К вопросу о мышлении Психология образа Историологические дискуссии Сило


******** Примечания к «Исторологическим дискуссиям»



страница26/26
Дата05.07.2018
Размер0.85 Mb.
1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   26

********

Примечания к «Исторологическим дискуссиям»



1 «Это слово – историология – здесь применено, как мне думается, впервые <...> В современных нам историографии и филологии неприемлемым является именно несоответствие между точностью, характеризующей процедуры получения и обработки данных и не строгостью, больше того, интеллектуальной нищетой в том, что касается использования конструктивных идей.

Против такого положения дел в царстве истории, собственно говоря, и восстает историология. Она исходит из убеждения, что история, подобно любой другой эмпирической науке, должна, прежде всего остального, являться конструкцией, а не "агрегатом" – если воспользоваться словом, которым Гегель неоднократно укоряет современных ему историков. Их контрдовод против Гегеля – отвержение как неверной посылки о том, что корпус исторической науки с необходимостью выстраивается философией – не оправдался тенденцией, к которой предосудительно относились уже в то время, а именно, довольствоваться исторической картиной, склеенной из фактов. И сотой доли уже собранных и подготовленных фактов, ждущих своего удела, достаточно для того, чтобы выработать нечто наукоподобное, намного более подлинное и содержательное, чем та порция (подлинности и содержательности), которую демонстрируют книги по истории» (Ортега -и- Гассет Х. «Философия истории» Гегеля и историология / Пер. с исп. О.В. Журавлева // Метафизические исследования: Альманах Лаборатории Метафизических Исследований при философском факультете Санкт-Петербургского государственного университета, 1997. Вып. 2. С. 252, 264).


2 См. «Историю» Геродота (484–420 гг. до н. э.).
3 См. «Историю Рима» Тита Ливия (59 г. до н.э. – 17 г. н.э.).
4 В качестве примера приведем следующие слова Тацита: «Началом моего повествования станет год, когда консулами были Сервий Гальба во второй раз и Тит Виний. События предыдущих восьмисот двадцати лет, прошедших с основания нашего города, описывали многие, и, пока они вели речь о деяниях римского народа, рассказы их были красноречивы и искренни. Но после битвы при Акции, когда в интересах спокойствия и безопасности всю власть пришлось сосредоточить в руках одного человека, эти великие таланты перевелись. Правду стали всячески искажать<...>» (цит по: Тацит К. Сочинения: В двух томах / Пер. Г.С. Кнабе. М.: Ладомир, 1993. Т.II «История»).
5 Расцвет поэтического творчества Вергилия (70–19 гг. до н. э.) пришелся на период, последовавший за победой Августа при Акции, в результате которой произошло объединение империи. К тому времени поэт уже был знаменитостью, благодаря двум своим поэмам «Буколики» и «Георгики». Но благосклонность императора принес Вергилию новый труд. И хотя поэт не был придворным, как Теокрит, и не продавал свое перо, как Пиндар, все же в своем творчестве он ориентировался на официальные интересы.

В основу эпопеи про Энея Вергилий положил генеалогию Рима. История возвращает нас к концу Троянской войны. Боги предсказывают Энею, что его потомки будут править миром. На щите, выкованном для героя Вулканом, проявляются исторические картины будущего, причем центральной фигурой является император Август, при котором воцарится всеобщий мир.

У Вергилия смысл Истории становится божественней, поскольку именно боги направляют действия человека, стремящегося к достижению собственных замыслов (как и в случае с источником вдохновения поэта – Гомером), что однако не мешает нам интерпретировать эту предназначенность, основываясь на вполне земных планах поэта или его покровителя... В XIV веке будет написана «Божественная комедия», и уже другой прорицатель поднимет выпавшую из рук Вергилия путеводную нить и с ее помощью предпримет путешествие в мир тайн, что значительно усилит власть этой модели над человеческими умами.
6 Возьмем такой пример. В энциклике папы Пия XII «Divino afflante Spiritu» («Божественное вдохновение Духа», 1943), где говорится о «темных местах текста, до сих пор не получивших должного толкования», имеется в виду «Книга Пророка Даниила». На самом деле эти трудные места не были перечислены, но некоторые из них мы можем выделить самостоятельно. Известно, что текст книги сохранился на трех языках: древнееврейском, арамейском и греческом. Древнееврейская и арамейская части входят в Священное Писание, в то время как греческий вариант был принят католической церковью как представляющий собой часть Библии. В свою очередь евреи не включают Даниила в число пророков, а считают его агиографом. С другой стороны, часть христиан, черпающая вдохновение в Священном Писании, изданном Объединенными библейскими обществами (год основания 1946) (на основании варианта перевода Библии на испанский язык в 1569 г. Кассиодоро де Рейна [Casiodoro de Reina]), встречаются с Книгой Пророка Даниила, которая значительно отличается от католической версии, например Элоина Накара Фустера и А. Колунги (Eloíno Nácar Fuster and Alberto Colunga. Sagrada Biblia. 1944; as printed in 1972). И это не представляется рядовой ошибкой, так как вариант К. де Рейна был проверен Чиприано де Валерой (Cipriano de Valera, 1602), после чего такая же процедура последовала в 1862, 1908 и 1960 гг. В католической версии есть отрывки, отсутствующие в протестантском варианте как неканонические: текст книги (гл. 3: 24–90) и приложение (главы 13, 14). Однако наибольшие сложности заключаются не в том, что было сказано выше, а непосредственно в тексте, из которого следует, что Даниил оказался в царском дворце Вавилона после третьего года царствования Иоакима (то есть в 605 г. до н. э.). И случилось это до того, как царь был изгнан еще два раза, насколько нам известно из истории, в 598 и 597 гг. до н. э.

В комментарии к Библии (к Посланиям Святого Апостола Павла) известный специалист М. Ревхэльта Саньюдо (M. Revuelta Sañudo) отмечает: «Исторические ссылки в первых шести главах не соответствуют тому, о чем нам сообщает история. В тексте сказано, что Валтасар – сын и прямой наследник Навуходоносора, последнего царя из этой династии. В действительности наследник Навуходоносора был его сын Авель-Мардох (562–560), а затем, только четвертый по счету, нединастический наследник Набонид (556-539), который и привел на трон своего сына Валтасара. Вавилония окончательно была покорена Киром, а не Дарием Мидянином, неизвестным истории.» («Las referencias históricas de los primeros seis capítulos no concuerdan con lo que de ellos nos dice la historia. Según el texto Baltasar es hijo y sucesor inmediato de Nabucodonosor, y último rey de la dinastía. En realidad Nabucodonosor tuvo como sucesor a su hijo Evil-Merodac (Avil-Marduk, 562–560) y como cuarto sucesor, no dinástico, a Nabonid (Nabu-na’id 556–539), el cual asoció al trono a su hijo Baltasar (Bel-Shazar). Babilonia cayó definitivamente a manos de Ciro, no de Darío el Medo, desconocido por la historia.») (Перевод наш). Это историческое извращение не может расцениваться как злонамеренное, но представляет собой еще один случай искажения текста.



С другой стороны, пророческое видение Даниила излагается как последовательная смена царств, аллегорически преподнесенных в виде рогов козла, а на самом деле представляющих собой царства Александра Великого, Селевка I, Антиоха Сотера, Антиоха II, Селевка III, Антиоха III Великого, Селевка IV, Гелиодора и Деметрия I. При вольном толковании этих аллегорий можно прийти к мысли, что провидческий дух Даниила просматривал время на несколько сот лет вперед, однако при чтении объяснений можно встретить выражения, начавшие употребляться, как правило, только триста лет спустя. Так, в тексте сказано: «Овен, которого ты видел с двумя рогами, это цари Мидийский и Персидский. А козел косматый – царь Греции, а большой рог, который между глазами его, это первый ее царь; он сломился, и вместо него вышли другие четыре: это — четыре царства восстанут из этого народа, но не с его силою» (Дан 8: 20–22). Несомненно, здесь имеется в виду борьба персидского царства против Македонии (334–331 гг. до н. э.), и распад новой империи после смерти Александра Великого. Даниил, похоже, что предсказывает события, которые происходили спустя 250 лет, тогда как в действительности вставки относятся, по всей видимости, к I в. до н. э., к времени Маккавеев, а может быть и к более позднему, христианскому периоду. Чуть дальше читаем: «Вот, еще три царя восстанут в Персии; потом четвертый превзойдет всех великим богатством, и когда усилится богатством своим, то поднимет всех против царства Греческого. И восстанет царь могущественный, который будет владычествовать с великою властью, и будет действовать по своей воле. Но когда он восстанет, царство его разрушится и разделится по четырем ветрам небесным и не к его потомкам перейдет, и не с тою властью, с какою он владычествовал; ибо раздробится царство его и достанется другим кроме этих» (Дан 11: 2–4). Действительно, после смерти Александра Великого (323 г. до н. э.) империя была разделена между его полководцами (не его потомками) на четыре царства: Египет, Сирию, Малую Азию и Македонию. Эти исторические события упоминаются и в Книгах Маккавейских, где о них сообщается без всякой надуманности. Известно, что эти книги, по всей видимости, были составлены между 100 и 60 гг. до н. э. на древнееврейском языке. Наконец, заметны смысловые различия, возникшие в текстах в результате разных переводов. Таков, например, случай с иудейским и католическим вариантами, когда в первом в Книге Пророка Даниила (12: 4), говорится: «Многие пройдут, и умножится ведение.» («Pasarán muchos y aumentará la sabiduría» [текст на древнееврейском просмотрен М. Летерисом. Перевод на испанский А. Уске, 1945; а с испанского на русский, перевод наш]). А во втором дано следующее: «Многие собьются с пути, и умножится несправедливость» («Muchos se extraviarán y aumentará la iniquidad»). Исторические искажения Пророка Даниила, восприняты в виде предвидений, впоследствии оказывали огромное влияние на людей. Видимо поэтому Иоан Богослов, получив Откровение на острове Патмос, взял его систему аллегорий для Апокалипсиса (в частности, 17: 1–16) и этим способствовал усилению влияния старой модели и укреплению авторитета нового произведения.
7 Систематическое манипулирование ежедневной информацией – тема работ не только занимающихся этими вопросами ученых и историографов, но и писателей-фантастов; в частности, в романе Дж. Оруэлла «1984» это явление описано наиболее полно.
8 Hашa точка зрения, в соответствии с которой исторический факт воспринимается не таким, каков он на самом деле, а таким, каким его хотят понять, основывается на вышеизложенном, отказываясь от опоры на кантовскую перспективу, отрицающую знание вещи в себе, или на скептический релятивизм в отношении предмета исторического познания. В таком же духе мы высказывались в другом месте: «Естественно, исторический процесс будет и впредь рассматриваться как развитие формы, которая является не чем иным как мыслительной формой тех, кто видит вещи именно таким образом. И неважно, к какой догме они прибегнут, потому что выбор догм в любом случае определяется тем, что хотелось бы увидеть.» (цит. по: Сило. Гуманизировать жизнь на Земле. М.: КИ «Весна», 2013. С. 95).
9 Например, можно вспомнить горькие открытия в случае Шлимана.
10 Многие историки избрали своим предметом рассмотрения другие сферы человеческой деятельности, например Воррингер, посвятивший свою работу «Abstraction un Einfuhlung» («Абстракция и вчувствование», 1908) изучению стиля в искусстве. Исследование как таковое неизбежно должно исходить из определенной концепции исторического факта, и автор психологизирует историю искусства (а заодно и исторические интерпретации художественного), резко, но сознательно заявляя о своих воззрениях: «Вот вам последствия глубоко укоренившегося ошибочного взгляда на суть искусства вообще. Это заблуждение находит свое выражение в освященном веками убеждение в том, что история искусства есть история художественного дара и что очевидной и неизбывной целью этого дара является художественное воспроизведение природных моделей. Таким образом, возрастающая правдивость и натуралистичность представляемого расценивались как прогресс искусства. И ни разу не был поставлен вопрос о воле художника, поскольку она представлялась неизменной и не подлежащей сомнению. Только дар художника, был оценен; а воля — никогда. Самым серьезным образом уверовали в то, что человечеству потребовались тысячелетия для того, чтобы добиться точности рисунка, то eсть рисовать с натуралистической достоверностью; самым серьезным образом уверовали в то, что художественный результат в каждый данный момент определяется прогрессом или регрессом упомянутого дара. И совсем незамеченным осталось знание – в то же время такое доступное и такое необходимое любому исследователю, который хотел бы понять многие моменты в истории искусства – в том, что этот дар всего лишь вторичен по отношению к воле, высшему и единственному определяющему фактору, наделяющему его определенностью и устанавливающему для него правила. Современные исследования в области искусства уже не могут, как мы видели, обойтись без этого знания, причем аксиомой для них должна стать следующая сентенция: стало возможным все то, что хотелось; а то, что оказалось невозможным, оказалось им потому, что не совпадало с направлением художественной воли. Воспринимаемая раньше как бесспорная, сейчас воля сама становится исследовательской проблемой, а дар как критерий ценности исключается». («He aquí la consecuencia de un error profundamente arraigado sobre la esencia del arte en general. Este error tiene su expresión en la creencia, sancionada por muchos siglos, de que la historia del arte es la historia de la capacidad artística, y que el fin evidente y constante de esa capacidad es la reproducción artística de los modelos naturales. De esta manera, la creciente verdad y naturalidad de lo representado fue estimada como progreso artístico. Nunca se planteó la cuestión de la voluntad artística, porque esa voluntad parecía fija e indiscutible. Sólo la capacidad fue problema de valoración; nunca, empero, la voluntad. Creyóse, pues, realmente, que la humanidad había necesitado milenios para aprender a dibujar con exactitud, esto es, con verdad natural; creyóse, realmente, que la producción artística queda en cada momento determinada por un progreso o un retroceso en la capacidad. Pasó inadvertido el conocimiento –tan cercano sin embargo y hasta tan obligado para el investigador que quiera comprender muchas situaciones en la historia del arte– de que esa capacidad es sólo un aspecto secundario que recibe propiamente su determinación y su regla de la voluntad, factor superior y único determinante. Mas la actual investigación en la esfera del arte no puede ya –como hemos dicho– prescindir de ese conocimiento. Para ella ha de ser axiomática la máxima siguiente: se ha podido todo lo que se ha querido, y lo que no se ha podido es porque no estaba en la dirección de la voluntad artística. La voluntad, que antes pasaba por indiscutible, se convierte ahora en el problema mismo de la investigación, y la capacidad queda excluida como criterio de valor») (Worringer. G. La esencia del estilo gótico como criterio de valor. Buenos Aires (Argentina): Revista de Occidente, 1948. P. 18, 19) (Перевод наш).
11 Джамбаттиста Вико (G. Vico, 1668–1744).
12 Эти темы рассматриваются в первой, второй и четвертой частях его «Principi d'una scienza nuova d'intorno alia commune natura delle naziono...» (1725, «Основания новой науки об общей природе наций», пер. на рус. яз. А. Губера, 1940).
13 Цит. по: Вико Дж. Основания новой науки об общей природе наций / Пер. с итал. А.А. Губера. М.-Киев: Refl-book, 1994. С. 115.
14 Там же. С. 115.
15 L. Giusso «La filosofía de G.B.V. e L'etá barocca».
16 И. Гердер (J. Herder, 1744–1803).
17 В действительности речь идет о «биокультурной» концепции истории, что не делает ее менее философской, чем любую другую. Что касается названия, одним из первых о «философии истории» заговорил Вольтер.
18 О. Конт (A. Comte, 1798–1857).
19 См.: Comte A. Discours sur l’esprit positif. Paris: Librairie Schleicher Freres, 1909. § 73. Заметим, что этих слов нет в § 73 французского издания Международного позитивистского общества.
20 О. Шпенглер (O. Spengler, 1880–1936).
21 Шпенглер О. Закат Европы: Очерки морфологии мировой истории. 1. Гештальт и действительность / Пер. с нем. К.А. Свасьяна. М.: Мысль, 1993. С. 128.
22 См.: Шпенглер О. Годы решений: Германия и всемирно-историческое развитие / Пер. с нем. С.Е. Вершинина. Екатеринбург: «У-Фактория», 2007.
23 А. Тойнби (A. Toynbee, 1899–1975).
24 В примечании к испанскому изданию «Картезианских размышлений» М. Пресас отмечает следующее: «"Пятое размышление" отвечает на возражение, связанное с трансцендентальным солипсизмом, и может рассматриваться, по мнению Рикёра, как эквивалент и субститут онтологии Декарта, вводимой в его "Третьем размышлении" через идею о бесконечном и через признание бытия в ее непосредственном присутствии. Но если у Декарта трансцендентальный переход cogito происходит благодаря обращению к Богу, у Гуссерля такой же переход ego достигается через alter ego; таким образом, высшее обоснование объективности он ищет в философии интерсубъективности, в то время как Декарт искал его в божественной истине (Cf. Ricoeur. Paul. Etude sur les "Meditations Cartésiennes" de Husserl // Revue Philosophique de Louvain. 1954. № 53. P. 77). Проблема интерсубъективности уже возникала у Гуссерля в связи с введением редукции. Примерно пять лет спустя он распространил редукцию на интерсубъективность во время чтения лекций о "Grundprobleme del Phanomenologie", в ходе зимнего семестра 1910/11 учебного года в Геттингене. Гуссерль неоднократно ссылался на эти лекции, сейчас они опубликованы в XIII томе "Гуссерлианы", особенно см. его "Формальную и транцедентальную логику". В ней вкратце говорится об исследованиях, которые будут темой «Картезианских размышлений», а также указывается, что автор провел много других сложных специальных исследований и надеется опубликовать их результаты в следующем году. Как известно, Гуссерль не успел опубликовать эти эксплицитные исследования по специальным темам, связанным с интерсубъективностью». («La Quinta meditación responde a la objeción de solipsismo trascendental y puede ser considerada –según opina Ricoeur– como el equivalente y el sustituto de la ontología de Descartes que introduce en su III Meditación por medio de la idea de lo infinito y por el reconocimiento del ser en la presencia misma de esta idea. Mientras que Descartes trasciende el cogito gracias a este recurso a Dios, Husserl trasciende el ego por el alter ego; así, pues, busca en una filosofía de la intersubjetividad el fundamento superior de la objetividad que Descartes buscaba en la veracitas divina. Cf. Paul Ricoeur, Étude sur les Meditations cartésiennes de Husserl, en Revue Philosophique de Louvain, 53 (1954), p. 77. El problema de la intersubjetividad ya se le había planteado a Husserl con motivo de la introducción de la reducción. Unos cinco años después extiende la reducción a la intersubjetividad, en las lecciones sobre Grundprobleme der Phänomenologie, dictadas en el semestre de invierno de 1910/11 en Gotinga. En varias ocasiones alude Husserl a estas lecciones publicadas ahora en el tomo XIII de la Husserliana, sobre todo cf. Formale und transzendentale Logik, p. 215, nota. Allí anuncia la breve exposición de las investigaciones que aparecerán en las Meditaciones cartesianas; pero señala que hay muchas y difíciles investigaciones especiales, explícitas, que espera publicar el próximo año. Como es sabido, Husserl no llegó a publicar estas investigaciones explícitas sobre temas especiales de la intersubjetividad».) (Husserl E. Meditaciones cartesianas. Madrid: Paulinas, 1979. P. 150) (Перевод наш).
25 См.: Ferrater Mora J. Guidado // Diccionario de filosofía. Madrid: Alianza, 1984.
26 «Всего доходчивее главный тезис расхожей интерпретации времени, что время "бесконечно", обнажает в таком толковании нивелировку и скрытие мирового времени и с ним временности вообще. Время подает себя ближайшим образом как непрерывная череда теперь. Каждое теперь есть уже и только-что, соотв. вот-вот. Если характеристика времени первично и исключительно держится этой цепочки, то в нем как таковом в принципе не найти начала и конца. Всякое последнее теперь как теперь есть всегда уже сразу-больше-не, т. е. время в смысле уже-не-теперь, прошлого; всякое первое теперь есть всегда чуточку-еще-не, т. е. время в смысле еще-не-теперь, "будущего". Так что время "в обе стороны" бесконечно. Этот тезис о времени делается возможен только при ориентации на свободнопарящее по-себе наличного потока теперь, причем полный феномен теперь в аспекте датируемости, мирности, отрезковости и присутствие размерной местности скрыт и принижен до неузнаваемого фрагмента. Если в направленности зрения на наличие и неналичие "продумывать" череду теперь "до конца", то конец найти никогда не удастся. Из того, что это до-конца-продумывание времени всегда должно мыслить еще время, выводят, что время и есть бесконечно» (Хайдеггер М. Бытие и время / Пер. с нем. В.В. Бибихина. М.: Академический Проект, 2013. С. 424. § 81).
27 Невзирая на заявление Гуссерля: «Я пришел к печальному результату, что философски с этим хайдеггеровским глубокомыслием, с этой гениальной ненаучностью я не имею ничего общего <...> (цит. по: Kern I. Einleitung des Heraussgebers. Husserliana. Bd. XV. S. XXII)» (цит. по: Молчанов В.И. Трансцендентальный опыт и трансцендентальная наивность в «Картезианских медитациях» Эдмонда Гуссерля // Гусссерль Э. Картезианские медитации / Пер. С нем. В.И. Молчанова. М.: Академический проект, 2010. С. 201).
28 Понятие «пейзажа» необходимо настолько, что о нем как об очевидном говорят в своих заявлениях современные физики. Так, Шрёдингер (Schrödinger, 1887–1961), один из выдающихся представителей данной науки, говорит: «Что есть материя? Как мы должны отображать материю в нашем разуме?

Первая форма вопроса нелепа. (Как мы можем сказать, что есть материя – или, если уж на то пошло, что есть электричество – и то, и другое суть явления, некогда данные нам?) Вторая же форма вопроса выдает полное изменение отношения: материя – это образ в нашем уме, таким образом, разум первичен по отношению к материи (не сопротивляясь при этом странной эмпирической зависимости моих ментальных процессов от физических данных определенной части материи, а именно моего мозга).

На протяжении второй половины девятнадцатого века материя оставалась, по-видимому, перманентной вещью, за которую можно было уцепиться. Существовал кусок материи, который никогда не был создан (насколько было известно физикам) и никогда не будет уничтожен! За него можно было ухватиться в уверенности, что он никогда не выскользнет из рук.

Более того, эта материя, как утверждали физики, в отношении своего поведения, своего движения, подчинялась строгим законам – каждой своей частицей. Она двигалась согласно силам, действующим на нее со стороны близлежащих частей материи, соответственно их относительному положению. Можно было предсказать поведение, оно строго определялось в будущем начальными условиями.



Все это было весьма приятным, по крайней мере, в физике, пока речь шла о внешней неживой материи. При попытке применить законы к материи, составляющей наше собственное тело, или тела наших друзей, или нашей кошки, или нашей собаки, возникает хорошо известная трудность, связанная с очевидной свободой живых существ двигать своими конечностями по собственной воле. Этот вопрос мы рассмотрим позднее <....> Сейчас же я хочу попытаться объяснить радикальные изменения наших взглядов на материю, имевшие место в последние пятьдесят лет. Они проступили постепенно, неумышленно, никто не ставил целью сделать эти изменения. Мы полагали, что двигаемся в старой "материалистической" системе идей, когда выяснилось, что это не так» (Шредингер Э. Наука и гуманизм / Пер. с англ. А.В. Монакова. Ижевск: НИЦ «Регулярная и хаотическая динамика», 2001. С. 17, 18).
29 Нет в природе существ, животных, у которых огромная рабочая сила или сложный общественный порядок произвели бы столь глубокие изменения как у человека. Однако данную очевидность долгое время не замечали. Если сегодня ее и признают, в частности благодаря научно-технической революции и изменении в средствах производства и передачи информации, то еще заметно, что многие это делают с трудом, затемняя этот факт «опасностями» для жизни, которыми сопровождается прогресс. Таким образом, уже несостоятельный тезис о пасивности сознания был заменен тезисом о виновном сознании, основанном на, так называемом, нарушение естественного порядка.
30 Как стало возможным, что подобная концепция промелькнула почти незамеченной для мира историологии, остается одной из тех великих тайн или скорее трагедий, которые находят объяснение влиянии свойственных своему времени допредикативных суждений, воздействующих на сферу культуры. В эпоху господства немецкой, французской и англосаксонской идеологий интеллектуальная деятельность Ортеги-и-Гассета была привязана к Испании, двигавшейся в отличие от сегодняшнего дня в направлении, идущем вразрез с общим историческим процессом. В довершение всех бед отдельные исследователи плодовитого испанского философа свели его творчество к небольшой и корыстной экзегезе. Сам Ортега-и-Гассет дорого заплатил за свое стремление перевести на доступный, почти газетный язык важнейшие философские темы. Блюстители академического педантизма последних десятилетий так ему этого и не простили.
31 См. «Психологию образа».


Каталог: system -> documents
system -> Выпускная работа по «Основам информационных технологий»
system -> Программа учебной дисциплины «Философские проблемы науки и техники»
system -> Рабочая программа учебной дисциплины история и философия науки направление подготовки
system -> Пути русского богословия
system -> Информация – это: структурная информация
system -> Рабство воли
system -> Евангелие Воскресения
documents -> Письма моим друзьям Это издание содержит полное собрание
documents -> Сборник выступлений, лекций и комментариев (1969-1995)


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   26


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница