Книга посвящена исследованию мифолого-религиозных основ формирования этнического сознания калмыков. В работе использован широкий круг устных и письменных памятников духовной культуры



страница6/26
Дата01.07.2018
Размер3.37 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26
§ 2. "ЧУЖИЕ" ОЙРАТЫ

Утверждение оптимальной формы организации этнического сознания у западных монголов (ойратов) выразилось в специфическом развитии эпических произведений и последующем закреплении этой традиции в книжном эпосе. По мнению А.А. Потебни, "только в литературе – конечно здоровой, самостоятельной, и окончательно и вполне может выразиться личная физиогномия народа" [Потебня 1993, с. 184].

После падения монгольской династии и свержения с престола последнего монгольского императора Тогон-Тэмура ойраты приняли на себя защиту общемонгольского мира от внешних врагов и надолго опредилили свое политическое господство в Центральной Азии. На рубеже XVI – XVII в.в. разгорается междоусобная борьба ойратов с монголами. Один из таких эпизодов этой почти столетней цепи войн между ойратами и монголами положен в основу письменного памятника "Истории монгольского Убаши хунтайджия и его войны с ойратами" (1587 г.), с которого собственно начинается возрождение национальной литературы.

Появление такой формы письменного произведения ойратской эпической литературы отражает тот уровень этнического самосознания, на котором "народ вырос уже до такого глубокого и ясного сознания своего единства, что поэт его с особой настойчивостью подчеркивает это ойратское единство перед лицом своих разрозненных и разобщенных врагов-халхасцев" [Козин 1947, с. 92]. Это эпическое литературное произведение ойратов собирательно отражает реальную историческую атмосферу своего времени. Элементы реалистических вкраплений отнюдь не отражают действительность документально, а скорее свидетельствуют об авторском приеме художественной идеализации реальной действительности.

Анализ формы данного произведения в единстве с его содержанием позволяет выявить своеобразный искусственно выработанный стиль, который отличает его от устных эпических произведений. Этот своеобразный прием, когда эпически идеализированный образ ойратов возникает из уст самих монголов, демонстрирует, что как в монгольском мире, так и в центральноазиатском регионе в целом окончательно сложилось представление об ойратах, как некой этнической целостности, которая является влиятельной и потенциально опасной для них силой.

Армия ойратов в действительности представляла собой грозную силу. Не случайно среднеазиатские народы эпизировали представление об ойратском воинстве: "В быстроте передвижения родственны ветру и опережают пыль из-под копыт своих коней".

В письме Российского Сената от 20 мая 1757 г. в связи с требованиями цинских властей о выдаче ойратских беженцев говорится: "Известно всем, что зенгорский народ, обоим государствам соседственной, доныне был никому не подданный и находился под управлением собственных своих владельцев…" [МО 1989, кн. 2, с. 60].

Правитель Ташкента Науруз-Ахмед-хан на просьбу о помощи правителю казахов Тевеккель-хану ответил, что десять таких государей, как они оба, ничего не смогли бы сделать против калмыков [Бартольд 2002, с. 539]. Историк Мухаммед Юсуф Мунши с пафосом сообщает об одной из редких побед над ойратами в следующих выражениях: "Калмыцкий народ, по численности больший, чем муравьи и саранча, более дерзкий и бесстрашный, чем лев и тигр, выступив против нас, понес наказание" [Мухаммед-Юсуф-Мунши 1956, с. 144].

Правитель казахов Янгир-хан прославился в боях против ойратов и был прозван в народе "Салкам" (Внушительный). Даже небольшая победа над ойратами с воодушевлением воспринималась среднеазиатскими народами, и они всячески стремились закрепить это в памяти народа. Когда казахи, собрав ополчение и принеся в жертву белого коня, одержали первую серьезную победу над ойратами, то местность, где была одержана победа, получила название "калмак-крылган" - "место гибели калмыков" [Моисеев 1991, с. 79].

По свидетельству другого среднеазиатского историка Зайн-Ад-Дин Мухаммед-Амин Садр Кашгари, автора сочинения "Асар ал-футух" ("Тайны завоеваний"), ойраты были столь могущественны, что сам маньчжурский император вынужден был считаться с ними. "Да не осталось тайным от свидетелей, что император Цяньлун прежде не раз пытался захватить Багистан и земли ойратов, не раз водил туда войска и каждый раз терпел поражение. …Чужеземцы всякий раз собирали большие силы на границе, происходили кровопролитные сражения, но все попытки хакана поставить ойратов на колени не удавались" [Приложение III 1989, с.255].

В Указе же императора Цяньлуня от 13 июня 1754 г. о подготовке военной кампании против Джунгарского ханства сказано: "По своей природе джунгарские варвары злобны и коварны. И эти их качества трудно изменить. В будущем они непременно затеют ссору и вовлекут нас в раздоры. Поэтому мы вынуждены в первую очередь принять меры предосторожности. К тому же в их племени уже много лет [происходят] усобицы, да и с казахами у них сложности, все это способствует разброду в сердцах их людей. Если упустить такой прекрасный случай и ничего не замыслить, то через несколько лет их положение упрочится. У них появятся ростки той мудрости, которая была у них раньше. Они начнут быстро [укреплять] свою оборону и их усилия [ в этом направлении] возрастут в несколько раз по сравнению с сегодняшним днем" [Международные отношения 1989, кн. 2, с. 20].

Как не странно и сегодня ойратский период Центральной Азии продолжает осмысливаться с присущей сознанию некоторых народов этнофобии и интерпретироваться с точки зрения, некогда столь смертельно опасного для них, ойратского этноцентризма. Его было в "избытке" у ойратов, но так "недостает" молодым этносам современных независимых среднеазиатских государств. Битва на реке Буланты (1726 г.), которая не имела особого исторического значения и была одной из редких выигранных казахами войн, названа "Великой Отечественной войной" казахов, которая "не имела себе равных в новой истории Евразии как по масштабам, так и по своим последствиям" [Назарбаев 1997, с. 76].

Ради исторической справедливости стоит напомнить, что основные военные силы ойратов в этот момент были сконцентрированы на юге, где шла война с Китаем. Ойраты в этом неравном противостоянии не только боролись за свое выживание, но и сдерживали экспансию цинов в глубь центально-азиатского региона. Еще раз напомним высказывание Ю.М. Лотмана о "трансформации памяти", когда возникает "психологическая потребность" не только переделать прошлое, внести в него исправления, но и пережить этот "скоррегированный процесс как истинную реальность" [Лотман 1994, с. 426].

Интенсивный поиск "корней" своей мнимой истории, культивирование на уровне обыденного сознания обвинения соседнего народа в порабощении, притеснении, упадке традиционной культуры – типичные признаки и составляющие неисторического мышления. "Идеологи" такой национальной "идеи" пребывают в сфере иллюзий и модифицированной мифологии. Они отбрасывают все, что не укладывается в заранее заданную схему этноцентристской картины исторического прошлого. Такой менталитет преследует одну "цель" – национальный реванш, даже если речь идет о событиях удаленных от современности на столетия. И тогда незначительное историческое событие выступает как "точка отсчета" национальной истории, как "Великая Отечественная война", несмотря на то, что она заведомо трактуется крайне субъективно, однобоко и убого.

В результате борьбы России и Китая за зоны влияния в XVII-XIX в.в. сформировался достаточно сложный, многосоставный политико-географический образ центральноазиатского региона, который состоял из нескольких главных структур-подобразов: географическое положение России, отношения Россия / Китай и Россия / Джунгария [Замятин 2004, с.44]. Как видим " в новой истории Евразии " о казахах ничего не говорится, более того, сравнивая степень развития государственности ойратов и других кочевых государственных образований в Центральной и Средней Азии, исследователи признают, что уровень ее в государстве западных монголов был значительно выше, эффективнее, чем, например, у казахов. Этот высокий уровень государственности был связан, прежде всего, с мощью "ханского домена, что позволило ханам из дома Чорос подавлять сепаратистские выступления князей других ойратских племен; вести успешные оборонительные и завоевательные войны. …Этому способствовали и военные традиции, сохранившиеся в ойратском обществе со времен Чингис-хана, огромное влияние ламаистской церкви, географические и другие факторы" [Моисеев 1990, с. 28].

Действительно Джунгарское ханство привлекает внимание как своими свершениями в области государственного устройства, права, политики, культуры, так и тем, что они значили не только для самих ойратов, но и для других народов Центральной Азии, с которыми свела ойратов история. Напомним, что среднеазиатские летописцы в отличие от современных историков, по достоинству оценивали сложившуюся историческую ситуацию. По их мнению, в Джунгарии "решались дела страны, здесь была колыбель справедливости, средоточие законов и центр многих дорог" [Приложение III 1989, с. 259].

Сравнивая калмыков с прочими кочевыми племенами и вообще азиатскими народами, Н. Нефедьев отмечает, что "находишь между нравами тех и других великую разницу. Калмык слепо покорен воле высших; но покорен без унижения. Если он просит о чем нибудь, то говорит просто, не зная поклонов и не изменяя ни вида, ни голоса, так, что просьба его бывает более похожа на требование. Гордость или надменность, столь же, как и унижение, восточным народам свойственные, среди калмыков, исключая владельцев, кажется вовсе неизвестным" [Нефедьев 1854, с. 174].

Кроме тюркских народов Центральной Азии, соответственным образом как "чужих" воспринимали ойратов и их сородичи монголы, которые окрестили их как "Dorbon xari ulus" – "Четыре чужих ойрата". Глубинная семантика слова "хр" означает не просто "чужой", а "враждебный", "опасный". В некоторых тюркских языках число "четыре" входит в состав наименования Нижнего мира: nes tьцrtьgen (досл. "четыре пропасти") [СИГТЯЛ 2001, с. 583]. Собственно монголы обозначали этим термином ойратов, как чужих, враждебных и опасных для себя. Они называли их хр д˜рвн ˜˜рд (чужие дербен-ойраты). Глубинная семантика неприятия ойратов монголами таится в осознании того, что своя культура представляется само собой разумеющейся или естественной, т.е. собственно монгольской, тогда как в ойратской культуре (чужой), несмотря на ее этническую близость, обнаруживаются признаки не самоочевидности, т.е. признаки другой реальности.

Даже в современном монгольском мире, как выражение неприязни, неприятия ойратов, по сей день бытует выражение "д˜рвн шиир махн биш, д˜рвн ˜˜рд кšн биш" ("четыре нижние конечности животного нельзя назвать мясом, дэрбэн-ойратов нельзя назвать людьми, т.е. монголами"). Ойраты в ответ парируют выражением, которое не лишено реальной исторической подоплеки "д˜рвн шиир малын тšшг, ä˜рвн ˜˜рд т˜рин тšшг" ("четыре нижние конечности опора для туловища животного, дербен-ойраты опора монгольской государственности"). Следует признать, что хотя ойраты четко осознавали свое отличие от собственно монголов, но, тем не менее, всегда считали себя монголами. В письменных ойратских переводах буддийских сочинений название произведения всегда указывалось как монгольское, а не ойратское.

Убаши-хунтайджи, предводитель монгольского воинства, говорит об ойратах как о грозных и потенциально опасных противниках, которые сильны не физически, а присущими их характеру чертами. "Четыре ойрата такого нрава: они, подобно неутомимым лошадям, бегающим на далекое разстояние без усталости, и бдительным собакам, лишь только завидят прибывшего на их двор неприятеля, не плошают и не упустят его из своих рук" [ТВОРАО 1885, с. 214].

Поэтому в произведении даже не указывается причина, вызвавшая выступить в поход против ойратов. Просто констатируется, что монгольский Убаши-хунтайджи совместно с урянхайским Сайн-Маджигом решили "повоевать" четырех чужих ойратов. Дальнейший сюжет памятника развивается соответственно заданной тематике. Монголы, не обнаружив ойратов в их кочевьях, отправляют на их поиски разведчиков, которым удается захватить в плен семилетнего ойратского мальчика.

Один из центральных персонажей произведения семилетний отрок, который по его словам является "сыном простого человека", на самом деле оказывается божеством, "гением-хранителем ойратов, принявшим образ семилетнего мальчика". Следовательно, и этот прием направлен на то, чтобы укрепить в сознании других народов представление о существовании некоей божественной защиты ойратской этнической общности, о ее особенности и непохожести на других. Отсюда и соответственное поведение маленького героя. В сложившейся ситуации перед лицом смерти он ведет себя так, как положено вести себя эпическому герою, к ряду которых он принадлежит. Отвечая на вопросы предводителя монгольского воинства Убаши-хунтайджия, он вырисовывает перед ним целый ряд гиперболизированных, наделенных эпическими характеристиками образы реальных предводителей ойратов.

Принесенный в жертву монгольскому знамени семилетний ойратский отрок, перед смертью вместо благопожелания - йоряла монгольскому знамени произносит проклятие – харал. Если вспомнить, что благопожелание это еще и "твердое решение, обет", то становиться понятным, что принесенный в жертву знамени семилетний ойратский отрок тем самым деморализует монгольское воинство.

На месте Бачи да будет он поражен смертельно!

На месте Худуду да будет разбит на голову!

На месте Эмелин-Олон-Долодой да сокрушится печень и почки его!

На месте Хада да претерпит поражение, сопровожденное криком!

На реке Болохго да рассыплется от поражения!

Да возьмут ойратские молодцы богатство и счастье его!

[ТВОРАО 1885, с. 220]

Реальная опасность проклятия обеспечивается тем, что в нем указываются конкретные, хорошо известные сакральные топографические реалии, где должна произойти гибель как самого Убаши-хунтайджия, так и всего монгольского войска. В понимании монгольского войска духи-хозяева этих сакральных местностей обязательно придут на помощь ойратам, навредят монголам и что им не приходится рассчитывать на победу. Поэтому монгольский витязь Баахан-Болбосун, с тринадцатилетнего возраста воспитанный на участьях в военных походах, образным языком предлагает Убаши-хунтайджию спасаться бегством. "Сразимся с Четырьмя ойратами; если убежим от них утром (пока еще возможно), так останутся наши языки (останемся в живых), если же вечером от них убежим, так отсекутся наши языки (все до одного будем убиты)" [ТВОРАО 1885, с. 221].

Идея непохожести, своей выделенности из монгольской среды выражена и в словах ойратского витязя Сайн-Серденке, которые он произносит перед тем как поразить копьем Убаши-хунтайджия. Глубинная семантика этой фразы выражает не только отношение ойратов к неприятию монголами ойратов как своих, но и месть за признание их "чужими". "Ну, ваше нойонство, я нашивал ваше платье пропитанное мускусом, питался солеными кушаньями вашими, теперь же для чести Четырех чужестранных Ойратов я подношу копье Вашей правой почке; простите меня" [ТВОРАО 1885, с. 223].

Однако, вместе с тем, не стоит упускать из вида культа "мы", культа "совершенного себя", который не всегда выступает в прямолинейном противопоставлении себя "чужому", а имеет разные формы культурно-психологических приспособлений. "Свой" – носитель культуры и ценностей ойратского этноцентризма, "чужой" – варвар, дикарь, зверообразный нелюдь. "Фигура эпического демона – мангуса, название которого, вероятно, восходит к этнониму какого-то враждебного (тюркского?) племени, явно связана с отражением тематики межплеменных столкновений. В полной мере, сохраняя изначальные функции врага-чужеродца (обитателя и владыки далеких областей Среднего мира, насильника, разорителя родины героя, похитителя его жены, семьи и подданных), он сливается с образом хтонических чудовищ и демонических духов-хозяев, утрачивая при этом антропоморфный облик" [Неклюдов 1984, с.262].

Если предположить, что "мангус" восходит к этнониму "мингаты, мангуты, мангыты", то получается, что название одного из древних племен монголов-нирунов стало означать "врага-чужеродца".

Мангуты – монгольское родоплеменное подразделение родоначальником, которого был Тумбинэ-хан, предок Чингис-хана в четвертом поколении. В эпоху монгольской империи они были переселены в улус Джучи, где позже ассимилировались в среде тюрков и приняли ислам. Растворившись в массе тюркского населения, они дали свое имя тюркским племенам [Норбо 1999, с. 231]. Демонические персонажи в мифе – это воплощение хаоса, в эпосе – это иноплеменники, а среди "своих" – предатели. Напомним, что название племени тайджиутов, подвергшее молодого Темуджина различным истязаниям, в более поздних эпических произведениях сливается с понятием "враг", "чужой".

В этой связи применительно к отдаленному эпическому прошлому можно говорить об архаических пластах сознания, корни которого уходят в глубь мифологического времени. Это архаическое сознание выражено в санкционировании дуальности: свои – "настоящие люди", чужие – "варвары, дикари". Сами по себе исторически обусловленные этнические стереотипы, будучи эмоционально окрашены образами "других, т.е. варваров", всегда существовали в этническом сознании. В языках некоторых племен и народов слова, обозначающие название племени или народа, имеют значение "человек", "люди". "Совпадение названия данного коллектива с понятием человека свидетельствует о том, что в далеком прошлом коллектив в целом осознавал себя как людей, воспринимая другие коллективы как нечто иное по отношению к себе, быть может в качестве разновидности животных или существ, похожих на диких животных в том или ином отношении" [Спиркин 1972, с. 162].

Китайцы воспринимали кочевников, в том числе и ойратов, как варваров. Ойраты, в свою очередь, воспринимали оседлые народы как рабов. Д. Белль пишет, что ойраты "горюют о несчастии тех людей, которые живут постоянно в одном месте, и принуждены питаться своими трудами; по их мнению, - это составляет самую высшую степень рабства" [Цит. по Позднеев 1880, с. 143]. В ойратском языке понятие "раб" наряду с терминами "боол", "мухла" часто передается словом "китд" (китаец).

В течение многих веков антитеза "Мы - Они" закреплялась в индивидуальном и общественном сознании, обрастала разнообразными фольклорными, литературными и религиозными ассоциациями. Как отмечает Гурий, "характер и нрав монголов, если их наблюдать по отношению к друг другу, представлял весьма много черт высоких и благородных, но те же самые монголы являлись совершенно иными по своему характеру и нравам, если их рассматривать в их отношениях с другими народами. … В обращении с чужестранцами, даже знатными и послами они были дерзки, вспыльчивы и сердиты, невоздержанны на слова и чувства. …Убить иноземца монгол считал за ничто " [Гурий 1915, с. 35].

Когда часть ойратских племен оказалась вынужденной осваивать территорию за пределами родных кочевий, то это было связано с переживанием определенного психологического кризиса. От времени появления первой волны калмыков в каспийском коридоре до полного их переселения прошло немало времени. И связано это не только и не столько с вооруженными конфликтами с населявшими эту территорию этническими образованьями, но и с теми представлениями, которые превалировали в сознании калмыков. "Если внутренний мир воспроизводит космос, то по ту сторону его границы располагается Хаос, антимир, внеструктурное иконическое пространство, обитаемое чудовищами, инфернальными силами или людьми, которые с ним связаны" [Лотман 2000, с. 321]. Поэтому освоение этого мира шло постепенно, по мере непосредственного контакта с представителями инокультурного окружения.

Народное представление мифологизирует освоение новой территории через призму первой специфической характеристики людей, населявших этот мир "хаоса". Все в этой характеристике подчеркивает их "инаковость", элементы "хаоса" и "антикультуры". Местное население рассматривалось не столько как этнические образы, сколько как символы своей территории – маркируемые чаще всего как "не люди". "Глаза синие, разводят свиней, живут в земляных домах, бабы не носят шаровар".

В свою очередь пришлые русские, с самого первого контакта с калмыками отказываются "даже видеть в нем человека: калмык – собака, это – обычное выражение русского человека, пришедшего на привольные степи Северного Кавказа, и этим выражением достаточно определяется самое миросозерцание нового поселенца" [Прозрителев 1912, с. 4].

Не случайно, даже после освоения территории каспийского коридора волжские ойраты не прерывали своих связей с исторической родиной и не оставляли надежды вернуться в первоначальное этническое поле. На территории нового поселения вплоть до событий 1771 года не возводились стационарные культовые строения (в Джунгарии они уже были), нет известий о проведении больших общественных молебнов, прах умерших предводителей непременно отправлялся в Тибет.

В современном калмыцком фольклоре сохранился один из древнейших образцов жанра протяжных песен, связанный со временем перехода с Алтая к берегам Волги. Это песня под названием "Горные хребты Алтая и Хангая" ("Àëòà Õàƒœàí øèëíü"). В содержании песни доминирует культурные, эмоциональные, психологические элементы осмысления целенаправленного движения к определенной территории. Несмотря на более поздние по времени наслоения, в ней сохранились архетипы, отражающие черты этнокультурных доминант того времени. Во-первых, это представление о том, что как бы далеко вперед не уходили кочевья ойратов "сзади всегда будут синеть хребты Алтая и Хангая". Во-вторых, воспевается процесс освоения, "окультуривания" иной территории. Воды реки Урал обретают "сандаловый" вкус, а Волги – "сахарный". Самая "темная", т.е. древняя часть песни связана с представлением о том, что вместе с народом следуют его тотемные первопредки, его гении-хранители в этой во многом опасной для своего этноса инокультурной среде – "буурл буœ" (ò.å. Ãîà-Ìàðàë) и "буурл авœ" (Бортэ-Чино).

На территории современного обитания калмыков (каспийский коридор) некогда существовали могучие кочевые государства, но все они бесследно исчезли, канули в лету. Эта территория характеризуется еще одним выраженным фактом, в ряду существовавших в этом территориальном локусе народов и племен отсутствовала преемственность культурных традиций. Так называемая "хазарская граница", по мнению исследователей, есть "зона борьбы, взаимодействия, переплетения различных географических представлений, сформированных в разных цивилизационных и культурных мирах и облаченных чаще всего в легендарно-визионерскую упаковку" [Замятин 2004, с. 338].

Калмыцкий этнос, один из тех, которому удалось ценой неимоверных потерь, "окультурить" эту территорию. Первоначальная военная и хозяйственная разведка новых территорий, связанная с необходимостью формирования культурного слоя и подготовкой более интенсивного военного и хозяйственного освоения, столкнулась с идентичным процессом "окультуривания" данной территории русскими, начатого ими несколько ранее по времени. Тем не менее, в процессе "окультуривания" каспийского коридора и русские и калмыки оказались на равных. И равенство это было историческим, оно вытекает из различия в "методике" освоения новых территорий.

Оседлая культура требовала определенного времени для формирования первичного культурного слоя на новой территории и связано это было прежде всего с освоением земель пригодных для хлебопашества и созданием постоянных поселений. Ее мало интересует народ, населяющий эту территорию.

Кочевая культура в этом процессе гораздо стремительнее и она, прежде всего, нацелена на людской ресурс новой территории. Первичный этап связан с военным превосходством над народом, населявшим эту территорию (в данном случае ногайцев) и дальнейшим включением его в свое этнополитическое поле, с сохранением при этом всей целостности его социальной структуры и хозяйства.

Рано или поздно интересы, как русских, так и калмыков должны были столкнуться и вылиться в конфликт. "Рубеж конца XVI и начала XVII века ознаменовался мощной экспансией основных европейских стран на Восток. Не была исключением и Россия. Несмотря на то, что и ранее совершалось немало походов в восточные земли, лишь с этого времени начинается практическое присоединение и освоение Сибири. За Уралом произошла встреча с западными ойратами обосновавшимся позднее в Нижнем Поволжье" [Любимов 2001, с. 157].

На требование российской стороны освободить занимаемые территории и вернуться на "прежние кочевья" со стороны калмыков будет дан ответ, смысл которого сводится к тому, что "земля де и воды божьи" [Материалы по истории русско-монгольских отношений 1974, с. 358]. Собственно эта сентенция во многом объясняет, как выражается М.М. Батмаев "непродуманные действия" калмыцких тайшей, вроде похода Хо-Орлюка на Северный Кавказ, или нападение Лаузана на окрестности Астрахани [Батмаев 2002, с. 79].

Благоразумие калмыцких предводителей и геополитические интересы Российского государства помогли найти приемлемый выход из сложившейся ситуации. Тайши подписывают шерти, подписание которых для калмыцкой ментальности не имели никакого значения, и ничему их не обязывало. То, что исследователи называют "реальной повинностью", а именно военную службу калмыков на самом деле демонстрирует "совпадение" геополитических интересов России и ментальности калмыцких тайшей. Более того, выплата российской стороной "государева жалованья" воспринималось как признание противоположной стороной их значимости и статуса. "Обращает на себя внимание …разница в определении калмыков и ногаев. Ногаи определяются как "вечные холопы" царя, калмыки – как состоящие в "вечном послушании" у царя. Это разница между подданством и вассалитетом" [Вернадский 1966, с. 33].

В этой связи вызывают интерес выводы М.Г. Новолетова, который выделил четыре периода калмыцкой истории со времени их прихода в пределы России. Первый период (до 1635 г.) характеризуется им как "самовольное и неприязненное вторжению в Россию". Второй период берет начало с момента подписания шерти Дайчином и оканчивается 1725 г. и есть "принятие подданства с отношениями, мало изменившимися". В третьем (1725-1771 г.г.) происходит "постепенное ограничение власти ханов" и наконец, четвертый период (с 1771 г.) происходит "полное подчинение пришельцев государственному строю" [Новолетов 1884, с. 6-7].

Итак, формирование первичного культурного слоя на новой территории связан с использованием знаковых геотерминов и преследует цель создания "своего Алтая". Геогенезис горы Богдо на территории волжских калмыков свидетельствует о целенаправленном использовании географического образа "своего Алтая". Поэтому единственная гора, находившаяся на территории новых кочевий волжских ойратов, была названа сакральным словом Богдо.

В калмыцком фольклоре существует ряд легенд о происхождении этой горы. Одна из них гласит, что эта гора была перенесена из Джунгарского Алтая. Якобы ее несли на руках два непогрешимых даже в мыслях монаха, но не сумели донести ее до другого берега Волги, поскольку один из монахов подумал о чем-то греховном. Гора выпала из их рук и стала неподъемной.

Здесь важен не сам сюжет о происхождении горы, а скрытое ее содержание, которое еще и еще раз напоминает нам о том, что калмыки воспринимали свои новые кочевья только как временное местожительство, как окраину ойратского мира. Поэтому многие джунгарские топонимы переносились на соответствующие реалии волжских кочевий, что образно отражает процесс "окультуривания" чужой территории, т.е. "хаоса".

После событий 1756 и 1771 годов, оставшаяся на берегах Волги часть калмыков оказалась оторванной от "своего Алтая". Начался еще более активный процесс содержательного насыщения геокультурных образов. Центральным элементом географической самоидентификации выступает образно-географическое моделирование новой территории. Создаются наиболее устойчивые и ключевые образы историко-мифологического пространства, локализуемой в соответствующем ареале. Такими символами новой территории стали Волга и Ергени.

Таким образом, наличие сохранности, как культурных традиций, так и процесса их генетического наследования явилось определяющим в устойчивом существовании ряда ойратских племен на вновь освоенных ими территориях. Каждый исторически сложившийся этнос поднимается до осознания своих общенациональных интересов, особенностей своей культуры, традиций. Этнос обретает свой склад мышления, присущую только ему форму проявления чувств, свое национальное достоинство.



Каталог: library
library -> Стефаненко Т. Г. Этнопсихология: практикум: Уч пособие для студентов вузов. М.: Аспект Пресс, 2006
library -> Содержание исправл
library -> Рефлексия в деятельности
library -> Бартош Н. Ю. История культуры Западной Европы (XX век)
library -> Социальная работа с молодежью
library -> Учебная программа факультативных занятий «основы православной культуры. Православные святыни восточных славян»
library -> Т. П. Ритерман Социология: Полный курс За неделю до экзамена Предмет и функции социология


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница