Как-то незаметно подошла к концу целая эпоха человека трудящегося



Дата01.02.2018
Размер75.5 Kb.

УДК 13
Корнев В.В.

ТРУД КАК ОЗНАЧАЮЩЕЕ СОВРЕМЕННОГО МАССКУЛЬТА
Как-то незаметно подошла к концу целая эпоха человека трудящегося. Еще пару десятков лет назад информация о профессии и месте работы была визитной карточкой всякого знакомства. Даже за вычетом помещавшей человека труда на самую вершину социальной системы ценностей, идеологической риторики, работа и производственные отношения составляли реальный каркас структуры общественных связей. С первых полос газет на советского обывателя смотрели радостные лица передовиков производства. Кино, театр, литература всерьез разрабатывали жанр производственной драмы. Сводки новостей начинались бодрыми рапортами о повышении темпов трудовой деятельности. Но еще более важно, что само повседневное время отмерялось плановыми пятилетками, рабочими неделями, трудовыми восьмичасовками, и даже, свободные от этой разнарядки, праздники мыслились именно как заслуженная и урочная награда за эффективный труд.

Конечно, еще в 70-е годы в недрах этого кипучего котла трудовой энергии (или, лучше сказать, на дне, в осадке этой бурной деятельности) формировался и разрастался активный потребительский сектор. Особенно заметно это проявилось в 80-е годы, когда почти каждая семья обзавелась квартирой (комнатой), мебельной «стенкой», бытовой техникой, приусадебным участком, а часто и автомобилем). Советский «фордизм» породил социальную прослойку профессиональных потребителей: «фарцовщиков», «хайлафистов», коммивояжеров, маклеров, торговых работников и т.п. Но в массовом сознании ценности консьюмеризма имели преимущественно негативную окраску, а разного рода «энергичные люди» с озабоченностью заглядывали в уголовный кодекс и не выставляли напоказ нажитое не на зарплату.

Минуло еще два десятилетия, и оппозиция труд/капитал (производство/потребление) окончательно потеряла привычный вид. Сегодня, как замечает Борис Гройс, работа воспринимается как товар, как продукт потребления:

«в наши дни трудящийся понимается как получатель работы, то есть ее потребитель, который счастлив, когда работы много, и несчастлив, когда ее мало. Сегодня мы постоянно слышим странный вопрос: получаете ли вы удовольствие от своей работы? Но работа может доставлять удовольствие лишь в том случае, если она перестала быть работой, если она превратилась в один из многочисленных предметов потребления» [1, с. 78].

Собственно, еще в предшествующее тому время, работа превратилась в вид социальной повинности. В различных производственных структурах, а особенно в конторах, учреждениях, бюро и т.п. работа измерялась не качеством, даже не количеством труда (произведенного продукта), а просто проведенным на должностном месте временем. Это самое удивительное в характере трудовой деятельности во многих ее формах: работа становится потерянным временем, частью растраченной жизни. Интересна именно особая щепетильность начальства, осуществляющего строгий надзор за тем, чтобы работник находился на месте все урочное время, чтобы он не отвлекался на внеслужебные моменты. С одной стороны, это обусловлено тем, что в целом ряде случаев у работодателей нет эффективных критериев оценки качества труда, есть лишь калькуляция количества отработанных часов или другие формализованные методы учета. Но, еще более важно то, что труд выступает при этом в роли чистой повинности, наказания «от звонка до звонка». Отношения «работодатель - наемный работник» регрессируют отсюда к банальной схеме «рабовладелец – раб». И хотя современные рабы превратились, как пишет Герберт Маркузе, в сублимированных рабов, это не отменяет ту очевидную истину, что рабство есть сведение человека к функции, к статусу вещи:

«Это и есть чистая форма рабства: существование в качестве инструмента, вещи. И то, что вещь одушевлена и сама выбирает свою материальную и интеллектуальную пищу, то, что она не чувствует себя вещью, то, что она привлекательна и подвижна, не отменяет сути такого способа существования» [2 с. 43].

Характерно, что в современном масскульте трудовая деятельность практически всегда наделена негативными коннотациями. Можно сказать даже, что на неосознанном уровне здесь присутствует настоящий ужас перед реальностью физического труда. Это проявляется, например, в том, что, конденсирующий коллективное бессознательное, кинематограф избирает в качестве финальных декораций для битв с «силами зла» именно мрачные интерьеры фабрик и заводов. При этом топос трудовой деятельности выглядит как необитаемый остров, как автономный объект: машины работают сами по себе, и даже диспетчерские рубки безлюдны и пусты. Это симптоматическое очищение труда от трудящегося, дегуманизация работы проявляется и в другом распространенном сюжете: герои попадают в интерьер какой-нибудь брошенной много лет назад фабрики, где все покрылось дециметровым слоем пыли и грязи, признаки жизни отсутствуют, но вдруг большая красная кнопка приводит в моментальное действие станки, лифты, включает электрический свет. Все выглядит так, как будто рабочий процесс законсервировался, превратился в субстанцию, утеряв всякую связь с внешней реальностью. «Господствующая ныне философски корректная идеология, - пишет Б.Гройс, - заставляет нас мыслить предложение без предлагающего, технику без инженера, искусство без художника» [1, с. 79].

Вообще в западном кинематографе реальный сектор экономической деятельности представлен или в качестве такой футуристической фобии или фактически отсутствует. Положительные герои трудятся всегда в чистеньком офисе за экраном компьютера (впрочем, и это также становится метафорой концлагеря, как, например, в «Матрице» Э. и Л. Вачовски), являются брокерами, дизайнерами, стилистами, супервайзерами, но только не рабочими-металлургами. В книге «Хрупкий абсолют, или Почему стоит бороться за христианское наследие» Жижек обращает внимание на само исчезновение из современного лексикона слова «рабочий», заменяемое по необходимости словосочетанием «рабочий-иммигрант» [3, с. 37].

Другая вариация на тему – изображение топоса труда как некой зловещей или просто преступной территории:

«Если взять все голливудские фильмы, то производственный процесс во всей его интенсивности мы сможем увидеть лишь тогда, когда герой проникает в секретную область преступного бизнеса, туда, где размещена активная рабочая сила (очистка и упаковка наркотиков, производство ракеты, которая должна уничтожить Нью-Йорк…). Когда в фильмах о Джеймсе Бонде его захватывает главный злодей, то обычно он устраивает ему экскурсию на подпольную фабрику… Функция же появления здесь Бонда заключается, конечно же, в том, чтобы устроить фейерверк, взорвать это место производства, позволяя нам вернуться к каждодневному подобию нашего существования в мире «исчезнувшего рабочего класса» [3, с. 89].

Если подвергнуть сюжеты такого рода фильмов структурному анализу, то иначе будет выглядеть и сама драматургическая коллизия, расклад противоборствующих сил. Ведь в самом стандартном голливудском фантастическом боевике есть, с одной стороны, непонятная темная сила, создавшая удивительно изощренную технику и цивилизацию, и, с другой - маргиналы-герои, противостоящие системе, подвергающие ее тотальному разрушению. Темная сила создает сложнейшие продукты высокотехничного труда, и манипулирует с их помощью человеческими желаниями. Таким образом, персонификация этой силы (инопланетяне, мировая закулиса, искусственный интеллект) выполняет роль классического раба, который терпит поражение в вооруженном конфликте, но отыгрывается в невидимой символической войне желаний и потребностей. В сущности, пишет Б. Гройс:

«перед нами героически вариант потребления. Отношение между производителем и потребителем вообще отличается определенной асимметрией временных условий, определяющих производство и потребление. Потребитель способен почти мгновенно потребить – или, по крайней мере, купить – все то, что производитель создал в результате долгих лет труда. Стало быть, современный киногерой – это радикальный потребитель, осуществляющий свое потребление, не щадя своей жизни в «смертельной битве» (Mortal Combat) с производителем. В этой решительной борьбе раскрывается сама суть потребления как полного уничтожения всего произведенного – и, следовательно, как свержения скрытой власти производителя» [1, с. 80].

Важно заметить, что даже внешние различия в облике представителя темной силы и героя свидетельствуют не просто о классовой диспропорции, но именно о фундаментальном психологическом неприятии одного другим. Образ не человека, а, скорее, существа (поскольку в большинстве случаев это инопланетный монстр), репрезентирующего вытесненную реальность подлинного труда, создается самыми темными красками:

«Нет более печального зрелища, чем зрелище автора посреди сконструированного им мира. Он всегда имеет утомленный, нездоровый, неухоженный, некрасивый, неспортивный, чудовищный, в общем, нелепый – и, по сути, нечеловеческий вид. Напротив, парадигматический потребитель, то есть, парадигматический человек, как правило, выглядит здоровым и сильным – он красив, хорошо сложен, модно одет, у него небрежные манеры и хорошее чувство юмора… В современном кинематографе автор, предстающий в облике вампира, инопланетянина или, на худой конец, преступника, хорошо выглядит только тогда, когда он прячется под привлекательной, но обманчивой маской успешного потребителя, которую он специально изготовил, дабы скрыть под ней свою истинную натуру. Но рано или поздно с него эту маску срывают, и мир получает наконец возможность лицезреть отвратительное, монструозное, больное, отталкивающее лицо автора – лицо, незнакомое с Nivea и Shiseido» [1, с. 80-81].

В духе известного примера из «Структурной антропологии» К.Леви-Стросса (описание конфликта в пространственных ориентациях у племени «виннебаго», разделявшегося на «людей Верха» и «людей Низа» [4, с. 137–140]) можно заметить, что, невидимое другими средствами (например, в социологическом подходе) травматическое противоречие в структуре современного общества, выражается именно в образах и нарративных конструкциях, которые бессознательно строят его «верхи» и «низы». Там, где останавливается дискурс политической корректности, где стерты устаревшие, выработанные предыдущей интеллектуальной традицией, означающие («классовая борьба», «рабство», «пролетариат», «эксплуатация» и т.п.), где официально начинается область умолчаний и запретов, - повсюду там циркулируют одни только жуткого вида фантазии, напоминающие образный фасад того, что называется в психоанализе «первосценой». Так же точно, как в бессознательном ребенка, ставшего свидетелем сексуальных отношений родителей, так же в инфантильной психике современного обывателя, одним лишь фрагментом, периферическим зрением захватившего первосцену тяжелого физического труда, срабатывает мощнейшее вытеснение. Фантазия перестраивает декорации реального, превращает рабочего-иммигранта в марсианского монстра, в космического термита, который вкупе с темной копошащейся массой «соотечественников» готовится к организованному вторжению в благополучный западный мир, к свержению власти потребителя. Самой страшной идей, привыкшего к анонимно поставляемому ему прямо на дом комфорту, обывателя является та, что рано или поздно миллионы рабочих «морлоков» (в терминологии Герберта Уэллса, первым четко выразившего эту фобию в своем знаменитом романе «Война миров») выйдут на поверхность из своих шахт, подвалов и лифтов и буквально съедят своих угнетателей.

Впрочем, не менее очевидна и другая массовая фобия, содержащая в себе скрытую интуицию классической гегелевской диалектики раба и господина: она строится на том, что неработающий, физически и психологически отчужденный от производственного сектора, Господин становится жертвой манипуляции со стороны Раба. Господин, как пишет комментатор гегелевской «Феноменологии духа» А.Кожев,

«борется по-человечески (за признание), а потребляет как животное (не приложив труда). В этом он недочеловек. Господин остается человеком Begierde (добившимся удовлетворения). И ему никак не подняться выше этой ступени, ибо он не работает. Умирает он по-человечески, но живет как животное» [5, с. 63-64].

Ключевая проблема потребителя-господина – в фиктивности контроля над производителем-рабом. Это очевидно и с точки зрения политэкономии (диалектика предложения и спроса), и с точки зрения психологии властных отношений, где сила власти создается именно уступкой и поражением в правах эксплуатируемых классов, которые, как показал еще Антонио Грамши, тоже получают выгоду от добровольного унижения. В противоположность жесткому контролю власти, эксплуатируемое население использует технологии мягкого контроля над системой управления (такова, например, власть разного рода рейтингов, формирующих содержание телепрограммы не «сверху», а именно «снизу», со стороны массового вкуса).

Концепция такого сублимированного контроля над Господином, ясно сформулирована, например, в культовой «Матрице» (часть 2 – «Перезагрузка»), где олицетворение героя-потребителя – Нео (мечтающий свергнуть физическую власть производящих машин), наталкивается на проблему неотменяемости этой гегелевской диалектики:

«Член совета Хаманн: Наверное, но здесь внизу я иногда думаю обо всех людях, которые до сих пор подключены к Матрице, и когда я смотрю на эти машины, я… Я не могу избавиться от мысли, что в некотором смысле, мы подключены к ним.

Нео: Но мы контролируем эти машины, а не они нас.

Член совета Хаманн: Конечно, как же иначе? Другого и представить невозможно, но… может возникнуть вопрос… что такое контроль?

Нео: Если мы захотим, то можем выключить эти машины.

Член совета Хаманн: Конечно… вот именно. Прямо в точку! Это и есть контроль, не так ли? Если захотим, мы можем разобрать их по винтикам. Хотя, если мы сделаем это, придется подумать, как нам добывать свет, тепло, воздух…»

Итак, фатальная зависимость потребителя от скрытой, но ощутимой власти производителя, и формируемая эти фактом фобия – это одна из ключевых тем современного масскульта. Иногда она даже становится предметом специальной рефлексии, как в серии голливудских фильмов о «Планете обезьян», основная мораль которых сводится к пафосному предостережением обществу заевшихся господ, всему неработающему человечеству.

Но выброшенное в двери означающее возвращается в окно: символика труда появляется в самых неожиданных темах и сюжетах масскульта. Например, потерянный трудовой сектор самым затейливым образом всплывает в нарративах дешевых эротических фильмов: именно здесь фигурируют водопроводчики, чистильщики бассейнов, кабельщики и другие непопулярные профессии рабочих-иммигрантов. Первая мысль на этот счет состоит в том, что таким образом коллективное бессознательное возвращает вытесненное цензурой официоза и гламура. Ведь именно в таких низких жанрах действие институций цензуры приостанавливается и ослабляется. Другая же идея касается именно особой связи работы и эротики или даже порнографии, как в этом наблюдении К.Кобрина:

«Какой образ порнографии идеально соответствовал бы ее сущности? Вообразим: просторный фабричный цех, станки, автоматические линии, все неустанно и механически работает, маховики ходят туда-сюда, летят искры, льется охлаждающая жидкость, закипает смазка. Урчат моторы, пронзительно взвизгивают токарные и фрезерные станки, постанывают вентиляторы. И вот, между станков, на полу, политом разноцветным маслом, усеянном металлической стружкой, на небритых деревянных ящиках, на сочленениях конвейера, устраиваются пары, тройки, пятерки, прилаживаются, распределяют функции… Кажется, я где-то видел подобное; да-да, точно видел – в советском фильме «Крейцерова соната». Видел я и нечто противоположное, тоже в кино. «Забриски Пойнт». Итак, порнография есть «механизм», «машина». Как выразился бы Гваттари, «техническая машина», которая заменила, вытеснила «машину желания». Универсальная буржуазная машина. «Порнография» насквозь буржуазна, как, впрочем, насквозь буржуазна и фабрика» [6].

Впрочем, это понимание сексуальной работы как машинного конвейера принадлежит еще Саду, развивавшему тему «рентабельности» и процедурной организованности сексуальных актов:

«Между тем, образцом для садовской эротики служит труд. Оргии – организованные, с распределением ролей, с руководителями, с наблюдателями, подобные сеансам в мастерской художника; их рентабельность сродни той, что бывает при работе с конвейером (но без прибавочной стоимости): Ганимеды, подготовители – все участники образуют громадную и хитроумную систему шестеренок, тонкий часовой механизм, функция которого в том, чтобы делать наслаждение связным, производить непрерывное время, подводить удовольствие к субъекту на конвейерной ленте». [7, с 163]

Однако дело не только в этом метафорическом сближении машинной и сексуальной техник. Мысль о том, что лишенный фантазии секс превращается в чистую технику, конвейер, не так нова и глубока. Возможна даже целая семиотика, толкующая значение профессиональных жестов и поз в качестве сексуальных стратегий и перверсий (заметно, что современная формализация трудовой деятельности превращает ее в большинстве случаев в простую имитацию позы внимания или послушания: например, в супермаркете регламенту подлежат обязательное вертикальная положение тела для обслуживающего персонала, приветственные улыбки, речевые штампы и т.п.).

Но дело, повторимся, не в этом, не в простом отождествлении сексуальной и трудовой технологий. Важнее другое: в работе как таковой есть некое первичное удовольствие, избыточное наслаждение, которое не расходуется в формах современной профессиональной деятельности, подменяющих творчество – рутиной, коммуникацию – протоколом, качество – количеством… Отчасти это именно либидинальная энергия, отчасти – энергия удовольствия в самом широком смысле слова. Миром движет страсть. Труд – тоже порождение страсти, желания, жажды признания. Классики политэкономии это прекрасно понимали. Ведь по М.Веберу трудовая активность – вариант религиозного благочестия, по Г.Зиммелю – это желание быть замеченным, по В.Зомбарту – героико-эротическая аффектация. «Я не хотел бы оставить невысказанной мысль, - пишет Вернер Зомбарт, - что в конечном счете способность к капитализму коренится все же в половой конституции и что проблема «любовь и капитализм» и с этой стороны стоит в центре нашего интереса» [8, с. 158].

Итак, маргинальный статус производительного труда в современной массовой культуре связан с потерей его эмоциональной, творческой, даже эротической составляющих. Работа превращается в повинность, дисциплинирующий регламент, способ пустой растраты значительной части личного времени и психологической энергии. Работа в офисе от звонка до звонка под строжайшим присмотром администрации мало чем отличается от принудительной работы заключенного в тюрьме. Работа без желания, без творческого самоутверждения, без свободы и риска, без смысла и воображения деградирует до примитивного рабства. Труд в таких условиях поистине становится проклятием человеческого бытия, хотя такое отчуждение труда от человека содержит и диалектическую возможность поворота, качественного «скачка». Правда, пока возвращение либидинальной энергии в рабочую деятельность может выглядеть чистой пародией (просмотр порнографических сайтов на экране служебного монитора), но хочется верить, что работой будущего должна стать именно работа фантазии и желания.

В противном случае нас ожидает дальнейшее недиалектическое выхолащивание эмоционального содержания труда и регресс его к первобытному статусу средства выживания и стадной социализации. В духе различных зловещих антиутопий можно представить себе такой перспективой суровый симбиоз архаики и футуристических технологий, где зоной дисциплинарного трудового концлагеря становится уже сама территория внутреннего мира человека. В таком случае сама человеческая фантазия будет порабощена и эксплуатируема внешними силами, выступающими под вывесками экономической или политической рациональности. Собственно, за вычетом философского гуманизма и оптимистичной диалектики, такой вариант представляется куда более реальным.
Литература:

1. Гройс Б. Порабощенные боги: кино и метафизика // Искусство кино. 2005. № 9. С. 77-88.

2. Маркузе Г. Одномерный человек. М., 1994.

3. Жижек С. Хрупкий Абсолют, или Почему стоит бороться за христианское наследие. М.: Художественный журнал, 2003.

4. Леви-Стросс, К. Структурная антропология. М., 2001.

5. Кожев А. Введение в чтение Гегеля. СПб.: Наука, 2003.

6. Кобрин К. Порнография и буржуазия. http://nlo.magazine.ru/

7. Барт Р. Сад, Фурье, Лойола. М, 2007

8. Зомбарт В. Буржуа. М., 1994.

АННОТАЦИЯ


В статье В.В.Корнева «Труд как означающее современного масскульта» с точки зрения структурного психоанализа и семиотики исследуются образы работы и труда в современной массовой культуре. Автор считает, что эти образы наделяются преимущественно негативными значениями, и свидетельствуют о фундаментальных метаморфозах в системе «производство-потребление». Труд сегодня дегуманизируется, превращается в инструмент социальной дисциплины, государственной повинности, теряет творческую и смысловую составляющие. Работа измеряется не качеством или эффективностью труда, а простым количеством потерянного времени.
The article of V. Kornev, "Labor to mean modern masskult" in terms of structural psychoanalysis and semiotics studies the images of work and labor in modern mass culture. The author believes that these images are given the largely negative values, and indicate a fundamental metamorphosis in the system of "production-consumption". Labor today is dehumanizes, is transformed into an instrument of social discipline, public service, is losing creative and semantic components. The work is not measured by the quality or efficiency of work, but simply the number of lost time.
КЛЮЧЕВЫЕ ПОНЯТИЯ

Труд, рабство, господство, эксплуатация, потребление, производство, психоанализ, структурализм, семиотика, диалектика



Work, slavery, domination, exploitation, consumption, production, psychoanalysis, structuralism, semiotics, the dialectic
Корнев Вячеслав Вячеславович

Доцент кафедры социальной философии, онтологии и теории познания АлтГУ



Домашний адрес: Барнаул, ул. Солнечная поляна, д. 7 кв. 273. тел.: 46 72 02.

Электронная почта: vvkornev@yandex.ru
Каталог: files -> documents
documents -> Планы семинарских занятий по философии для студентов всех специальностей Уфа 2013
documents -> 1: Понятие, предмет, метод, система, функции и принципы трудового права
documents -> Рекомендации по совершенствованию деятельности образовательных учреждений для детей, нуждающихся в психолого-педагогической и медико-социальной помощи
documents -> Программа «Социальная философия»
documents -> №01/11198-0-23 от 28 июля 2010г. Руководителям Управлений
documents -> Письмо от 1 марта 2011 г. N 06-369
documents -> Программа социального воспитания и образования детей сирот, оставшихся без попечения родителей «Путь к успеху»
documents -> А. Г. Свинаренко
documents -> М. В. Егорова Повседневная жизнь учащихся Урала в дореволюционный период


Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница