Керов Валерий Всеволодович, кандидат исторических наук, доцент Российского университета дружбы народов



страница1/3
Дата17.03.2018
Размер0.57 Mb.
  1   2   3

Керов Валерий Всеволодович, кандидат исторических наук, доцент Российского университета дружбы народов.

Конфессионально-этическая мотивация хозяйствования староверов в XVIII-XIX веках.

Отечественная история. 2001 г. №4. С. 18-40.

В последние годы общие глубокие изменения, происходящие в отечественной исторической науке, все больше проявляются не только в привлечении новых имен и фактов, но и в новых подходах к анализу исторической действительности. В полной мере это относится к так называемой экономической истории, которая превращается в полноценную историю хозяйствования, где достойное место занимают сами российские хозяева. В проблематике этого "сектора" исторической науки ныне развертывается изучение действительной мотивации экономической деятельности, механизмов опосредования объективных факторов менталитетом и культурой хозяйствующих субъектов. Процесс облегчается в некоторой степени тем, что аналогичные явления, порожденные западной цивилизацией, подверглись массированному рассмотрению в сотнях работ европейских и североамериканских историков и социологов.


С. 18
У специалистов не вызывает сомнений тезис о том, что в эпоху генезиса и начального развития современного предпринимательства1 культурной доминантой духовности этого процесса, базисом предпринимательского этоса являлись религиозность и религия.

В начале XX в. основатель социологии религии Макс Вебер писал об обусловленности хозяйственного мышления, форм хозяйствования соответствующего исторического периода "определенной религиозной направленностью". По мнению Вебера, этнопсихологические факторы капиталистического хозяйства в то время складывались под воздействием в том числе "магических и религиозных идей и коренившихся в них этических представлений о долге"2. Работу по исследованию взаимосвязей "хозяйства и духа" вели также В. Зомбарт, Л. Брентано, Э. Трельч и др.3 Положение о поразительной связи "между религиозной регламентацией жизни и интенсивным развитием деловых способностей у целого ряда сект, чье "неприятие мира" в такой же степени вошло в поговорку, как и богатство"4, стало общим местом в социальной литературе в конце XIX - начале XX в.5 Характерно это было в какой- то мере даже для западного марксизма, признававшего, несмотря на его технико-экономический детерминизм, влияние (правда, не более, чем "обратное") религиозной специфики на экономическую структуру. Объяснялось это тем, что религия как "массовая практическая идеология" во многом предопределила повседневную деятельность6.

В современной зарубежной литературе не только по истории экономики, но и по теории предпринимательства идея о системообразующем воздействии на предпринимательство этики и религии в их конкретных формах является аксиоматичной. Традиционная концепция мотивации экономической деятельности, известная как теория рациональной "корыстной заинтересованности", уступила место теории социального действия Т. Парсонса. Он доказывал, что мотивация предпринимательской деятельности рациональным стремлением к наибольшей выгоде отчасти неверна, а отчасти скрывает сложный комплекс нравственных, социальных, культурных и иных факторов, часто неосознаваемых7. Рыночная экономика может возникнуть лишь "при наличии определенной системы нравственности", и на определенном историческом этапе успешное функционирование рынка, соответственно, требует формирования определенных конфессиональных комплексов8. Часто используются восходящие к наследию Вебера идеи о необходимости поддержки со стороны религии для преодоления традиционализма в хозяйствовании. Здесь нередко цитируется Д. Маклеланд, сделавший вывод о том, что даже "бизнесмен, новатор и т.д. нуждается в более мощном стимуле, чем желание повысить прибыль. Чтобы сдвинуть горы рутины и предубеждения, необходима вера"9.

Для современных исследований духовной истории отечественного хозяйствования имеют значение не только сформированные за рубежом социологические концепции и историографическая база компаративного анализа, но и возвращение на историческую родину наследия российских мыслителей конца XIX - начала XX в., одновременно, если не раньше, поднявших вопрос о духовных факторах предпринимательства. Так, основоположник русской "нравственной философии" B. C. Соловьев одним из первых высказал и аргументировал мысль об отсутствии "принципиального отделения хозяйственной области и нравственной", о религиозно-этических мотивах у "хозяйственного деятеля"10. Идеи Соловьева в том же направлении своеобразно развивали на теоретико-философском уровне Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков и др.

Российская литература последних лет включает все больше работ, затрагивающих проблематику социокультурных факторов развития отечественной экономики11. Те из работ, что непосредственно связаны с указанными вопросами, имеют своей важнейшей идейной основой тезис о сущностных отличиях России в эволюции хозяйства, характере хозяйствования, хозяйственном менталитете и предпринимательском этосе на определенных исторических этапах12. У большинства исследователей при этом не вызывает сомнения огромная роль конфессиональных особенностей нашего исторического общества в формировании данной специфики. Так, в новейшем акаде-
С. 19
мическом исследовании обобщающего характера обращено особое внимание на теснейшую сопряженность русского национального характера, в формировании которого определяющую роль сыграли православные ценности, и менталитета российского купечества. Здесь же, как и в других работах, не только подчеркивается связь духовности российских предпринимателей с православием (в отношении периода вплоть до XIX в.), но и говорится об отличительных особенностях предпринимательской практики русского купечества как о черте, "напрямую связанной с православием"13.

Система аргументации предложенных выводов фактами из отечественной истории лишь начинает формироваться. Имеющиеся исследования содержат в основном анализ примеров выдающихся отечественных предпринимателей. Недостаточно еще изучается духовный строй хозяйствующих социальных групп, их деловая культура и социокультурные факторы ее складывания. Еще не сложилась методика исследования, подчас аргументы ограничиваются иллюстративными примерами из фольклора, отдельными мемуарными высказываниями отдельных субъектов хозяйствования, а иногда - и героев беллетристических произведений.

Это свидетельствует о нарастающей активности в изучении конфессионально-этических факторов хозяйствования в России и одновременно побуждает к поиску новых подходов к разрешению возникших проблем. В этом русле находится и настоящая работа, содержащая попытку анализа некоторых конфессионально-этических факторов российского предпринимательства.

* * *


Составной частью трансформации европейского общества при переходе к Новому времени стал конфессиональный кризис, выразившийся отнюдь не в ослаблении религиозности, но в ее углублении, в неосознанном стремлении к духовному обновлению, пусть и под лозунгом "восстановления и очищения христианства". В Западной Европе цивилизационные изменения проходили на основе религиозной Реформации, боровшейся и взаимодействовавшей с этатистски ориентированной Контрреформацией, также осуществлявшей модернизационные функции. Эти процессы обеспечили складывание протестантизма, многие направления которого способствовали развитию новых черт ментальности, эволюции общества к новым формам хозяйствования, снабдили "божественной санкцией" предпринимательство, развитие которого сдерживалось ранее религиозными ограничениями, прежде всего - определенной интерпретацией не только восьмой старозаветной заповеди ("не укради"), но и второй ("не сотвори себе кумира") - одной из важнейших в христианском учении.

Аналогичные процессы развивались и на азиатском континенте. Так, в Индии очагом социально-религиозного обновления стал сикхизм - конфессия ремесленников, торговцев и земледельцев. Движение сикхов, по мнению исследователей, "сочеталось с религиозной Реформацией, имевшей общие черты с ... ранними проявлениями Реформации в Европе"14. На мусульманском Востоке своеобразную эволюцию претерпел суфизм, возникали новые течения, связанные с рационалистической теологией калама и фалсафы и т.д. Очевидно, что во многом Реформация как преобразование конфессиональной системы в духе религиозного рационализма обладала некоторыми универсальными чертами.

Россия развивалась в общем русле, проявляя свои цивилизационные особенности. Здесь также исподволь зарождались элементы духовного строя и мироощущения, призванные обеспечить формирование мотивации хозяйствования нового типа. Новый менталитет постепенно вырастал из культурно-исторических традиций, русской культуры предшествовавших столетий.

В Древней Руси, как и в Европе соответствующего периода, стяжательство осуждалось, по крайней мере, в идее. В XII-XV вв., когда христианская мораль проникла во все слои общества, у предпринимателей неизбежно складывалось чувство вины "перед Богом и перед людьми" за богатство и его стяжание. В соответствии с христианским


С. 20
моральным учением на одно из первых мест в личном мироощущении вышел вопрос о спасении души. Единственный выход поэтому торговые люди, промышленники и колонизаторы, не оставлявшие предпринимательского занятия, видели в покаянии и отмаливании грехов.

Отрицание при этом не было абсолютным, а основывалось на развитии православных нравственных начал15. Грехом считалось не столько обладание богатством само по себе, сколько стремление к его приобретению любой ценой, когда человек "больше работает богатству, а не Богу" (именно поэтому любостяжание и лихоимание в соответствии с известными словами апостола Павла связывались с грехом идолопоклонства и нарушения второй заповеди16). Уже в конце XV в. Русская православная церковь, усилившая собственное участие в прибыльной хозяйственной деятельности, в том числе в "купле- продаже", предприняла попытки создать новые элементы хозяйственной концепции. В начале XVI в. Иосиф Волоцкий идейно обосновал предпринимательскую деятельность (хотя бы и Церкви) как полезную и необходимую для веры и государства17.

Выдающимся провозвестником новых идей одухотворения и оправдания экономики стал знаменитый "Домострой" (середина XVI в.), где отчетливо выявляется религиозная мотивация хозяйственной деятельности, в соответствии с которой человек служит Богу не только постом и молитвой, но и повседневной жизнью, использованием собственности и праведного богатства. Этот учебник нравственного хозяйствования и хозяйственной нравственности не только описывал достоинства "праведного стяжания" - "от Бога греха нет, а от людей остуды, а от гостей похвала во всех землях, а в дому все благословенно", но обещал, что за такое предпринимательство Бог "и от грехов освободит, и жизнь вечную дарует". Впервые хозяйствование, хотя и ведущее к ограниченному достатку, не только оправдывалось, но и определялось как путь к спасению, если его основой являлся труд: "Люди торговые, мастеровые и земледельцы ... пусть торгуют и промышляют нажитым праведным трудом... угодит в сем мире - жизнь вечную заслужит"18. Неправедным оставалось лишь богатство, созданное насилием и неправдой19. Не менее важными были требования самоограничения и умеренности, характерные и для западноевропейских аналогов. Хотя многие положения авторов "Домостроя" носили традиционалистский характер, такие нравственные принципы ориентировали на предпринимательство нового типа, основанное на иных методах20. Некоторые исследователи сопоставляют "Домострой" с ранними работами Мартина Лютера21.

С развитием православной духовности и российского общества постепенно вызревал некий социально-психологический компромисс христианской морали со стяжанием на основе личного труда, служения обществу и стремлением к экономическому развитию, что было принципиально новым для той эпохи. Высшей добродетелью, противоположной грехам восьмой заповеди, признавалось, как и раньше, лишь совершенное нестяжание. Но ограниченное стяжание, направленное на обеспечение определенного достатка, вполне соответствовало духовному миру человека XVI и особенно XVII столетий. Исследователи духовного мира русских людей позднего Средневековья отмечают появление в XVII в., особенно в его второй половине, пословиц и поговорок, не просто содержащих положительную оценку торговли и прибыли, но отражающих стремление "оправдать свою деятельность ссылкой на бога" ("Хозяин за товаром, а Бог за накладом", "Не товаром Бог кормит, а купцом" и т.д.), объяснить происхождение благосостояния Божьим промыслом22. По справедливому выражению Л.А. Черной, начинался процесс не секуляризации сознания, но наоборот, "сакрализации жизни", ее освобождения "от тяжелого ига" греховности - во второй половине XVII в. "купец нового типа" готовился "к утверждению мира и мирской жизни как достойной "горнего" наравне с аскетическим идеалом"23.

В экономической сфере это сопровождалось быстрым распространением торгового дела. Так, в Москве в середине XVII в. торговых лавок было больше, "чем
С. 21
в Амстердаме или ... в ином целом княжестве"24, а к 1701 г. здесь на каждые 2-3 двора (среди которых было много каменных) приходилось торговое заведение25. Де Родес отмечал, что в России "всякий, от самого высшего до самого низшего, занимается и думает только о том, как бы он мог то тут, то там выискать и получить некоторую прибыль"26. Принятие Торгового, а затем и Новоторгового уставов скорее запаздывало, чем было опережающей мерой правительства.

Эволюция хозяйственной ментальности была составной частью общего цивилизационного развития отечественного общества. Российские мыслители отмечали самоконсервацию православной культуры в состоянии потенциальности, без развития "потенций хранимого" при отсутствии традиций закрепления нового в догматике27, кроме того на уровне сознательном и вербализованном большая часть общества отвергала "новое" как "чужое"28. Но на более глубоком уровне, как и в Европе, российской культуре переходного периода был "имманентно присущ" поиск нового29. К XVII в. стали все отчетливее проявляться признаки цивилизационного кризиса, результатом которого и должна была стать модернизация отечественного социума. Исследователями выявлено отражение указанных процессов в социокультурных и социально-психологических компонентах российской общественной системы, обеспечивавших формирование нового менталитета. Речь идет не только об усилении западного влияния. Последнее не объясняет тот факт, что "XVII век как культурная эпоха определяется не разрозненными феноменами этого влияния, а глубокой трансформацией культурной системы"30. По мнению А. И. Клибанова, к середине XVII в. "уже осуществился поворот от культуры Древней Руси к культуре России Нового времени"31.

Прежде всего это проявилось в изменении подхода к духовной жизни. В отличие от предыдущей эпохи в новой четко осознавалось различие между духовным и секулярным32. Кроме того новая культурная система демонстрировала появление "ренессансных культурных ценностей"33: "гуманистическая ориентация всех отраслей отечественной культуры"34, новых языковых особенностей, начальных признаков секуляризации культуры (прежде всего у элиты общества) - в том числе в виде секуляризации форм самоопределения личности, прорывов в сферу индивидуализации социальной практики, изменений в отношении к личности, постановки проблемы самоценности личности, усиления "индивидуального начала" вообще и даже инициации распада старой нравственной парадигмы35.

Анализ духовного наследия XVII столетия приводит современных авторов к мысли о возникновении "нового стиля русского православия", "нового благоверия", новых форм религиозной жизни, появлении "духа нового христианского общества", нового отношения к сотериологии36 - прежде всего в осознании личной ответственности за дело спасения себя и мира, новой историософии и т. д.37 Такое обновление проходило в основном под знаменем защиты старины и возвращения к истинному христианству, что было характерно и для Западной Европы и соответствовало переходному социокультурному типу, в рамках которого речь идет не о традиционной культуре, но о продолжении традиций в новой культуре.

* * *

Однако перелом еще не наступил, экономическое оживление развивалось при сохранении нравственного дуализма предпринимателей, нашедшего отражение, в частности, в купеческой повести. Никто не мог быть уверен в будущем райском блаженстве - ни монах, ни крестьянин, ни тем более - торговец-"стяжатель". И чем больше имущества, чем крупнее дело, тем сложнее казалось душеспасение ("Деньгами души не выкупишь", "Деньги что каменья - тяжело на душу ложатся", "Хто торгует, тот ворует"). В этом случае фольклор отражал не столько противоречия купечества и низов, "лишенных имения", сколько борьбу в душе предпринимателя положений, казавшихся взаимоисключающими. В значительной степени именно эта неуве-


С. 22
ренность порождала особую ревность в вере русских хозяев. Как и в Европе, строительство церквей, огромные вклады в монастыри, раздача больших сумм нищим и т.д. были средством спасения души, искуплением греха стяжательства, "своеобразным ответом на ... нарушения нравственных устоев"38 , тем более в условиях, когда обогащение еще не вошло в менталитет низов39. Сомнения порождали необходимость не просто покаяться, но уяснить для себя перспективы душеспасения, отыскать ответы в духовной литературе, составлявшей основу многочисленных купеческих библиотек40.

Создать новый целостный конфессионально-этический комплекс, снимающий путы традиционной этики с предпринимательства, была призвана модернизация российского общества. Результаты изучения социальной, экономической и культурной истории России переломного XVII в. не позволяют говорить о незрелости нашего общества или его неготовности к реформам.

В процессе начальной модернизации неизбежным было использование конфессиональных институтов. В православной России модернизацию возглавила власть, причем преобразования начались именно с конфессиональной сферы в ходе церковных реформ патриарха Никона и Алексея Михайловича. Важной тенденцией в трансформации стало сближение с Европой и соответственно - разнообразные заимствования. Это проявилось уже за полвека до Петра в первых актах никоновских реформ. Ярчайшим символом заимствований явился "польский крыж" - небывалый на Руси католический четырехконечный крест, ранее принятый греческой церковью и теперь введенный Никоном на Руси41. Но понимая важность духовной жизни, допетровские новаторы (Алексей Михайлович, Федор Иванович, А. Л. Ордин-Нащокин, В. В. Голицын), проводя реформы и в области просвещения и экономики, учитывали национальные, в том числе религиозные традиции42, что могло обеспечить органичный характер сближения.

Петр I поставил точку в борьбе вариантов государственной модернизации. Особенности его деяний не сводятся к размаху заимствований, осуществлявшихся в различных сферах многие десятилетия. В сущности основным отличием петровских преобразований от действий его предшественников стало стремление к прерыву традиции, отказ от нравственной и культурной преемственности. Развивалось уже не сближение с Европой, но механический перенос европейского опыта в Россию.

Петр прекрасно осознавал значение конфессионально-этической традиции и культуры вообще. Видя "именно в перестройке культуры... определенную гарантию устойчивости новых порядков"43, Петр начал преобразования с исправления нравов, резанья бород, ранее символизировавших принадлежность к православию и воспроизводивших лик Христов44, а также дискредитацией старых ценностей при помощи принудительных ритуалов пародийно- кощунственного характера.

Некоторые изменения не только обычаев, но и нравов в результате были достигнуты, но в социокультурных основах хозяйствования они были почти не заметны. Предлагавшаяся государством рациональная (по образцу протестантской) нравственная основа деловой культуры и рациональная мотивация предпринимательства, не имея крепких корней в России, не была воспринята широкими слоями.

Даже появившиеся дворянские предприниматели не в состоянии были полностью воспринять рациональную хозяйственную этику. Тем более не могли это сделать купцы. Купечество, поднятое государством на новую идеологическую высоту, работавшее теперь на благо отечества, не принимало в своей массе новой системы мотивации предпринимательской деятельности и этических тезисов о пользе и эффективности торговли и промышленности. Во главу угла полагалась традиционная религиозная нравственность. Православная религиозность оставалась неотъемлемой чертой купечества, а благочестие предполагалось непременным условием делового успеха45. Сами участники хозяйственного процесса даже в следующем столетии, как и в начале XX в. подчеркивали глубокую религиозность русских купцов, называя именно религиозное чувство фундаментом их мировоззрения46. Современные иссле-
С. 23
дователи также пришли к выводу о сохранении религиозности и твердости в вере православных предпринимателей, осознававших при этом в процессе деловой практики греховность своего занятия47. Насильственный разрыв с традицией, фактический отказ от идей, предложенных в "Домострое", приводили к еще большему обострению чувства вины перед Богом и людьми.

Но официальное православие не предложило нового оправдания "дела", оно вообще не выработало сколько-нибудь целостной этической концепции предпринимательства. Не имея возможности вносить значительные инновации в богослужение, Петр стремился к его вытеснению "на периферию культурного пространства"48. Последовавшее закрепощение церкви, отмена патриаршества сопровождались попытками внедрения религиозно-идеологических элементов протестантизма, прежде всего пером и устами Ф. Прокоповича49. Представители протестантских государств с одобрением оценивали деятельность Петра, "выступившего против суеверий и ложных идеи православия"50.

Синодальная церковь в результате потеряла гибкость, практически не реагируя на нужды развивавшейся российской цивилизации. Формально "Духовный регламент" Петра изменял православное каноническое право и духовный чин, ставя над Церковью "Духовную коллегию" (так определялся Синод), но фактически ограничивал православную духовную традицию, вводил цензуру на все богословские сочинения. Мотивируя сокращение как иерархической, так и идейной самостоятельности Церкви, "Регламент" утверждал, что старый церковный строй приучал "сам собою народ тако умствовати", что, мол, Церковь "есть другое и даже лучшее государство". Синоду вменялось в обязанность цензурировать все богословские сочинения ("нет ли какового в ... оном погрешения")51.

Соответственно, Русская православная церковь не смогла в дальнейшем участвовать в развитии конфессиональной основы модернизировавшегося общества, в том числе в формировании новой хозяйственной этики, и в лучшем случае сохраняла идейный нейтралитет по отношению к крупным хозяйственникам, уравновешивавшим свое богатство широкой благотворительностью. Так, например, митрополит Евгений (Болховитинов), наиболее полно из представителей официального православия раскрывавший проблемы трудовой и хозяйственной в целом этики, "старательно обходит проблему стяжания богатства", обращая внимание не на пути приобретения богатства, а на характер его использования52. Процесс снятия печати греховности с российского предпринимательства так и не был завершен, осознававшееся российскими хозяевами противоречие между делом и духом не было снято и лишь усугубилось. Его смягчение могло быть достигнуто только в ходе секуляризации сознания, до которого было еще далеко.

Вне церкви предпринимались попытки привести новую официально провозглашенную этику в соответствие с духовной традицией53. Но и такие усилия не давали результата. В частности, остались невостребованными на многие десятилетия произведения И. Т. Посошкова, попытавшегося совместить идеи прогресса с некоторыми нормами, унаследованными от "Домостроя"54.

Привнесенные идеи все же оказывали некоторое воздействие, но в итоге в среде купечества формировались "сплав несовместимых элементов менталитета"55, деформированное мироощущение. Так, купцы, проявляя искренний патриотизм и следуя монаршим указаниям, воздвигали триумфальные арки по европейским образцам с изображениями римских богов, но живописная информация "считывалась" с них в порядке, соответствовавшем устройству православного иконостаса - начиная с того места, которое должна занимать местная икона56.

Частичная модернизация все же осуществилась усилиями Петра и его соратников - прежде всего в технической и образовательной области, но нового культурного фундамента современного предпринимательства в тот период создано не было. По мнению В. О. Ключевского, модернизация осуществлялась на основе внедрения западноевропейской культуры, которая "навязывалась властью, правительством, была
С. 24
не общественной потребностью, а государственной необходимостью и потому пала на общество новой государственной повинностью". Возникли армия и флот, были выкормлены "полтора десятка крупных капиталистов", обворовывавших казну, но народ не получил "никаких живительных побуждений" к хозяйственной деятельности57.

Однако помимо хозяйственной культуры и идеологии этатистской модернизации в России развивалась и иная предпринимательская духовность. Ее носителем являлось старообрядчество, ставшее альтернативной моделью российской модернизации.

* * *

Изучение староверческой ветви православия приобрело в последние годы широкий размах. Анализ охватывает генезис и развитие старообрядчества, его учение, этическую систему, персоналии и многие другие аспекты. Старообрядческая тематика постепенно становится в ряд значительных проблем отечественной исторической науки58. Исследователи уделяют серьезное внимание и староверческому предпринимательству, сыгравшему важную роль в укреплении старообрядчества и в социально-экономической эволюции России. Именно с хозяйственной деятельностью староверов связан самый важный и в то же время общий вопрос социально-исторического характера старообрядчества.



Старообрядчество традиционно воспринималось как консервативное религиозное направление59, результат социально-религиозной реакции на обновление российского общества60, протест, связанный с защитой старины и национальной ограниченности, сочетавшийся с антифеодальной оппозицией патриархального крестьянства и купечества, которые позже "втягивались в рыночные отношения"61.

Некоторые историки высказывали мысли, отличавшиеся от традиционных. П. Г. Рындзюнский отмечал стимулирующее воздействие "утопий и преданий" старой веры на развитие старообрядческого предпринимательства62. По мнению А. И. Клибанова, старообрядчество "являлось одним из факторов буржуазного развития" и в самих началах старой веры, в структуре староверческого мира "было заключено нечто существенное, что ответило одной из объективных тенденций" социально-экономического развития63. А. А. Преображенский пришел к выводу о том, что "старообрядчество являлось своеобразной формой накопления капитала... одним из выражений национального пути развития буржуазных отношений"64. Но эти важные выводы не получили развернутой аргументации.

В последние годы историографическая ситуация изменилась. Старообрядчество постепенно осознается как явление, представлявшее собой модернизационные процессы на периферии общества - "территориальной, вероисповедальной, социальной"65. Точка зрения о противостоянии этого якобы "консервативного и реакционного" религиозного движения преобразовательной тенденции преодолевается в новейших работах, опровергающих представления о староверах "как ярых врагах новаций в культуре"66.

Пока все же речь идет о фрагментарном анализе, выводы основаны на изучении отдельных сторон старообрядчества. Однако переход от рассмотрения отдельных аспектов к аналитическому синтезу не представляется возможным вне сопоставительного анализа. В. И. Бовыкин подчеркивал, что отсутствие конкретно-исторических исследований, сравнивающих пути развития хозяйства России и других стран и регионов, приводило и приводит к формированию в научном сознании "исторических мифов", воспринимающихся как доказанная истина67. История религии является особой областью истории, но выяснение цивилизационной значимости "старой веры" требует аналогичных сопоставлений.

* * *

Очевидные возможности для компаративного анализа предоставляет история европейской Реформации68. Сопоставления старообрядчества и протестантизма давно


С. 25
проводятся как отечественными, так и зарубежными исследователями69. Повод дает активная предпринимательская деятельность староверов, превращение данной конфессиональной общности в конфессионально-экономическую. Нельзя не обратить внимания на тесную сопряженность благочестия и интенсивной хозяйственной деятельности, значительной доли купеческо- предпринимательских элементов в социальном составе членов этих религиозных течений. Не может отрицаться и определенное сходство социальных и экономических следствий развития старообрядчества и протестантизма. Важные выводы о старообрядчестве как "раннебуржуазной идеологии" и "буржуазном религиозном направлении"70 сделаны в литературе на основе рассмотрения именно социально-экономических аспектов староверия.

Роль протестантизма в формировании экономических и социальных компонентов западноевропейской цивилизации изучена достаточно подробно. Участие старообрядчества в аналогичных процессах также очевидно. Старообрядчество обеспечило создание целых отраслей промышленности в национальном масштабе, прежде всего крупнейшей в стране - текстильной. Еще более важным результатом старообрядческого предпринимательства, использовавшего капиталистическую организацию свободного труда и экономический рационализм, явилось возникновение задолго до отмены крепостного права вольнонаемного промышленного рабочего класса и слоя предпринимателей, не связанного сословными, финансовыми и иными узами с государством71.

Но в отечественной литературе практически отсутствует анализ конфессионально-этической системы старообрядчества, которая стимулировала предпринимательскую деятельность староверов. Общие предположения о том, что в самих началах старообрядчества "заложены были зерна, давшие всходы, о которых не помышляли "руководители и идеологи""72, не получили пока развернутой аргументации. Сопоставление сопряженности религиозных и хозяйственных факторов старообрядчества и протестантизма могло бы ускорить решение проблемы.

Некоторые зарубежные ученые уже предприняли подобные попытки. А. Гершенкрон и вслед за ним А. Рибер сочли, что, в отличие от протестантизма, "социальная организация старообрядцев или староверов в большей степени, чем религиозные ценности, создавала стимулы для их предпринимательской деятельности", признав, впрочем, общим у протестантов и старообрядцев "строгую трудовую этику"73. В. Блэквелл, применив "неовеберианскую" методику, смог увидеть в некоторых положениях старой веры элементы, близкие протестантизму: прежде всего, также аналогичную трудовую этику, а, кроме того, аскезу, повышенную религиозность и т.д.74 Аналогична точка зрения Дж. Биллингтона, сопоставившего элементы этоса старообрядцев и пуритан75. В результате этих компараций сделаны интересные выводы, но в целом они оказались недостаточно эффективными, поскольку были связаны с бытующим на Западе представлением о попытке М. Вебера "отнести пуританскую этику к староверию"76. Блэквел "в основном согласился" с этим "положением Вебера". Гершенкрон и Рибер отвергли данный тезис, как и Р. Крамми, отметивший, что экономическая деятельность староверов, не имевших никакого сходства с протестантизмом, показывает необоснованность общих выводов Вебера77.

В действительности, анализ Вебера "протестантской этики и духа капитализма" имеет иную направленность. Описывая закономерность воздействия "рациональной религиозности", "религиозно ориентированной рационализации" на хозяйственную деятельность представителей различных конфессиональных групп, автор "Социологии религии" назвал среди других российские "рационально благочестивые секты" хлыстов, скопцов и штундистов78. Старообрядчество Вебер никогда не рассматривал79, поскольку оно было лишено религиозного рационализма, свойственного западным протестантским течениям и российским штундистам. Лишь однажды Вебер упомянул вместе с течениями аскетического протестантизма, скопцами и штундистами "секты схизматиков" (под этим термином в западной литературе иногда фигурируют русские старообрядцы), но подчеркнул при этом связь "между рацио-
С. 26
нальной религиозной этикой и особым типом торгового рационализма"80. Именно религиозный рационализм Вебер, а вслед за ним его сторонники и противники считали главным конфессиональным фактором возникновения новой хозяйственной этики в Европе.

Очевидное отсутствие в старой вере рационализма, характерного для всех протестантских направлений, затрудняло аналогичные сопоставления и отечественных историков, приходивших даже к выводу о том, что основным рычагом в социально-экономических функциях старообрядческой общины являлся патриархально-авторитарный аппарат господства, опиравшийся на систему патриархальных семейно- бытовых норм81.

В то же время многие элементы структуры исследования Вебера вполне применимы в изучении старообрядчества и старообрядческого предпринимательства. Немецкий социолог попытался выявить те "аспекты Реформации, которые подлинно религиозному сознанию должны представляться периферийными", но наряду с иными факторами "сыграли определенную роль в качественном формировании и количественной экспансии "капиталистического духа""82. Анализ социокультурных факторов предпринимательства староверов целесообразно начать не с внешних признаков83, а с сопоставления типа личности, "склада психики" (по Веберу) и характера религиозности староверов и протестантов.

Зарождение нового типа религиозности, тенденции к обновлению духовной жизни и менталитета были характерны для европейских религиозных движений периода перехода от Средневековья к Новому времени84. Основным фактором модернизации стал, несомненно, не аскетизм первоначального протестантства, вполне традиционалистский, а "склад психики", новый менталитет, то, что западные социологи религии называли "духом капитализма", "строем мышления", порожденным религиозным учением и религиозной практикой85.

В этом аспекте старообрядчество явилось частью общеевропейского модернизационного процесса. Специфику духовного строя старообрядцев, по сравнению с синодально-православным большинством, отмечали многие отечественные историки и философы XIX - начала XX в.86, считавшие, что староверие представляло собой "явление новой, а не древней жизни", здесь сформировался "очень новый душевный тип", специфика которого заключалась прежде всего в "различии... самих методов умствования раскола, с одной стороны, господствующей церкви - с другой"87.

Современные авторы также отмечают черты новой духовности и новой культуры в старообрядчестве, появившиеся уже в конце XVII в.88

Контент-анализ идейного наследия "отцов" староверия, прежде всего - протопопа Аввакума Петрова - демонстрирует наличие феноменов, аналогичных европейским, хотя и на иной конфессиональной основе89.

В основе своей система взглядов Аввакума традиционна, но вполне очевидно и зарождение религиозной жизни нового типа. Это проявлялось, как и в Европе, в эволюции к внутренней вере, что выражалось в развитии в текстах протопопа таких категорий как "совесть", сопряженной прежде всего с понятиями "истинная вера" и "спасение". Такая вера "по совести"90 в случае необходимости выбора, по утверждению Аввакума, важнее даже, чем внешнее благочестие. Обе формы развития внутренней активной веры сочетались у старообрядцев с усилением роли внешнего благочестия и канонической обрядности, далекой от протестантских форм религиозности91. Идеолог староверия считал в принципе возможным для "старолюбца" подвергнуться без последствий для спасения "бесовскому обряду", главное - "душа бы твоя не хотела"92.

В историографии протестантизма важнейшей конфессиональной составляющей менталитета, способствовавшей консолидации предпринимательства протестантских общностей, считается отказ от корпоративной психологии и развитие индивидуализма93. Предпринимательский менталитет протестантов в результате отрицания средневековой корпоративности перешел к индивидуализму с элементами общин-
С. 27
ности, формально конфессиональной, но носившей скорее социально- территориальный характер. Учение о предопределении имело своим результатом "ощущение неслыханного дотоле внутреннего одиночества индивида", общавшегося с Богом лишь "в глубинах одинокого сердца". В стремлении спасти бессмертную душу, не надеясь ни на священника, ни на церковь и таинства, протестант получал "импульс к беспрестанной и систематической борьбе с жизненными трудностями"94.

Христианская доктрина с момента своего возникновения содержала идею личной бессмертной души, самостоятельной по своему дару, по своей ответственности и призванию. В Средние века эта идея находилась под спудом корпоративности. Раннее Новое время принесло новые представления о личности и индивидуальности.

Староверы не обладали таким индивидуализмом, как кальвинисты или пуритане. Сотериологический компонент их духовного строя в XVII - первой половине XVIII в. носил очевидно общинный характер. Но и старообрядческое понимание личности, в продолжение возникшей в XVII в. тенденции, отнюдь не было традиционалистским, и вполне соответствовало эпохе Нового времени с российской православной спецификой.

Значение для Аввакума категории "личная ответственность" определялось преимущественной связью с главной категорией системы - "спасением души". Высокая оценка личного выбора (связанного прежде всего с понятиями "спасение души" и "совесть") также противоречит средневековой корпоративной ментальности. Рассматривая личную ответственность перед Богом за деяния и веру, Аввакум неоднократно отвергал аргументацию безответственности низким социальным и должностным статусами. "Глаголют в безумии человецы... не нас де взыщет Бог законное дело и веру; нам де что? Предали патриархи и митрополиты со архиепископы и епископы, мы де творим так, - писал он - ...шлюся на твою совесть, зане разумное Боже яве есть в тебе"95. Корпоративная ответственность оставалась в прошлом. Сформировались представления об ответственности каждого из верующих не только за судьбу своей личной души, но и за судьбу всей церкви и веры, за все сообщество - индивидуальной ответственности за общее дело96. Исследования памятников старообрядчества XVIII-XX вв., созданных в различных регионах страны выявили высокую оценку староверами "личной ответственности за свою жизнь и посмертную судьбу", их представления о том, что "только личная воля, личные дела и думы отводят от греха"97.

Такая форма индивидуализации личности, отличная от сложившейся в Новое время в Европе, где личность питала "иллюзию своей... суверенности по отношению к обществу"98, также создавала основу для активизации жизнедеятельности.

В вопросе выбора, свободы человеческой воли проявились важные отличия старообрядчества от протестантизма, также, впрочем, снабжавшие старую веру модернизационным зарядом. В протестантизме свобода воли человека провозглашалась Лютером в определенном смысле "несуществующей" ("Воздаяние было назначено прежде, чем родились работники, прежде, чем они заработали"99), хотя позже эта идея отошла на второй план и лютеранство предполагает возможность утери и обретения спасения покаянием и верой100. В кальвинизме и, особенно, пуританизме учение о предопределении, составив ядро этической системы, достигло своего апогея101.

У старообрядцев признание значения возможности личного сознательного выбора между дорогой к спасению или к гибели души в целом соотносится с византийской традицией. Последняя отводила большую, чем на Западе, роль свободе воли человека, под которой понималась "возможность для человека самостоятельно, по природе реализовать врожденные добродетели или следовать злу"102. Но в древнерусском православии, в значительной степени синтетическом, элементы фатализма и предопределенности занимали более серьезное место. Нетрадиционность для русского менталитета указанных черт, получивших в старообрядчестве дальнейшее развитие, подтверждается и тем, что архипастыри - официальные борцы с "расколом" - еще в первой половине XIX в. писали о "самомнением мудровании"103 староверов и считали необходимым в поучениях для "вразумления мнимых старообрядцев" снова и снова
С. 28
осуждать "суетно ложномечтательные убеждения некоторых, что человек... своими силами может избежать пороков и делать всякое добро"104.

В целом российские старообрядцы, создав конфессионально- экономические общины в иных условиях и на иных традициях, чем протестантизм, развивали новые представления о личности. При этом важную роль продолжал играть принцип соборности105. Кроме того, если в конце XVII - первой половине XVIII в. речь шла о коллективном труде в староверческих общежительствах - мирских монастырях, то с возникновением центров старой веры в крупных торгово-промышленных городах коллективизм трансформировался во взаимодействие членов общины, осуществлявших индивидуальную хозяйственную и иную деятельность.

На основе нового строя личности и религиозности сформировался вероисповедный активизм (а вслед за ним, как и на Западе, - активизм социальный), представлявший собой существенный компонент старообрядчества ("Ныне есть время делания, во гробе бо не поделаешь", "без дел и молитва не пользует", "каждо от дел прославится" и т. д.106). Родоначальники старообрядчества утверждали, что человек создан по образу Божьему не буквально, но в своей активной деятельности может приблизиться к нему "трудясь Господа ради"107. Человек, по мнению староверов, может почти все, "если с Божией помощью, да с молитвой", дьявол "попран будет нашими ногами " (выделено мною. - В. К .)108. О переходе от веры-ожидания к вере- деятельности109 свидетельствует и значение в системе понятий Аввакума категории "страдание-терпение", которое сближается не со "смирением-кротостью", но со "стойкостью в вере" и даже "противлением гонителям - борьбой за веру". По отношению к последним ярость и гнев объявляются добродетельными. Сопротивление, прежде всего духовная активность, определяются как важная мера спасения православного и православия. В одном из видений Аввакума Антихрист, на которого тот закричал и замахнулся посохом, возгласил: ""...Я нехотящих не могу обладать, но волею последующих ми, сих во области держу" - и упал перед протопопом на колени"110.

Наряду с активизацией этики, обновлением духовной жизни, зарождением нового строя личности наиболее ярким модернизационным признаком религиозно-этической системы Аввакума явилась ее гуманизация (характерная и для Европы). В историософии раннего староверия человек "не только присутствует, но и активно действует". Выбирая путь борьбы со злом и духовного делания, человек преодолевает двойственную природу и проявляет "свою подлинную духовную сущность"111.

Как западный, так и староверческий типы личности и религиозности, важной составляющей которых была также мирская аскеза, не могли оказать полноценного воздействия на социальную и хозяйственную практику вне акцентированного эсхатологизма. Именно эсхатологический стресс112 обострял религиозное чувство верующих, заставлял отказываться от многих традиционных установок, активизировал сотериологические усилия людей.

В России эсхатологические представления усилились в период цивилизационного кризиса XVII в., когда апокалиптическое объяснение сложившейся ситуации было воспринято широкими социальными слоями. Для старообрядцев такое толкование стало своеобразным знаменем борьбы за "истинное благочестие113. "Совсем не "обряд", но Антихрист есть тема и тайна русского раскола", - писал Г. Флоровский114.

Наибольшее своеобразие эсхатология получила в интерпретации, восходящей к идеям "эсхатологического оптимизма" протопопа Аввакума. Значительно важнее, чем ожидание зверя, для него была подготовка к царствию Божьему. Аввакум в "последних временах" видел близость не гибели, но спасения. Духовный оптимизм и убежденность сторонников Аввакума в конечной победе над злом ("отольются медведю коровьи слезы") определили активизацию веры и духовной жизни в целом. В древнерусском обществе царство Христа осознавалось идеалом, преградой к которому являлась земная жизнь, заполненная мирской суетой и заботами. Подлинное христианство считалось осуществимым лишь в иночестве. В системе Аввакума православный осуществляет духовную и другую спасительную деятельность в период
С. 29
телесной жизни. Аввакум непосредственно увещевал "верных" - "не имам зде града, но грядущего взыскуем"115. Но в условиях массовых представлений о свершившемся или очень близком начале наступления конца света эсхатологизм староверов не привел к созданию нового типа социальных действий - речь шла о "бдении в гробах" в ожидании последнего часа или о самосжигании.

К концу XVII в., когда "пароксизм самосожигательной горячки"116 сошел на нет, эсхатологический пессимизм был в основном преодолен. Киновиархи старообрядчества в начале XVIII в. пришли к выводу о том, что "зверь близок", но речь идет не о "суде страшном, не о последнем часе, но о соблазнах последнего времени", и это время дано Богом для подготовки спасения, для того, чтобы "упокаянием Бога умилостивить"117. Но в отличие от официальной церкви, подчиненной, но не гонимой, староверы видели перед собой задачу спасения "истинного благочестия", находившегося под угрозой физического уничтожения. Совпадение духовных и социальных целей обеспечили активизацию вероисповедания и религиозной жизни в целом, а также социальной практики. Поэтому эсхатологические ощущения старообрядцев оказались острее и глубже. Эсхатологическая концепция явилась не только центральным, но и наиболее острым и действенным элементом старой веры118. Не формальная близость последнего суда, но постоянное ощущение его неизбежности обусловливало и стимулировало интенсификацию реализации христианского подвига. Нравственность старообрядчества оказалась связанной с таким созидательным эсхатологизмом. Связь с сотериологическим учением - еще одним важным конфессиональным компонентом - обеспечила созидательную направленность эсхатологии старообрядцев в практике их общин.

Именно в результате такого нажима сторонники "древнего благочестия" оставили традиционное отношение к труду, сформировав аналогичную протестантской новую трудовую этику, получившую доктринальное обоснование в духовной концепции "труда благого".

Трудовая этика Западной Европы стала, как известно, важнейшим элементом, раньше остальных претерпевшим трансформацию и оказывавшим значительное воздействие на экономические функции религиозных общин. Сложился "такой строй мышления, который, хотя бы во время работ, исключал неизменный вопрос, как бы при максимуме удобств и минимуме напряжения сохранить свой обычный заработок, - такой строй мышления, при котором труд становится абсолютной самоцелью"119. В протестантизме под воздействием идей предопределенности и избранности, духовной активности и утилитарного характера этики служение Богу нашло свое выражение в концепциях "предопределенности" и "профессионального призвания". Призвание к спасению реализуется в неустанных трудах, бесполезных для неизбранных. Только избранный может делами своими (не спастись, спасение - лишь в вере) умножить славу Господню. Таким образом создается не спасение, но уверенность в спасении.

В старообрядчестве в связи с иным представлением о соотношении веры и дела, с отсутствием идеи предопределенности, трудовая деятельность непосредственно подготавливала душеспасение трудящегося. Но это происходило лишь в том случае, если труд был "о Господе", т.е. ради спасения истинной веры и истинной староверческой церкви. Старообрядческие общежительства, возникавшие на периферии российского общества в первой половине XVIII в., представляли собой попытки реализации на земле последних (хоть и мирских) монастырей и имели целью "телесное житие строити и душевное спасение оустроити... прокормление примыслити и духовную трапезу оуготовити"120. Но эти прообразы града грядущего не могли бы выжить без освящения труда на благо общины, а значит - веры. Бесплодность северных земель создала анклавам старой веры угрозу большую, чем правительственные репрессии. Общежительствам, члены которых питались "рыбными штями с соломой" и вымирали от голода, крайне необходима была прочная база для длительной подготовки к концу света и для борьбы за веру. В результате на Выгоречье труд и
С. 30.
стал не просто средством искупления грехов и "удручения плоти" и "приобретения пищи", но применялся "паче же спасения ради"121. Руководители общежительства неоднократно прямо указывали на это. Андрей Денисов в послании трудникам житницы общежительства - Чаженгской пустыни - называет физический труд общежителей деятельностью, которая "вечным наслаждением обогощевает, еже небесного царствия сподоблевает, еже от вечных мук избавляет"122. Симеон Денисов также убеждал единоверцев: "Не унываем в трудех, зане труды вечное блаженство по- давают"123.

Но сакрализации труда оказалось недостаточно. В условиях "хлебонеродных" северных земель и сезонности промыслов староверы были вынуждены использовать то, что предлагалось социально- экономическим развитием, и преодолеть не только традиционалистское отношение к труду как тяжелому следствию греха124, но и неприятие совершенно "нечистого" - купецкого дела, чему в принципе благоприятствовала русская социокультурная ситуация XVII столетия. Чтобы стабилизировать положение общины, киновиарх Выга Андрей Денисов в Киеве и других районах "нача из добрых людей, на торг и с половины денег просити... он же своих людей избрав и начат посылати в низовые городи хлеба покупати и в Санкт-Питербурх ставити... и от того бывше велие помощь и пособие братству"125. Выговцы начали торговлю поволжским хлебом и в других областях, привлекая к этому единоверцев из различных регионов, прежде всего Поволжья. Община была спасена, появилась материальная база для ее развития и распространения "истинного благочестия", консолидации веры.

Духовными руководителями старообрядцев было признано: "купля- продажа полза душевная", но с условием, что результаты предпринимательства обращались на пользу "верным" и вере126. Главы общежительств, причисляя торговлю и предпринимательство в целом к "богоугодному труду", связывали эти занятия с духовными целями общины, т.е. со спасением, но в то же время и с материальными нуждами общежительства как очага веры. Даже тогда, когда труд в целом и предпринимательский труд, в частности, являлся индивидуальным, он должен был служить "братии". И только в этом случае деловая практика имела божественную санкцию. Андрей Денисов наказывал в своем духовном завещании хранителям благочестия всех рангов, "имея о спасении душ своих попечение неусыпно", работать с усердием и пребывать постоянно именно "в братских трудах"127.

В протестантизме табу стяжательного предпринимательства было также снято, но на иной конфессиональной основе. Здесь на традиции священной собственности римского права наложилась возможность найти твердый критерий богоизбранности. Результат исполнения профессионального призвания, если таковым являлась организационно- хозяйственная деятельность, мог выразиться лишь в собственности и деньгах. Они и стали таким критерием, дававшим уверенность в принадлежности к тем, кто по предопределению Божьему спасется. Но собственность при этом, несмотря на ее формально-юридическую природу, не могла использоваться нерационально, не во благо делу или обществу, служение которому признавалось формой служения Господу128. Не имеющие успеха в делах, и соответственно денег и собственности, т.е. бедняки, очевидно отвержены Богом и не несут на себе его благодати. В то же время, поскольку прибыль оказывалась итогом деятельности в предпринимательстве святого духа, ее реальным обладателем мог считаться лишь сам Бог. Формальному собственнику оставались только права управляющего. Богатство могло вызывать сомнения лишь как повод для бездействия и самоуспокоения, недопустимо было наслаждение богатством, но это лишь подстегивало в интенсификации профессиональной, в том числе хозяйственной деятельности.

Такими же "Божьими доверенными по управлению собственностью" считали себя старообрядцы129. Староверам было присуще осознание высокой роли личности "хозяина", который является не собственником, но ответственным за свое богатство, свою судьбу, судьбы других людей перед собой, Богом и обществом130. Вступая в
С. 31
общину верующих, они "отдавали Христу свое имущество"131. "Общество" имело право на прибыль от частных предприятий своих членов, которая и составляла основную часть доходов общины. Деньги (сотворенные Богом, а не дьяволом) должны были использоваться прежде всего для поддержания и укрепления "истинной веры" и ее "исповедников", но при этом являлись лишь вспомогательным средством, не представляя собственной духовной ценности (в отличие от протестантизма), ведь "на страшный суд никто не понесет книги, серебро, но добрую славу и правую веру"132. И. И. Синицын, выявлявший "раскольников" в Ярославской губ., докладывал о характере огромных "капиталов и средств промышленности", находившихся в распоряжении старообрядцев: "...Владельцы их не более как экономы, кассиры, действующие только как бы на правах безотчетных прикащиков: их капитал... есть собственность веры и общины"133. Товарищ министра внутренних дел П. И. Липранди, отвечавший в министерстве за борьбу со старообрядчеством, на основании многих отчетов своих подчиненных сделал вывод о том, что капитал старообрядческих общин представляет собой "как бы учреждение капитализма и социализма"134.

Но в главном старообрядчество и протестантизм расходились коренным образом. Анализ М. Вебера построен на аргументации сопряженности экономического рационализма и рационализма религиозного. Лейтмотивом концепции немецкого социолога является мысль о том, что "постоянное религиозное использование капитала для получения прибыли... было связано с рациональной общинной религиозностью"135. Действительно, рациональная аскеза западноевропейского средневековья уже тогда превращалась постепенно в "систематически разработанный метод рационального жизненного поведения". Необходимость постоянного контроля над своим избранничеством привела протестантов к методизму в этике и быту. Рациональная методическая нравственность (постоянный контроль, ежечасная проверка своей индивидуальной социальной, в том числе хозяйственной, практики религиозной совестью - гласом Божьим ) с целью подтверждения своего избранничества сыграла огромную роль в рационализации преобразовательной "посюсторонней" жизни и развития предпринимательской деятельности западной цивилизации.

Старообрядчество и православие в целом представляют собой религиозно-мистическую конфессию, которой не свойственно рациональное богословие и исповедание. Массовое праведничество богоизбранных, возведенное в систему, невозможно для православных. Связанное с этим уклонение в абсолютное порождало дуализм религиозного мышления (святость или греховность), да и общественного менталитета в целом. Духовная пассивность соседствовала со стремлением к немедленному осуществлению благодати136. В старообрядчестве верность преданию, возведенная в принципы, и в то же время осознание серьезной угрозы духовному наследию в сочетании с эсхатологизмом, привели к снятию дуализма и к переходу к активной деятельности, целью которой являлась непосредственная подготовка к концу уже начавшего разрушаться мира.

В связи с отсутствием формально-рационального начала старообрядчество оставалось традиционным конфессиональным типом, но старообрядческое предпринимательство развивалось, как показывает их хозяйственная практика137, на основе организационно- экономического рационализма. В староверии он в значительной степени вырабатывался самим делом. Зародыши идей рационального хозяйствования, складывавшегося в ходе социально-экономического развития российской цивилизации, имелись уже в "Домострое", связывавшем мистику спасения с рациональностью экономической повседневности. В старообрядчестве процесс облегчался экстремальными условиями гонений, укреплением жизненно необходимой дисциплины и самоорганизации, порождавшей некоторый поведенческий методизм отнюдь не этического характера.

Кроме того, хотя в старообрядчестве хозяйственный рационализм не вырастал непосредственно из религиозной этики, на его возрастание косвенно влияли и конфессиональные факторы.
С. 32
Старая вера, сохраняя "трезвенную мистику"138 православия, основывалась на мистицизме без созерцательности. Ценностные приоритеты религиозных мистиков-староверов сделали их открытыми к восприятию логики хозяйствования. Проблема же гарантий личного спасения, расслабляющая опасность неуверенности в послежизненных результатах деятельности снималась реализацией сохранявшегося дуализма веры и дела139.

Место западноевропейского рационального религиозно-этического методизма заняла духовная концепция дела140, сложившаяся к началу XIX в. на основе развития трудовой этики и принципа личной ответственности. Концепция стала стержнем староверческой предпринимательской этики. Дело, как и в Западной Европе, стало для предпринимателей самоценным. Оно представляло собой самостоятельную этическую цель, но с отличиями от протестантизма в форме, степени и мотивации.

Старообрядец не мог быть уверен в спасении (в православии такая уверенность бессмысленна), но мог делом заслужить его. Самоотверженно трудясь в организации промышленного или торгового дела, он осуществлял подготовку личного душеспасения. В этом смысле старообрядцы не вышли за рамки православной традиции, предполагавшей ущербность труда «не о Господе»141 . Ревность в "труде благом" на предпринимательском поприще объяснялась тем, что само дело представляло собой исполнение христианского долга перед Богом и людьми, и потому имело душеспасительный характер. Успех, эффективность дела не имела самостоятельной этической ценности, они зависели лично от хозяина-организатора и обладали смыслом, лишь когда результаты использовались в служении Богу и церкви как сообществу христиан, не только сохранению, но "возрастанию веры". Право распоряжения результатами предпринимательства не просто ограничивалось религиозной этикой. Передача средств религиозной общине и обществу являлась главной нравственной целью предпринимательства. Именно в деле, одновременно земном и духовном, лежали истоки "внутренней" и "внешней" благотворительности староверов. Умелый, прилежный организатор, несущий обязанности перед Богом и обществом, ответственный за свое дело и веру, делал больше других "славы Божией ради" и был ближе к спасению142.

Концепция дела была настолько важна для староверов, что в конце XIX в. получила свое "оформление" в работах и проповедях выдающихся начетчиков. Один из самых влиятельных старообрядческих архиереев епископ Арсений Уральский, в 1898 г. местоблюститель московского престола указывал, что спасение души зависит от благочестия, исполняемого каждым "противу его состояния" и никто не будет осужден "за то, на свершение чего он не имел силы и возможностей". Соответственно, у каждого есть свое душеспасительное дело "по его возможностям", в том числе для "начальника" (судить по правде), "богатого" (миловать нищих) и т.д.143 В наиболее концентрированном виде концепцию изложил популярнейший в начале XX в. епископ Михаил (Семенов), подчеркивавший в своих проповедях, что спасающийся возглашает "Иду на Труд Твой, Господи!" и осуществляет подвижнический путь в своем "святом деле". "Поле и торговля не тенета для души... каждая профессия может быть святым "постом", святым делом, нужно только спасаться от тенет, отыскивая в каждом деле те его стороны, какими можно послужить Богу". "Школой святости" могло быть и предпринимательство. Ссылаясь на авторитет Иоанна Златоуста, Семенов утверждал, что иные святые прославились нищетой, иные богатством. "Главное в деле спасения - "делать для Бога свое дело"", - такова квинтэссенция староверческой духовной концепции дела144.

В результате и в старообрядчестве, и в протестантизме наметилась замена традиционалистского стремления к сохранению достигнутого (в социально-религиозном, хозяйственном, историческом аспекте в целом) постановкой задачи интенсивного развития (в старообрядчестве - под флагом "возрастания веры"), осознанием необходимости деятельного развития. Обе конфессиональные общности осуществляли
С. 33
хозяйственную модернизацию, реализуя свои пути модернизации цивилизационной. Староверие в этом смысле опровергает выводы Вебера о необходимости религиозного рационализма, не снижая значения проведенного им анализа, предполагая необходимость продолжить его на новом уровне145.

Проведенное исследование подтверждает мысль А. И. Клибанова о том, что хозяйственная культура староверов "явилась альтернативой хозяйственной организации "официального общества""146. Более того, по отношению к государственной модернизации, начатой Алексеем Михайловичем и Петром I, старообрядчество представляло собой реализацию параллельной и альтернативной национальной нонэтатистской модернизации, настолько реальной, насколько реальная была текстильная промышленность Центра России и некоторые другие отрасли народного хозяйства, индустриальные империи Морозовых и Рябушинских, значительная часть московского купечества и другие явления российской социальной и хозяйственной жизни147. Нуждается в особом изучении вопрос о взаимодействии двух российских путей цивилизационного развития, но не вызывает сомнения, что именно староверие продолжало традиции русской цивилизации, преобразуя их в соответствии с эпохой, и потому обладало значительной исторической жизнеспособностью.





Каталог: data
data -> Конспект лекций Санкт-Петербург 2007 г
data -> Федеральное государственное автономное образовательное
data -> Программа итогового междисциплинарного государственного экзамена по направлению
data -> [Оставьте этот титульный лист для дисциплины, закрепленной за одной кафедрой]
data -> Примерная тематика рефератов для сдачи кандидатского экзамена по философии гуманитарные специальности, 2003-2004 уч
data -> Программа дисциплины для направления 040201. 65 «Социология» подготовки бакалавра
data -> Программа дисциплины «Э. Дюркгейм вчера и сегодня
data -> Методика исследования журналистики
data -> Источники в социологии


Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница