова мои все колки? // И клонятся к чьему-нибудь вреду?» Но и недоумение не ставит его в тупик, а становится основанием для дальнейшего движения мысли. Чацкий делает философский по своей глубине вывод: «ум с сердцем не в ладу», тем самым подчеркивая разноприродность разума и чувств, несовместимость их кодов.

Софья пропускает все это мимо ушей, а на колкости главного героя в адрес Молчалина (задеты чувства!) отвечает сплетней. Со своей стороны Чацкий, привыкший докапываться до сути, находит социальную причину личной неудачи: причину холодности к нему Софьи — в ее принадлежности к обывателям.

Этому бесконечно расплодившемуся племени не свойствен полет мысли. Отвлеченных идей для обывателей не существует, точнее, отвлеченные идеи служат им разменной монетой сиюминутной выгоды. Фамусов не видит противоречия в том, что сначала порицает Софью за галломанию, а затем расхваливает перед Скалозубом московских барышень за пение французских романсов и... патриотизм, удивительным образом совместимый с преклонением перед иностранщиной. Еще бы: полковник — кандидат в генералы и женихи дочери, тут не до принципов. Хлестова осуждает Загорецкого за плутовство, но от услуг, добытых плутовством, не отказывается.

Как жить Чацкому среди людей чувств — лицемеров, льстецов, угодников, карьеристов, сплетников, авантюристов, — на каждом шагу источающих глупость, ложь и зло? Бороться с ними бесполезно: оружия разума они не признают, потому что не видят; оружие чувств — их родное, и обыватели пользуются им лучше «лишнего человека». Но и молчать, капитулируя перед глупостью, ложью и злом, а еще хуже — приспосабливаться к ним подобно незабвенному Алексею Степановичу, Чацкий не может. Его духовная миссия — называть вещи своими именами.

К сожалению, на большее возможности «лишнего человека» не распространяются по указанным выше причинам. Назвать глупость глупостью, ложь — ложью, зло — злом в надежде (как правило, тщетной), что твои слова хоть в ком-то пробудят живую мысль и стремление подняться над обывательским болотом, — вот то, ради чего ломает копья Чацкий. Чужой в социуме, Александр Андреевич работает на его будущее, разумное, надо полагать, т. е. исходящее из приоритетов личности, а не общества. В этом заключается и общественная польза идей Чацкого, и относительность его статуса «лишнего». Духовно возвышая свою личность (акт эгоистический), он способствует возвышению роли личности в социуме, тем самым служа общему делу.

Дело героя не такое и маленькое, как может показаться на первый взгляд. Оно таит в себе прямую угрозу обывательщине: смену социоцентризма на персоноцентризм, идеологий на философию, примата чувств на приоритет разума. И порождает ответную реакцию — слишком жестокую, но сопоставимую по силе брошенному вызову. Аргументы Чацкого убедительны и неоспоримы, и противодействие им возможно лишь в психологической и физической форме. До избиения главного героя дело не доходит, а вот отмахнуться от его речей затыканием ушей или демонстративным невниманием можно. А еще эффективнее — объявить Чацкого сумасшедшим, чтобы все сказанное им обратилось в труху, а его самого принудить к отступлению. И торжествовать над поверженным противником, обвиняя его в несуществующих грехах.

Показательно, что оппоненты Чацкого осуждают не его идеи, а собственное представление о них. Яростное неприятие фамусовского общества вызывает социальная опасность обличений и разоблачений главного героя, между тем как их философская основа пребывает вне поля зрения обывателей. Но он-то к кому пошел со своей философской основой?

Перед нами комедия, построенная на классическом принципе недоразумения (qui pro quo). Язык разума комически не соответствует языку чувств и наоборот, причем это касается и внутреннего мира Чацкого, и его отношений с фамусовским обществом. Александр Андреевич перед обывателями обличает обывательскую природу человека — остальным кажется, что он революционер (Фамусов: «карбонари», Хрюмина-бабушка: «вольтерьянец», Тугоуховская: «яко­бинец»). Но, критикуя его более чем сомнительную революционность, они бьют мимо, вернее, ниже цели. Знай представители фамусовского общества, что перед ними «лишний человек», они бы успокоились и не стучали в набат. Однако для этого им самим следовало превратиться в «лишних» — условие, как мы понимаем, невыполнимое.

Не будем, по образцу фамусовского общества, намекать на просветительские идеалы Чацкого и предсказывать ему декабристское будущее. Такой путь означал бы подбор элементарного «ключика» к уникально сложной личности. Точки соприкосновения с социально значимыми позициями у Чацкого есть, но встать на их высоту и с нее судить о «лишнем» — значит видеть в нем духовного пигмея. Мы не поймем главного героя «Горя от ума», если попытаемся прописать его по просветительско-революционному ведомству или по какому угодно другому адресу, предполагающему социальную сплоченность на идеологической основе. «Лишний человек» духовно существует вне идеологии, его удел — постижение истины, без оглядки на житейские интересы, как чужие, так и свои.

Любя Софью, Чацкий в первые же минуты после встречи с ней неодобрительно отзывается о ее знакомых и родственниках; о некоторых — весьма нелюбезно: «Ваш дядюшка отпрыгал ли свой век?» Или о неизлечимо больном: «А тот чахоточный, родня вам, книгам враг…» Прав ли Чацкий? Не попирает ли он любовь, на которую молится? С обывательской точки зрения, попирает, и еще как. Но для «лишнего человека» любовь вопреки истине неприемлема, и криводушничать ради любви — значит унижать ее и ронять свое достоинство. Правда, поднимая планку так высоко, рискуешь остаться без любви: мужчина и женщина — уже микросоциум, в котором социальные законы работают с той же неотменимостью, что и в фамусовском обществе. Хочешь, чтобы тебя любили, уподобляйся обывателям. Они в такой ситуации не щепетильны и пускают в ход беспринципность, реализуя свой универсальный принцип: цель оправдывает средства. Та же Софья восторгается Молчалиным, перечисляет его достоинства, не замечая, что пышными дифирамбами составляет портрет зауряднейшего человека. Со своей стороны Молчалин, ища расположения у Лизы, прельщает ее не умными разговорами, а тем что понадежнее: зеркальцем, помадой, духами.

Алгоритмы разума и чувств разновекторны. Честно стремясь познавать, будешь брезговать приспосабливаться. Оглашая добытую тобой правду, готовься столкнуться с непониманием и агрессией. В этих координатах существует Чацкий. Честь и хвала его проницательности, ярчайший пример которой мы встречаем в заключительной части монолога «А судьи кто?» Здесь Александр Андреевич обрушивается на твердо установившийся в обществе культ мундира, предназначенного для того, чтобы прикрывать «слабодушие, рассудка нищету» его обладателей. То обстоятельство, что мундиры — форма одежды недавних победителей Наполеона, не отменяет главного: глупец остается глупцом, даже будучи спасителем Отечества. В обывательском социуме, показывает Грибоедов, выполнение общественно полезных функций не сопряжено с умственными усилиями.

Достается от «лишнего человека» и женщинам, при виде военных и придворных мундироносцев бросающим в воздух чепчики (метафора улетучивания мозгов). Рефлексия главного героя продвигается еще дальше, когда он не стыдится признаться в собственной приверженности предрассудкам: «Я сам к нему давно ль от нежности отрекся?!» Сказано о мундире, и тут же: «Теперь уж в это мне ребячество не впасть…» Духовная незрелость, происходящая от приспособительного отношения к действительности, — не что иное как инфантилизм, «ребячество», считают Грибоедов и его герой.

Но Чацкий, развенчивая «мундирность», затрагивает и другой важнейший аспект: культ власти в обывательском социуме. Стоило ли ополчаться на то, что входит в «правила игры», кажется вечным и неизбежным? Однако Александр Андреевич исходит из того, что власть — порождение обывательского социума и его вершина, что она является концентрированным выражением приспособленчества и всех обывательских пороков (поэтому «лишнему человеку» «прислуживаться тошно»). Тем самым подчеркнута противоестественность института власти и обозначена перспектива, пусть отдаленная, его упразднения. Фамусов и не чаял, а угадал, отозвавшись о Чацком: «Да он властей не признает!» Павел Афанасьевич не претендовал на вывод, сказал, не видя дальше собственного носа, о текущем моменте, но попал в точку.

Чацкий демистифицирует предрассудки, выбивая почву из-под ног «фамусовцев». Ему свойственно высказывать тонкие и глубокие психологические наблюдения. Когда он объясняет Софье причину ее увлеченности Молчалиным, то исходит из того, что любовь является проекцией собственного внутреннего мира на чужой, что в другом мы любим отражение своей персоны:


Быть может, качеств ваших тьму,

Любуясь им, вы придали ему…


«Лишний человек» умеет посмотреть на себя со стороны, более того, догадывается, кем выглядит в глазах обывателей. Но при этом не корректирует свое поведение в угоду им, а указывает на аберрацию их восприятия:
Я странен, а не странен кто ж?

Тот, кто на всех глупцов похож…


Какой «конструктив» может противопоставить Чацкому социум, основной познавательный ресурс которого составляют кривые зеркала, где место ума занимает хитрость («умный человек не может быть не плутом» — сентенция Репетилова). Устами Фамусова в первом явлении второго действия Грибоедов описывает смыслообразующие этапы обывательской жизни. В течение недели Павел Афанасьевич должен побывать поочередно на «форелях», похоронах вельможи и крестинах младенца. Восстановив хронологическую последовательность этих событий, получим типовую модель, свято почитаемую в обывательском мире: родился — сытно поел — умер. Вооруженные таким арсеналом, Фамусов и ему подобные непобедимы, как непобедима нерассуждающая природа.

По природном образцу скроено также поведение Молчалина. Безмолвным Алексея Степановича делает отсутствие идей, оно же подвигает его всеми средствами добиваться успехов по службе, и бессловесность тут оказывается как нельзя кстати. Играя с влиятельными «старичками» в карты, поглаживая шпица Хлестовой, раболепствуя перед теми, от кого зависит его карьера, он зарекомендовал себя отменным приспособленцем.

Человек честолюбивый, Алексей Степанович не намерен засиживаться на секретарской должности, поэтому при удобном случае отрабатывает механизмы социальной мимикрии, которые используют сильные мира сего. Беседуя с Чацким, заправский тихоня осознает свое превосходство над ним. Еще бы: в доме Фамусова, где воспитывался главный герой, Молчалин с каждым днем все больше укрепляет свои позиции. Сама Софья влюбилась в него — тайный козырь, хранимый против Чацкого. Все наскоки Александра Андреевича Алексей Степанович парирует переводом темы разговора в «мундирное» русло. «Три награжденья получил», — хвастается он, а на иронию Чацкого по поводу молчалинской умеренности и аккуратности отвечает выпадом: «Вам не дались чины, по службе неуспех?» Чем прошибешь застенчивый напор ничтожества? — ум здесь бессилен.

Еще один эталонный приспособленец — полковник Скалозуб. Этот персонаж возник отнюдь не по авторской прихоти. Грибоедову важно было показать тип личности, идеально выражающий сущность профессии военного. Посвятить жизнь санкционированному обществом уничтожению себе подобных невозможно, если ты способен мыслить. Зато нерассуждающая боевая единица наподобие Скалозуба, пользуясь гибелью одних и уходом в отставку других сослуживцев, может за короткий срок продвинуться до генеральства. А это уже диагноз, поставленный Грибоедовым Марсову племени и его роду деятельности. Конечно, не все военные являются психологическими копиями полковника из «Горя от ума», но отсутствие типовых сколозубовских черт для любого военного становится признаком профессионального несоответствия.

Сергей Сергеевич плохо понимает смысл обращенных к нему и произносимых в его присутствии речей. А качество скалозубовских высказываний можно определить по репликам: «Зачем же лазить например // Самим! Мне совестно, как честный офицер» (первая); «Ученостью меня не обморочишь» (одна из последних: в учености уличен Репетилов; после нее еще будет обещание дать фельдфебеля в Вольтеры) и многим прочим. Но такие мелочи не мешают полковнику пользоваться почетом и уважением окружающих: высокое общественное положение служит лучшей индульгенцией глупости. Не удивительно, что со Скалозубом Чацкий не перекидывается и двумя словами: у них нет ни общих тем, ни взаимно приемлемого лексикона.

Показательно также, что о фасонах своих облачений в комедии говорят не только представительницы прекрасной половины человечест­ва, но и кандидат в генералы. С упоением рассказывает он о золоте и шитье гвардейских мундиров, любовно описывает «выпушки, погончики, петлички». Культ внешности порождается дефицитом внутренних качеств (слабодушием, рассудка нищетой) и обусловлен стремлением скрыть этот дефицит. Наши аплодисменты автору, обнаружившему базовые женские черты в военных, которых обыватели бездумно считают идеалом мужества. Мужество измеряется познавательным ресурсом личности, а не бравым видом, подчеркивает Грибоедов.

Автор «Горя от ума» не ограничивается грубой сатирой на Скалозуба и скалозубов. Наоборот, он постоянно старается усложнить свою творческую задачу. Вот Сергей Сергеевич отпускает реплику о княгине Ласовой: лексикон прежний, контекстуальная уместность пассажа сомнительна, однако доля остроумия присутствует. Здесь остроумие не просто сопряжено с глупостью, но и представлено ее вариацией — еще одна грибоедовская находка.

Фамусовское общество многолико. В нем встречаются даже такие экземпляры, которые выглядят карикатурой на Чацкого. Незадачливым имитатором «лишнего человека» предстает Репетилов. Он заявляет о себе: «Людьми пустыми дорожил! // Сам бредил целый век обедом или балом!», но не долго выдерживает роль беспощадного самобичевателя, сбиваясь на откровенную ахинею.

Однако мы вправе поинтересоваться: чем вызваны саморазоблачения и прогрессистские заявления Репетилова? Тем ли, что он прежде был знаком с Чацким и теперь малоосознанно повторяет чужое? Не только. Перед нами персона нонконформиста, обывателя наизнанку. Большинство членов фамусовского общества — конформисты, приспособленцы через согласие, а Репетилов, кроме того, находит для себя немало возможностей приспосабливаться к миру через несогласие с ним. Но эта позиция не является продуманной; она — результат самодрессировки, цель которой — пустить пыль в глаза окружающим, чтобы те поверили, будто у нонконформиста есть глубоко укорененные принципы. В комедии «Горе от ума» не изображены в полный рост нонконформисты-фанатики, которые ради укрепления иллюзии собственной принципиальности готовы жертвовать всем, вплоть до своей и чужой жизни. Репетиловский «заединщик» Алексей Лахмотьев — легкий намек на существование и этой обывательской касты.

Тайная, как и все обывательское, подоплека нонконформизма — отрицание с расчетом на общественное признание (в чем Софья упрекает Чацкого, тем самым ставя его на одну доску с Репетиловым) — нередко оборачивается отрицанием вопреки здравому смыслу. Показателен в этом отношении диалог между Репетиловым и Загорецким. Речь идет о Чацком: «Загорецкий. А вы заметили, что он // В уме сурьезно поврежден? // Репетилов. Какая чепуха! Загорецкий. Об нем все этой веры. // Репетилов. Вранье. Загорецкий. Спросите всех. Репетилов. Химеры.» Так и кажется, что нашелся наконец человек, который вслух осмелился оспорить сплетню и, что еще почетнее, проигнорировать веру «всех». Но стоило Загорецкому без перехода переключиться на семейство Тугоуховских («А кстати вот князь Петр Ильич, // Княгиня и с княжнами»), как Репетилов брякнул: «Дичь». Доведенная до автоматизма логика отрицания и собственно логика не сошлись, обнажив зияние пустопорожней амбициозности.

Репетилов, как и другие «фамусовцы», видит в Чацком революционера и сам входит в «секретнейший союз», цвет которого составляют пошляки и глупцы. Однако попал он туда, обидевшись на тестя, барона фон Клоца, который не оправдал репетиловских надежд на протекцию по службе. Утомив Чацкого, неугомонный оппозиционер бросается со своими откровениями к Скалозубу, Загорецкому и Хлестовой, найдя в них равноценную замену «лишнему человеку».

Уже объявив Чацкого сумасшедшим, фамусовское общество пытается обосновать свой вердикт. Задним числом, так сказать; ничего не поделаешь, если действие хронически опережает мысль. Но с обоснованиями у обывателей туго: превалирует абсолютное предубежде­ние в правоте своих слов и поступков. Нехорошее действие нуждается в хорошей психологической защите, и тут не помешали бы железная мощь аргументов или хотя бы здравый смысл. Ни тем, ни другим фамусовское общество не располагает. Приходится перебиваться оговорами («По матери пошел, по Анне Алексевне; // Покойница с ума сходила восемь раз»; «Шампанское стаканами тянул. <…> Бутылками-с, и пребольшими. <…> Нет-с, бочками сороковыми») и доходить до мракобесия («Ученье — вот чума, ученость — вот причина, // Что нынче пуще, чем когда, // Безумных развелось людей, и дел, и мнений»; «Забрать все книги бы да сжечь»).

Чацкий пылок, но не агрессивен. Он предлагает своим оппонентам задуматься, только и всего — и получается, что требует от них невозможного и категорически недопустимого. «Лишний человек» идет от внутреннего мира и говорит о необходимости изменений только в этой сфере. Изменений, не влекущих за собой «организационных выводов». Но фамусовское общество состоит из людей внутренне пустых, у которых единственной реакцией на неприятные внешние раздражители становится агрессия, «принятие мер».

Репрессивные возможности обывателей колоссальны. От одного Фамусова сколько угроз: «Строжайше б запретил я этим господам // На выстрел подъезжать к столицам» — это еще общее замечание; а вот и слова, обращенные непосредственно к Чацкому: «Тебя уж упекут // Под суд, как пить дадут»; «По городу всему наделаю хлопот // И оглашу во весь народ: // В сенат подам, министрам, государю» (обывателям хорошо известно, что на их стороне не только «весь народ», но и власть).

Конфликт между Чацким и представителями фамусовского общества стал неизбежным, едва определилось, что главный герой комедии говорит от себя, а его оппоненты способны лишь озвучивать стереотип­ные мнения, т.е. быть рупорами предрассудков и, следовательно, выступать проводниками порабощения личности социумом. В качестве самостоятельного индивида каждый из них бессловесен, как Молчалин. Поэтому эффективно противодействовать Александру Андреевичу они могут только совместно.

Чацкий был нейтрализован примитивным оружием злословия и клеветы, многократно усиленным сплоченностью членов фамусовского общества. На эту сплоченность они тратят львиную долю отпущенного им судьбой времени, ею же пользуются как пугалом для неугодных и моральной поддержкой для себя. Отсюда — апелляция к авторитетам (Максиму Петровичу, Татьяне Юрьевне, Фоме Фомичу и др.), «общественному мненью» и особая любовь к словечку «все»: «Не я один, все также осуждают», «Ну, все, так верить поневоле…», «Можно ль против всех!» и т.п. Софья и сказала за «всех», от имени «всех»: сошел с ума. Она почти поверила в этот вымысел, не утвердившись ни в одном из предыдущих. Дочь Фамусова уличала Александра Андреевича в злобе («Не человек, змея!» — а змея еще и олицетворение мудрости), несерьезности в отношениях с людьми, желании сомнительными путями приобрести вес в обществе. Для полноты картины недоставало версии сумасшествия, которая замкнула ряд возможных обывательских трактовок поведения «лишнего человека». Дальше шло понимание, доступное лишь для того, кто живет разумом, а не чувствами, кто способен без посторонней помощи выстраивать смысл жизни и отвечать за него.

В отличие от обывателей, Чацкий не ищет способов соответствовать «общественному мненью», а анализирует его и, как результат, обнаруживает фальшь, на которой зиждется монолитная сплоченность «фамусовцев». Для «лишнего человека» любое мнение имеет личностную подоплеку и возникает, стимулируемое личной выгодой, не важно, осознаваемой или нет. И путь к истине лежит не через бездумно-комфортное подражание «всем», а через тяжкий труд понимания.

Проблема Чацкого состоит в том, что уму научить нельзя, можно поделиться результатом его деятельности — знанием. Однако для адекватного восприятия знания нужен соответствующего уровня ум. У «лишнего человека» и обывателей эти уровни не совпадают. Он руководствуется разумом, они — чувствами. Где у него понимание, там у них сочувствие. Но понимать можно любого, а сочувствовать — только себе (или подобным себе, т.е. своим чертам, увиденным в других).

Конфликт Чацкого с фамусовским обществом — это конфликт прежде всего двух противоположных информационных кодов: разума и чувств. Победил сильнейший, однако кого считать таковым, стороны поняли по-разному, поскольку стремились к разным победам. Главный герой блеснул трезвым пониманием действительности, но был опорочен и изгнан. Члены фамусовского общества выиграли психологически, устроив для Чацкого ситуацию «горе от ума», зато проиграли, показав себя полномасштабными глупцами.

Такова внешняя сторона конфликта разума и чувств. Но есть еще и внутренняя. Первопроходец истины, движимый жаждой общественно полезной деятельности («Служить бы рад…», — говорит он), Чацкий энтузиастически полагал, что сможет утвердить истину повсеместно (идеологическая, от чувств, установка). Он лелеет миф об умном и бодром народе и мнит, будто располагает незримыми пока единомышленниками. Недаром ведь Александр Андреевич одобрительно отзывается о тех, «кто служит делу, а не лицам», «кто путешествует, в деревне кто живет», кто в науки «вперит ум, алчущий познаний» или воспылает любовью к искусствам. Еще одна иллюзия, от которой предстоит избавляться через «мильон терзаний». Чацкому трудно допустить мысль о том, что разум может быть социально не востребованным, что истина может оказаться ненужной никому, кроме него.

Укажем также на выразительный симптом несовершенства Александра Андреевича как «лишнего человека». Уезжая в первый раз из Москвы, он плачет, а во второй — затевает выяснение отношений на повышенных тонах. Но ведь эти эмоциональные реакции — не что иное как призыв к сочувствию. У кого, спросим мы, надеялся найти его Чацкий?

Прекрасно, что он глубоко мыслит, но плохо, что это происходит на публике, вслух и с таким надрывом. Герою бы понять, что мир, восхищающийся скалозубами, глуп, как Скалозуб, и общаться с обывателями на уровне легкомысленных реверансов, оставив неподъемные для других идеи при себе. И хорошенько задуматься над тем, кому и в какой форме преподносить свои мысли. Это и есть искусство высокого одиночества, освоение которого — неизбежная перспектива для «лишнего человека». А пока собственная бескомпромиссность обошлась Чацкому едва ли не дороже, чем травля со стороны фамусовского общества, не говоря уже о том, что спровоцировала эту травлю. Как следствие, горе Александра Андреевича, не попав в орбиту рефлексии, терзает его, как любого обывателя, и вынуждает произносить нелепости.

Ему, начинающему «лишнему», мешает категоричность. В умеренности и аккуратности Чацкий видит проявление примитивного приспособленчества, что верно в отношении Молчалина, но не по сути. Самому Александру Андреевичу придется вырабатывать эти качества, производя неизбежную шлифовку своего ума.

Ответим на отчаянный вопрос Чацкого, сформулированный в почти утвердительной форме:


Бегу, не оглянусь, пойду искать по свету,

Где оскорбленному есть чувству уголок!..


Разбушевавшиеся эмоции уво­дят Александра Андреевича с пути трезвого анализа. Свою особость он начинает переживать как комплекс: «Не образумлюсь… виноват…» Принять мир таким, как есть, впуская его гомеопатическими дозами, но и себя — таким, как есть, Чацкому пока очень и очень трудно. Бескомпромиссное, недиалектическое или — или…

Не будем искать оправданий герою в «смягчающих обстоятельствах»: он должен был держать удар. Нелюбовь Софьи, примыкание к стану обывателей друга, Платона Михайловича Горича и разрыв с фамусовским общест­вом — не повод сдавать позиции. Ведь рано или поздно придется озадачить себя мыслью: в каких таких краях водятся уголки для пламенных чувств? И честно ответить: в обывательской среде, и только-с. В фамусовском обществе, если не де­лать культа из его многоликости. В том самом, которое дарит «лишнему человеку» горе сразу из двух источников: истребляет иллюзию найти понимание в социуме и жестоко наказывает за наличие этой иллюзии.

Так что с чувствами бежать некуда, кроме как к глупцам и негодяям. В тайные кружки? — но в них работают те же механизмы, что и в фамусовском обществе. Не быть Чацкому заговорщиком, потому что революции не искореняют обывательщину, а только перетасовывают неисчислимых ее представителей. Тоже, в принципе, немало: ведь таким образом худо-бедно разгоняются застойные явления в социуме и откладывается на неопределенное будущее его гибель. Хотя, с другой стороны, революционное безумие может эту гибель приблизить.

Но Александру Андреевичу не то надо. Его неприятие вызывает обыватель как человеческий тип. Чацкому не по пути с репетиловыми. Его не устроит соседство «отличных ребят» Левона и Бориньки, хохмача князя Григория, исполнителя душещипательных романсов Евдокима Воркулова, убогого радикала Алексея Лахмотьева, бездарного «гения» Ипполита Удушьева. Как они похожи на фамусовских «старичков», которые «об правительст­ве иной раз так толкуют, // Что если б кто подслушал их... беда!».

А может быть, Чацкому подой­дет компания профессоров Петер­бургского педагогического инсти­тута, причисляемых княгиней Тугоуховской к его единомышленникам? Они удобно устроились: будучи при высоких регалиях, что подразумевает необходимость служить, а значит, прислуживаться, «упражняются в расколах и в безверьи»,тем самым реализуя просветительскую программу — социоцентричную, в отличие от персоноцентричной программы «лишнего человека». Принципиально ли отличается от этих ученых мужей их питомец князь Федор, который «чинов не хочет знать» и проявляет интерес к науке («он химик, он ботаник»), т. е. ограничивается приверженностью к частным истинам, жертвуя магистральными идеями? А двоюродный брат Скалозуба, оставивший воинскую службу и засевший в деревне читать книги? Случайно ли Фамусов считает его своим другом? И что в книгах можно вычитать, если ты «лишний человек», кроме уже известного тебе и отвергнутого как расхожая пошлость?

У всех есть социальная ниша, у Чацкого ее нет. А если и появится, то не прирастет к ней Александр Андреевич, подобно прочим. Ему ли не знать, насколько условны дела человеческие и как погружение в них спасает от тяжких, но честных дум о смысле жизни.

И все же коренная причина горя «лишнего» не в разрыве отношений с людьми, а в неизбежности жить с ними, понимая, кто они и что такое жизнь («Мечтанья с глаз долой и спала пелена…»). Бежать Чацкому и вправду некуда, кроме как к собственному уму, который является лучшим уголком не только для оскорбленного, но и для любого другого чувства, поскольку отрезвляет и очеловечивает его. Плата за пребывание в этой сфере — одиночество, статус «лиш­него», красноречиво подтвержденный автором последней в пьесе ремаркой (действие 4, явление 15): «Кроме Чацкого». Последним в комедии говорит Фамусов, обращаясь к Софье и страшась мнения пресловутой Марьи Алексевны. Прочие фигуры, по причине их безликости, скрыты за завесой читательских предположений.

Но если «лишнему человеку» действительно нужен уголок для чувств, он должен лицемерить, не превращаясь в лицемера. Александр Андреевич лишь единожды в пьесе перебарывает себя: «Раз в жизни притворюсь». Придется притворяться чаще, чтобы избежать одиночества: ведь лицемерие — единственно возможная форма существования в обществе фамусовых, молчалиных и скалозубов.

Вывод: хочешь жить, «лишний», не сторонись чувств и тех, кто ими руководствуется. Но при этом знай, что достигнутое тобой обладает беспрецедентной культурной ценностью, а не является капризом природы или даром небес. Иначе говоря, гармонизируй отношения с миром, оставаясь самим собой.

В окружении Чацкого нет людей, подобных ему. Но это не значит, что их нет вообще. Открыв галерею «лишних», главный герой комедии «Горе от ума» стал первым представителем высшего человеческого типа в мировой литературе. За ним последовали Онегин и Печорин, позже — Базаров. Все остальные образы литературных героев, если сопоставлять их с перечисленными, были с «недолетом».

Мы должны по достоинству оценить колоссальность взятой Грибоедовым вершины. Запечатление образа «лишнего человека» и ситуации «горе от ума», постановка проблемы социума нового типа, где разум не являлся бы эквивалентом странности или безумия, повлекли за собой гармонизацию формы и содержания пьесы, которая получилась компактной и энергичной. Как отдельное произведение, «Горе от ума» беспрецедентно по количеству и плотности афористически выраженных мыслей. Индивидуализированная глубина характеров, ненаигранная естественность диалогов, динамичность композиции создают впечатление перенесенной на художественное полотно пульсирующей жизни.

Благодаря Грибоедову стало возможным увидеть обывательский мир и каждого из его представителей без привычных недомолвок, шор и приукрашиваний. Такого результата автор «Горя от ума» достиг, противопоставив «лишнего человека» однообразно-пестрой массе, а не просто сатирически изобразив ее, как делали и предшественники, и многие из последователей Александра Сергеевича. И те, кто считает Чацкого отрицательным типом, переметываются на сторону фамусовского общества, чем обозначают свой уровень на шкале духовности. Реальный выбор: с «лишним человеком» или с обывателями — для них суживается до поиска предпочтений среди гонителей разума.

Современники Грибоедова почувствовали эту подлинность. Но почувствовать — еще не значит осознать. По-настоящему постичь величие комедии «Горе от ума» не удалось даже проницательнейшему Белинскому. Он то критиковал пье­су за сатирический уклон, то называл ее, наряду с «Евгением Онегиным», «первым образцом поэтического изображения русской действительности». Показательно, что тип «лишнего человека» Белинский считал социально бесполезным и поэтому — отрицательным. И применял к нему формулу «страдающий эгоист», не совсем правомерную хотя бы потому, что страдающими эгоистами часто бывают духовно низкие личности, всегда имеющие прочную нишу в социуме, источник страданий которых — неутоленность материальных потребностей. Потребностную же базу «лишнего человека» — поиск и утверждение истины — Белинский не определил. И не понял, что быть социально полезным можно по-разному: условно говоря, и как защитник Отечества Скалозуб, и как «лишний» Чацкий. Но это взаимоисключающие версии социальной пользы. Выбор любой из них становится автохарактеристикой (наш современник «общественник» Солженицын, кстати, выбрал Скалозуба, упрекнув Чацкого в непатриотизме).

Пушкина, получившего список «Горя от ума» в 1825 году, живо заинтересовала причина невероятной популярности грибоедовской пьесы. Работавший в это время над «Евгением Онегиным» классик увидел в ней прежде всего блеск речевой формы. В уме Чацкого Пушкин усомнился, поскольку счел поведение главного героя «Горя от ума» противоречащим житейской логике. Тем не менее правоту Грибоедова Пушкин блистательно подтвердил, когда вывел в романе «Евгений Онегин» образ «лишнего человека», конкретизацией отдельных черт превосходящий Чацкого.



В свою очередь Лермонтов, запечатлевая тип «лишнего человека» в романе «Герой нашего времени», отдавал себе отчет в том, продолжателем чьих традиций становится. Общеизвестна параллель Онегин — Печорин, фиксирующая преемственность, идущую от пуш­кинского романа к лермонтовскому. Но Михаил Юрьевич не забыл и об Александре Серегевиче-первом, когда связал гибель своего героя с Персией и дал ему имя Григорий, зашифровав в его слогах: Грибоедов, «Горе от ума». Не «безмолвно» и отчество Печорина — Александрович, означающее для героя — наследник Александра (Чацкого), для автора — последователь Александров: Грибоедова и Пушкина.

Принципиально превзойти заданный «Горем от ума» уровень нельзя, так как человечество не обладает более мощным духовным ресурсом, нежели тот, который имеется у «лишних людей». Косвенно невозможность поднятия на новую вершину признал и сам Грибоедов: «Что у меня с избытком найдется что сказать — за это ручаюсь, отчего же я нем? Нем, как гроб!!» Автор бессмертной комедии мог повторить свой успех, но это не сулило новому произведению первозданной притягательности и не играло роль творческого стимула. Первым открыв путь к высшей художествен­ности, Грибоедов предоставил своим гениальным последователям про­должать начатое им дело.
Каталог: bitstream -> 123456789
123456789 -> Методы научного познания
123456789 -> Ввввввввввввввввввввввввввввввввввввввввввв
123456789 -> Учебная программа по дисциплине «Основы психологии и педагогики»
123456789 -> Национальная идентичность в социально-конструктивистской перспективе а. Л. Ластовский
123456789 -> Методические рекомендации для студентов факультета «Социальный менеджмент»
123456789 -> Средств массовой информации
123456789 -> Учебно-методический комплекс для студентов факультета журналистики специальности 1-23 01 07-02 «Информация и коммуникация


Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница