Из семейной переписки стариков аксаковых



Дата03.06.2018
Размер0.5 Mb.


ИЗ СЕМЕЙНОЙ ПЕРЕПИСКИ СТАРИКОВ АКСАКОВЫХ

Письма Тимофея Степановича и Марьи Николаевны Аксаковых (1818-1835) с предисловием и примечаниями Н. М. Павлова.


Несколько слов по поводу "Семейной переписки стариков Аксаковых".
Кто из читателей и почитателей Сергея Тимофеевича Аксакова не рад будет вновь встретится с "Алексеем Степановичем Багровым " и "Софьей Николаевной Зубиной" и прочими лицами, с которыми сам он так трогательно простился навсегда в заключении "Семейной хроники"?

"Прощайте мои светлые и темные образы, мои добрые и недобрые люди, или, лучше сказать, образы, в которых есть и доброе и худое. Вы не великие герои, не громкие личности; в тиши и безвестности прошли вы свое земное поприще и давно, очень давно его оставили; но вы были люди, и ваша внешняя и внутренняя жизнь исполнена поэзии, так же любопытна и поучительна для нас, как мы и наша жизнь, в свою очередь, будем любопытны для потомков. Вы были такие же действующие лица великого всемирного зрелища, с незапамятных времен представляемого человечеством, так же добросовестно разыгрывали свои роли, как и все люди, и также стоите воспоминания. Могучею силою письма и печати познакомлено теперь с вами ваше потомство. Оно встретило вас с сочувствием и признало в вас братьев, когда и как бы вы ни жили, в каком бы платье не ходили. Да не оскорбится же никогда память ваша никаким пристрастным судом, никаким легкомысленным словом".

В "Предуведомлении", приложенном Иваном Сергеевичем Аксаковым к изданию сочинений его отца, в 1870 году, было уже высказано открыто, что " Алексей Степанович Багров" никто другой, как Тимофей Степанович Аксаков, т. е. родитель автора "Семейной хроники", а Софья Николаевна Зубина – родная его мать Марья Николаевна Аксакова, урожденная Зубова. Их то письма к "бесценному сокровищу, дорогому другу и сыну Сереженьке", предлагаются благосклонному вниманию читателей.

Они имеют несомненную важность для биографии Сергея Тимофеевича, но и кроме того драгоценны во многих отношениях. В этой будничной, чисто домашней переписке, как в простой фотографической карточке или смутном дагерротипе, отражается та самая жизнь и проглядывают те же черты, которые так полюбились и уже давно знакомы всем нам по бессмертному их воспроизведению в прославленной книге. Читатели сами заметят в каждом из писем Тимофея Степановича и Марьи Николаевны разные характеристические подробности. Деловитый и всегда ровный тон одного, а у другой совершенная тому противоположность; мелочи домашних разногласий, то по укладке курительного табаку в один ящик с апельсинами, то по отправке почтой ломбардного билета; постоянные жалобы на распущенность дворни Оренбургского имения или, напротив, выражения вечной же "по гроб благодарности свекру" за то что он "для невестки построил особую комнату" в Новом Аксакове, все это отличит сам читатель, как верный отзвук "Семейной Хроники" и "Детских годов Багрова- внука".

Письма эти представляют еще любопытную картину тогдашнего общежития и нравов прошлой эпохи, нами уже позабытой. Драгоценны они и как незаменимый материал для биографии и другого общественного деятеля, вечно же памятного в истории нашей литературы, Константина Сергеевича Аксакова. Поминаемый в них "маленький миленький Косточка" никто другой, как он самый.

Наконец, к изданию этих писем побуждает и еще одно обстоятельство, весьма существенное. Об этом, впрочем, предоставляем судить самим читателям. Когда, слишком тридцать лет тому назад, "Семейная Хроника" и "Детские годы Багрова-внука" явились в свет, все были поражены ими. Неожиданно, как с неба упали чудные произведения! И такой восхитительный талант открылся вдруг – не удивительно ли в самом деле? – в престарелом авторе, родившемся еще задолго до Пушкина. Все дивились жребию тогда уже 65-летнего старца и необычайному успеху его книги.

А сам он весьма скромно относился к исполненной им задаче.

Как-то раз, именно около того времени, нижеподписавшийся имел случай выслушать от него следующее: "Сейчас был у меня Иван Сергеевич Тургенев и заявил мне от многих здешних и Петербургских литераторов, что они, видишь ли, считают меня теперь первым из современных Русских писателей. Разумеется, это одна только любезность с его стороны. Захотелось ему сказать мне старику, да еще и больному, что-нибудь лестное; вот он и придумал. Какой я писатель! Творчества у меня нет. Изобретение – вот в чем главная сила первоклассных писателей; а оно остается до сих пор и было смолоду камнем преткновения для меня. Я только передатчик и простой рассказчик: изобретения у меня на волос нет".

Найдутся, может быть, и кроме самого автора, не менее строгие судьи его произведений: "только передатчик и только рассказчик", скажут они его же собственными словами. Но полно, так ли это? И нам кажется, что сами печатаемые эти письма Тимофея Степановича и Марьи Николаевны проливают достаточный свет в разъяснение этой художественной проблемы. Пусть на них лежит яркий отпечаток их несомненной подлинности; пускай в каждом из них звучат характерные ноты и просвечивают индивидуальные черты: не мы будем это оспаривать. Достаточно ли однако этих слабых нот и довольно ли еще выразительны сами эти черты, чтобы простое их повторение, хотя бы совершенно верное, могло дать бессмертие их случайному передатчику?

Разумеется, это те самые ноты, которыми искусно воспользовался художник и те же черты, которые он возвел в "перл создания" в своей книге. Но ведь надо родиться поэтом, и требуется именно быть художником для того чтобы в мимотекущей аки паутина действительности уловить самую жизнь и в каждом из ее явлений уразуметь чудо Божьего создания; а без того, малы они или велики, громки или негромки, как их и возводить в перлы? История, как простой рассказ о превратностях мира и передача мимоидущего ни в чем и не под каким видом всесовершеннейших образцов не предоставляет. Не видана и не слыхана в грешном мире такая действительность, от которой бы рукой подать до идеала.

Пока "негромкие личности, в тишине и безвестности прошедшие свое земное поприще", не были еще описаны в "Семейной Хронике", а жили себе на свете, то есть "были действующие лица великого всемирного зрелища, с незапамятных времен представляемого человечеством и разыгрывали свои роли, как и все люди", никому и в голову не приходило видеть в них, ни даже подозревать бессмертных героев и поэтизировать их невзрачную деятельность. Теми самыми простыми смертными и казались они для своих современников, какими, судя по этим сохранившимся от них письмам, кажутся теперь нам. Ни собственною своею персоной, ни всем окружением, ни целою изо дня в день совершавшеюся историею своею, ничего не могли они никому представить больше того, что представляют эти их собственноручные письма, которые теперь на глазах читателей.

Мало этого. Сами эти письма и весь отразившийся в них быт, те же люди и нравы, та же семейная обстановка и те же условия тех времен, наконец, Старое и Новое Аксаково, все это составляло достояние не одного только "бесценного друга и сына Сереженьки": он был, как свидетельствуют в переписке сами родители, одним из многочисленных членов огромной семьи. Почему же только он один явился "передатчиком и рассказчиком" их быта?

Более того: тысячи помещичьих детей конца XVIII-го и начала XIX-го века насчитывали таких же бабушек и дедушек, были окружены тою же ширью и мощью неиссякнувшей даже до сих пор Русской природы, и… имея очи, не видели, имея уши, не слышали.

Нет, не простой передатчик и рассказчик был он, как скромно называл сам себя, а великий художник, чья полнейшая слава еще впереди. Настоящее его значение в нашей литературе (в этом "народном самосознании", как ее называют) тогда только и выяснится во всей полноте, как наступит сам желанный и лучший ее период, лишь предвозвещенный "Семейною Хроникою" как бы зарею перед не насупившем еще днем.

И как ни скромно относился сам он к исполненной им задаче, она была та самая (мы не перестаем повторять этого) 1, над которою изнемог Гоголь, преждевременно скончавшийся друг Сергея Тимофеевича; самый тот "милый друг Николай Васильевич", который постоянно писал и жег 2-й том "Мертвых Душ", а сокрушавшемуся о том, едва ли не больше всех на свете, Сергею Тимофеевичу, советовал скорее взяться за собственные записки и описать в них все, что сохранилось в его памяти о родной старине.
Н.М.Павлов

ОТ МАРЬИ НИКОЛАЕВНЫ АКСАКОВОЙ


1818 года Июня 16-го, г. Владимир

Девятый день как мы выехали из Аксакова и только еще во Владимире. Вчера приехали ночью. Сердце мое разрывается, не знавши ничего о вас, дражайшие мои детушки, Сереженька и Ольга Семеновна. Уладились ли вы с кормилицами? По счету моему и Репъевские бабы должны уже приехать к вам, и воспа привезена. Молю Господа, чтобы Машинька так хорошо перенесла как маленький миленький мой друг Константин. Бога ради подробнее, как можно подробнее, пишите ко мне о них, милые друзья мои. Я пишу к вам не в почтовый день; не знаю будет ли отправлено верно письмо мое. Почта вчера отошла в полдни отсюдова. Путешествие наше достойно удивления; почтовая езда сделалась невозможную, притеснения невероятныя. Один день мы проехали 17 верст только, не хотя нанять. Почтовыя есть, но смотрители их по дворам скроют и приезжающие их же нанимают. Мы за 12 верст от Владимира стояли сутки с лишком, не хотевши нанять; однако решились нанять и заплатили 11 рублей за 12 верст. Что вам сказать мои друзья милые? Софья чрезвычайно дурна была три раза с отъезда из Аксаково. Сегодня плакала несколько раз. Кажется дорога и разность предметов никакого на нее не делают хорошего влияния1. К лютому моему несчастию, как вижу, поездка наша ничего не сделает доброго, а на лекарства я не надеюсь,– только на одну милость Божию.

Хотели нанять долгих до Москвы, но просят двести рублей. Государь и вся царская фамилия уехали. Хлеб подешевел в Москве и думаю все подешевеет. Умоляю вас, пишите мне больше о Костиньке. Говорит ли он, что каков цвет, и вспоминает ли о своей бабе, которую он так много любил? Забудет ли мой дражайшая крошечка меня? В Судогде у хозяйки мальчик так похож на Костиньку, что я несколько раз со слезами ласкала его: и в его возрасте отнят от груди, пошел также рано, как и косточка мой. Софья со слезами просит со слезами просит меня написать вам ее почитание, Костеньку и Машеньку 1000 раз целует; расстроенное ее воображение все заставляет ее пликать. Мне кажется, беспокойство дороги расстроило ее нервы еще больше; ямщики кричат на лошадей, хлопают, от чего она со страхом пробуждается. Из Москвы, ежели она и мы будем живы, поедем на своих. Купим шестую лошадь, а под женщин наймем четверку до Арзамаса; там сами поедем до Аксакова на почтовых опять, а свои повезут кибитку и телегу, ибо от Арзамаса нигде не будет остановки в почтовых.

Целую вас всех вообще тысячу раз. Господь с вами! Будьте здоровы и благополучны, наслаждайтесь своим счастьем и не забывайте друга вашего Марью Аксакову.

ПИСЬМО ТИМОФЕЯ СТЕПАНОВИЧА АКСАКОВА НА ТОМ ЖЕ ЛИСТЕ, ТОГО ЖЕ ЧИСЛА
Милые друзья мои Ольга Семеновна и Сереженька! Как нам больно, что не можем знать о вас раньше Москвы. От Покрова по всем станциям к Москве ямщики взяты с лошадьми для отъезда царской фамилии и почту возят обывателями, а проезжающие нанимают большими ценами; не знаю как и доедем. Обоз наш кажется, не после нас приедет. Почтовая езда до того испортилась, что нету возможности ездить на почтовых. Все станционные начальники заодно плутуют с ямщиками и совершенные разбойники; дорогой во всем дороговизна. Говорят проезжающие, будто в Москве несколько подешевело: рубль серебра 3 рубли 80 копеек. Жаль, что мы не застали почту здесь, а потому скоро письма не получите. За сим целую вас и милых малюток, Костеньку и Машеньку. Да будет благославенье Господне с вами вечно. Друг ваш Тимофей Аксаков.

От Марьи Николаевны Аксаковой


Москва, 27-го Июня 1818 г.
Вчера был у меня Мудров. Я еще продолжительно говорила с ним о дражайших моих и ваших детушках. Он и А. М. Клоуз советует не думать о второй кормилице; говорит, что ежели бы она имела в соках своих, то через две недели бы железки под щеками распухли и между губок во рту стало бы бело. Как трудно найти настоящую кормилицу – опишу вам, что Рихтер сказывал. Было привезено избранных здоровых 80 баб для царского дитяти. Рихтер с двумя докторами и с двумя еще акушерками – и разумеется не по нашему – разбирали; нашлось годных три. Взяли из трех лучшую, присадили; к ней приехала мать, которую допустили видеться с нею, наговорила ей столько страхов быть кормилицею и напоследок сказала, что ей отрубят голову, ежели царское дитя умрет. Та зачала выть, плакать, не есть. Ее тот час сменили, дали сто рублей и выслали; приставили вторую, а третья поехала на подставу на случай непредвиденный в дороге. Награждение, по выкормлении сроку, десять тысяч рублей и каменный дом. Пища – все что она ела, ничто не переменили: квас, огурцы, капусту, щи, словом все, что она ела дома. Разумеется, что все теперь лучшее, но все простое: солонины, никаких жирных, сдобных кушаньев не давали; ни чаю, ни кофе ни чего не пила. Бога ради уведомьте меня какую возьмете кормилицу, и долго ли Косточку кормить намерены?

Теперь скажу вам, мои други, о моей Софье. Не только ея припадки не прошли, но иной раз и потяжелее как были при отъезде. Мудров еще ничего не прописывает, и лечение ея не начинается. Говорит, что не обдумавши, он не может приступить к лечению: я много у обдумал, но еще не все; дайте время хотя еще на день; ежели бы я хотел вас лечить кое-как, то давно бы рецепты полетели в аптеку, и я бы брал с вас деньги, но я хочу истинную сделать пользу, ежели Господь поможет. – Дожди залили; Вчера ночью была буря с градом, громом, точно как страшное полотно проходило над нами с шумом и треском; около нас окошки выбиты во многих домах; признаюсь, мы потрусили. Чем умер Дурасов – вчера узнали: настоящая чума; но только немного, во все лето 9 человек умерло. Правда сказать, и эта штука от Москвы погонит поскорее. Я сижу за горлом и кашлем дома и потому ничего не купила и ничего не знаю. Апельсинов почти нет, а ожидают; лимоны есть. Что было послать бесценному моему? Когда он и кладовую помнит, где с бабой мед отведывал, то надобно же што отсюдова покушать: посылаю, что в ящичек положилось, сухой ему пастилы. Это ему не вредно моему другу, да насушила Ницманского хлеба, тут же положила. Простите, мои дражайшие милые детушки, целую вас всех; пожалуйста не дайте забыть меня моему маленькому другу. По записке моей, мой милый книг в университетской лавке купил и заплатил 27 рублей. Сегодня они пошлются. Кремней Аглицких двойных (для ружья) в магазинах и рядах Аркадий не нашел, а знакомых купец отыскал простых по 4 руб. 50 коп. сотню; ежели не найдем лучших, то пошлю простых с будущею почтой. Табаку 10 фунтов курительного Турецкого по 2 р. 25 коп фунт куплено; его привезем с собою или прислать велишь? – Время здесь самое худое; Третьего дня была сдесь страшная туча с бурею, проливным дождем и градом; захватила квартиру нашу крылом, а в прочих местах не оставила ни единого стекла и что можно побить градом в парниках огородных – все истреблено, и сегодня сильный дождь льет. Прощайте, друзья, целую вас и милых моих малюток Костеньку и Машеньку. Да с вами будет благословение Божие вечно. Друг ваш Тимофей Аксаков.




  1. От Марьи Николаевны Аксаковой.

11-го Июля 1818 года. Москва.


Милые и дражайшие мои дети Ольга Семеновна и Сереженька! Сегодня день Ангела вашего, милая и дражайшая моя Ольга Семеновна. От всего моего сердца поздравляю вас; молю Господа, чтобы он вас благословил великою Своею милостью вкупе с истинным другом вашим и милыми детушками вашими – до маститой старости; а тебя, бесценный и несравненный сын мой, с дорогою твоею именинницею. Сейчас карету запрягают, и я еду к обедне и к Иверской служить молебен и пролить слезы за здоровье и благополучие ваше. Отправляю к вам пастилу и хлебы; хлебы, думаем, будут пахнуть затхлым; жарко насушила их; я немного послала прежде к вам их сушеных; думаю, вы уже получили; и пастилу сухую послала немного Костиньке, как знала, что неизвестной хочет покушать пастилы! Пастилы Коломенской красной нет нигде, вся вышла, сама искала. Письма ваши вчера получила. С совершенным прискорбием вижу, что опять у вас пошли расстройки с деточками. Выбор кормилиц есть дело претрудное и опасное; вы прочли уже, что из 80-ти сколько можно было избрать, и ведь здоровье для всех равно младенцев надобно. Что вам сказать о наших обстоятельствах? Все то же и то же: ни малейшего облегчения Софье нет; видно это истинно сказано, что нервные болезни есть бич врачебной науки. Это все так убивает меня, что я на себя не похожу и совершенно насилу таскаю ноги, замучилась дрожанием сердца и тоскою, точно задушаюсь поминутно насилу. Мудров сказал мне, что я имею какое-то повреждение в сердце, которое составлялось понемногу от великих потрясений, происходящих от горестей, в которых, сам Бог видит, не имела я недостатку, благодаря тому, кому судьба меня вручила, – ну что об этом! Нынче вышли превосходные сочинения о болезнях сердца от продолжительных печалей, несчастных в жизни присшествиев, от приключений, душу потрясающих, где сказано: повреждения сердца не могут быть исправлены, но нужно знать их причины, дабы быть в состоянии правильно судить о таковом положении и доставлять страждущим хоть некоторые облегчения; в противном случае незапная скоропостижная смерть последует. Известны также органические уклонения сей весьма важной внутренности, каковы суть уменьшения или увеличения существа его, перемещения или сдвинутия от потрясениев душевных сердца в правую его полость и следующее за сим одностороннее онемение тела и смерть. Книга сия под заглавием Академические чтения о хронических болезнях. Здесь их нет, пишу в Петербург к Николушке; письмо от него я получила, благодаря Бога, здоров. Об Аркадии пишет, что в корпус Пажеский принять его нельзя, и советует писать к Павлу Петровичу – просить об Аркадии, что я исполню, ибо куды же мне девать его? Пока глаза мои глядят, сердце неспокойно. Вот все переговорила с вами, мои милые друзья; с каким нетерпением буду ждать писем ваших! Что делается у вас, уладились? Боже мой, с каким нетерпением желаю вас видеть всех. Господь с вами ли вы с кормилицей. Друг ваш Марья Аксакова.

Костиньку и Машеньку Софья целует, она бредит о них: всякий ребенок, который пройдет мимо окошек похож на Костиньку. Пастилы посылаю четыре фунта, хлебов высушенных детям; тебе, мой друг и сын, перчатки тонкие, оленьи. Табак отец в ящик не хочет послать, не слушает.




  1. От Тимофея Степановича Аксакова.

От того же числа.


Милые друзья мои Ольга Семеновна и Сереженька! Письмо ваше от 21 Июня мы получили 9-го Июля. Хотя мы на прошедшей тяжелой почте, посылая к вам посылки, писали и поздравляли именинницу, но сей день есть тот самый, с которым вас, моя милая Ольга Семеновна, поздравляю и душевно желаю до глубокой старости радостно праздновать; также и тебя, мой милый друг Сереженька, вторично поздравляю с именинницею. Сердечно жаль, что милые малютки расстроились здоровьем, а кормилицы, как нестоялые кони! Беспрестанно переменять должно…

Судья тебе сказал, мой друг, что он не знал, что надобно нарезку сделать по 5-ой, а не по 7-ой ревизии; я с ним много о сем спорил и доказывал ему, что всем коронным делаются нарезки по 5-ой ревизии, и это указом от Сената предписано. Когда посеют яровой хлеб, то непременно прикажи там сделать ночной караул, чтобы Алпаевские не увезли хлеба. Петр Петров много увел время, ему строгий выговор написать следует. Привезенного из Репьевки Спиридона, мельникова брата, отдать к садовнику в ученики; он должен быть смышленый малый и верно выучится садоводству. Что у вас в саду на парниках, есть ли арбузы и дыни и скоро ли поспеют, и смотрит ли хорошо садовник? Сегодня был его брат у меня Илья и ходил покупать семена по его записке. Перчатки для выезда и курительного табаку посылаю; не знаю, каков будет?

На сей почте по именному повелению от 26-го Июня получен указ из Сената, прибавлены прогоны: где было по 5 копеек, то по 8-ми, а где по 3, там по 5, а на последних станциях к столице по 10 на каждую версту на лошадь. Да будет с вами благословение Божие вечно! Друг ваш Тимофей Аксаков.

Табак на будущей почте пошлется с апельсинами.

На первой странице письма приписка Марьи Николаевны: "После брани и ссоры посылаю табак в ящике!"
7.От Тимофея Степановича Аксакова.
17 Июля 1818-го года. Москва.
Милые друзья мои Ольга Семеновна и Сереженька! Письмо ваше от 29-го Июня мы получили 16-го Июля. Благодарю Бога, что вы и милыя детушки, Костенька и Машенька, здоровы. Из первых наших писем из Владимира и Москвы вы получили, кажется, на одной почте, потому что во Владимире почта прошла как мы проехали, то оно пойдет через шесть дней вместе с Московским... При сем посылаю ящик с табаком курительным, а апельсинов послать нельзя: они испортятся. Табаку посылаю в ящике, сколько войти могло, а остальной табак курительный привезем или при случае пришлем. Письмо сие начал я приготовлять на тяжелой почте с посылками; но посылается вместо четверга в среду, то есть через шесть дней, на легкой почте и должно прийти в одно время с посылками. У вас с 29-го Июня наступило хорошее время, и вы им пользуетесь в мирной тишине и в спокойной деревенской жизни; будем молить Бога, дабы он на всю вашу жизнь ниспослал вам Свою милость. Мы также пользуемся громом карет, и сам каждый день два раза с Софьей выезжаю по приказу Мудрова. Марья Николаевна так жестоко была больна прежней своей болезнью, даже до отчаяния, что заставило пригласить Рихтера; теперь, благодарение Богу, полегче.

На сих днях с нами случился странный анекдот. Приезжает женщина, просит видеться с Марьей Николаевной и подает ей записку: " Прапорщик Николай Наркизович Козловский служит в Московском жандармском дивизионе, жалованья получает 510 рублей в год, имеет имение в Тульской губернии, Чернского уезда 125 душ в одном месте, да поблизости того места 25 душ крестьян". Как бы вы думали, это жених прислал сваху сватать Софью. Вот какие странности смешные!

Теперь поговорим о нашей экономии. Я хотя не писал к тебе, мой друг, но наверно ты уже это сделал, плотников распустить следовало для уборки хлеба, а чего не достроят - придти осенью. Мельница пильная худо пилит, видно машину не может установить Филатка без найму машиниста; жаль этого, пилки много будет. В осень надобно отделать кладовые амбары, по крайней мере покрыть и хотя половину амбаров сделать. Ежели живописцу нету дела, то приказать резать капители в церковь, да и столярам приготовлять лес на иконостас. Его привезти из Надежина, так же и для рам в новый дом дубовый лес надобно перевезть; жаль, что между парья его не доставили. Посланы ли подводы с крупою из Надежина на мену в Оренбург и сколько то нам привезут денег, да и возвратились ли работники, которые били бересту и сколько дегтю на топор пришло ведро? Каков-то хлеб в Надежине? Подтвердите старосте, чтобы работы шли успешнее.

Соседка наша, Воейкова, уехала в Киев молиться Богу и возвратится в исходе Августа; кажется, мы с нею не увидимся, ибо Марья Николаевна непременно желает выехать около 20 Августа. Здесь япокупаю шестую лошадь в карету; мы поедем на своих, а для людей наймем лошадки две в повозки до Аксакова.

На сих днях получено именное повеление Тормасовым ; он докладывал через министра, что у многих здесь бояр люди выходят из повиновения и наказываются в частях на съезжих; велено наказывать таких публично. Симбирского помещика Наумова, по доносу Магницкого, решено дело в Комитете Министров; я читал решение, губернатор обвинен, и все его предписания предводителям и земским судам смотреть за помещиками, дабы они поступали с крестьянами без отягощения работами, по прочим уничтожены.

За сим целую вас, Костеньку и Машеньку, моих милых. Благословение Божие вечно. Друг ваш Т. Аксаков.

8. От Марьи Николаевны Аксаковой.

Того же числа.

Письмо мое написано в Воскресенье, а теперь пишу во Вторник, желаю ещек несколько слов послать к вам; ибо сегодня я встала с постели и имею более сил. Писем от вас еще не получала, друзья мои; здоровы ли вы и с детушками вашими? Я одна, отец ваш с Софьей пирует на рожденьи у Прасковьи Александровны. Сегодня долго сидел у меня Мудров, говорил о детях.

Вот и письма от вас вечером принесли; спешу вам, мои дрожайшие детушки, ответствовать. Душою моею скорблю, что вы, милая и любезная моя Ольга Семеновна, нездоровы. Ознобы означают беременность; у меня есть книга славная; там говорят, что иная беременность до исхода имеет ознобы, и ничего худого от сего не случается. Мучительные ваши злые спазмы! Сколько раз я говорила о них с Мудровым, говорит: что я скажу заочно, а кажется это истерический припадок. Так заняты, не хотят посидеть и минуты не теряют: больных множество. Молю Господа, чтобы все это миновалось. Мой Костичка восхищает меня и Машурка розовая. Мне кажется, я пешком бы дошла к ним. А ты, дражайший сын мой, ни слова о смоем здоровье; все вижу тебя дурно во сне, и сердце кровью обливается. Надежда не ближе сюда будет, как дней через десять, ибо 10-го Июля выезжает на своих и, может быть, до Москвы поедут; говорит в последнем письме, что недели три протащатся, а на сей почте писем от нее нет…

О себе скажу вам, любезные друзья, я с 11-го сего месяца лежала в постели, была больна опять жестокою моею болезнью, так что в обморок падала; теперь, благодаря Бога, получше другой день, третьего дня только была лихорадка настоящая. Софье гораздо лучше, конвульсии прошли почти; боюсь, чтобы моя болезнь чего не сделала. Рихтер меня осматривал, а сегодня простился: едет в деревню. Избави Бог быть здесь больному, не дождешься врача. Мудров велел послать за Рихтером; сам он ездил через два, а иногда и через три дня; так занят, что пересказать невозможно, да и Рихтер во всю болезнь был три раза; долго описывать всего! И так посылаем, посылаем за ним, да за свои средства примемся. В табак я положить велела Гофманских капель; давно бы я их выписала и послала, но страшная трудность отдать на почту. Костиньку и Машеньку сердечно целую и вас. Господь с вами, будьте здоровы и благополучны, сего желает и молит о том Бога друг ваш Марья Аксакова.
9. От Марьи Николаевны Аксаковой.

31 июля 1818 г. Москва.


Любезные и дражайшие мои детушки, Сергей Тимофеевич и Ольга Семеновна. Благодарю вас, милые друзья мои, за ваше ко мне нежное чувствование по болезням моим, о которых совершенно не следовало бы и писать мне, ибо расстояние, нас разделяющее таково, что и еще успеешь полежать. Теперь, благодаря Бога, я здорова по возможности… Я хожу и выезжаю потихоньку. О Софье вам скажу, мои друзья, она опять стала хуже и видно, что мы ни с чем возвратимся. Лекарство Софье дает г. Мудров весьма недеятельные. Конечно, ей получше; но нет того, чтоб совершенно она была здорова, и видно, что ожидать этого – от милости Господней, а не от врачей; и время, может быть, все переменит. Но не меньше же мое мучительное беспокойство и сокрушение останутся со мною. Ездит Мудров дня через два, а иногда через три; говорит, что лекарство менять часто не годится. Мудров так занят и так разбогател, что на 10 рублей не весьма приятно взирает; но я решилась более не давать. А случилось один день ей дурно, то я сыскать его не могла: пировал в Лафертовском, там и спал. Иной день до обеда спит, и у него человек 20 слег дожидаются стоят, дабы просить к отчаянно больным. Словом, мне так здесь жить противно, что не смотря на то, может быть, осенью надо будет ехать нам в Вятку или Оренбург. В Октябре мы будем ожидать совершенно решения из Вятки о доме, который непременно продадут… А если бы сносно было здесь жить, то конечно здесь бы и оставаться. Что-то Надежино? Желала бы купца на него; но вряд ли найдется в наших местах… Я зачинаю уже посбирываться домой, и мысль, что вас увижу и ваших дражайших детушек, меня оживотворяет. Бесценный Константин мой, умный, примечательный и розовая Машенька занимают мое воображение. Пошли Господи мне увидеть их и вас всех здоровых. Вы ничего не пишете, мои милые детушки, о вашем батюшке; видно, он не пожалует к вам; как мне это жаль… Косточку отнять от груди пора, покудова за тепло, чтобы можно было его и на дворе потешить. Я говорила вчера с Мудровым и Андреем Михайловичем Клоусом; говорят оба, что пора отнимать: слабых кормят долее. Простите, мои бесценные друзья, целую вас и детушек ваших. Благословение Господне над всеми вами, и мое грешное. Косточку и Машеньку целую особенно. Я на сей неделе зачинаю говеть, буду приобщаться Святых таин, ежели Господь сподобит меня. Друг ваш М.А.

10. От Тимофея Степановича Аксакова.

Того же числа.
Милые друзья мои! Письмо ваше от 12-го Июля мы получили 29 числа; душевно обрадованы, что вы и детушки здоровы. Не знаю, когда мы вас увидим. Время наступает осеннее, дни короткие будут; не знаю, как и дотащиться к вам. Убытки большие, а пользы ни на волос нету. Покуда в рассеянии, то кажется и получше, а впрочем, все то же.

Весьма хорошо ты, мой друг, сделал, послал на своих лошадях за тесом. Кабы можно покрыть – это всего нужнее. Гвозди двутесовые, ежели слишком длинны, то будут загибаться и ломаться, когда колотят, а притом более железа и работы. Тесу недостало присланного. Как видно, что его растащили. Триста бревен распилено, из каждого пять тесин выходило; а взято 150 в Надежино для церкви. Не пишете вы: переклали ли печи во флигеле, а без того тепла не будет.

По делу Алпаевкому присланный запрос в Уездный Бугурусланский Суд, полагать можно, по предписанию военного губернатора. Тетерь нужно похлопотать о сем в Правлении, дабы сделали справедливо отнесение начальнику; но не меньше просить о сем Хоменку взойти в рассмотрение несправедливостей землемера и суда. Но как это сделать, когда я связан по известным тебе болезням, а к тому и тебе отъехать не можно? Верющее письмо я бы и послал, но оно вместе с нами дойдет к тебе. Ежели от тебя не приняли бы нужных просьб, то можно за отсутствием моим подавать старосте. Безграмотный судья только наделал нам больших хлопот, послушался плута Бубнова. Он не даром был в Алпаеве: посмотрите, что возмущал мужиков, а может и просьбу сочинил послать в высшее правительство. В Губернское Правление я бы послал просьбу по сему делу, но не взял с собою ни одной бумажки, с чего бы написать можно было.

Священника надобно бы приискать нам хорошего; если случится тебе, милый, узнать, то дай ему одобрение и отпиши к преосвяшенному об определении. Печь в церкви перекласть понадобится. Московских вестей множество, но ничему верить не можно. Прощайте, друзья, целую вас и милых моих Костиньку и Машеньку. Да будет с вами благословение Божье вечно. Ваш друг Тимофей Аксаков.


11. От Тимофея Степановича Аксакова.

14 Августа 1818 г. Москва.


Милые мои друзья Ольга Семеновна и Сереженька! Письмо ваше от 17 Июля мы получили 12-го Августа. Душевно сожалею о нездоровье Ольги Семеновны, проклятые спазмы ее мучают; желаю, чтобы мы нашли вас всех здоровых. Что-то Костинька, начинает ли все говорить? А Сашка Надежин не только все разумеет, но и всякое слово называет, какое ему скажут, но весьма нездоров. Прошедшего дня в 5-ом часу пополудни отправились в Петербург; с ними отпустили мы и Аркадия. С Аркашею отпустили Ваську Башкирца, а мальчик из Вишинок для него взятый что-то вял и ненадежен. Теперь начинаем мы помышлять о дороге; хочу купить шестую лошадь и ехать на своих… Пришли, мой друг, к 15-му числу Сентября в Аксаково людей и с ними девять лошадей с одною кибиткою; с лошадьми прислать Трофима и еще человека два, которые могли бы правит на тройках.

Здесь поговаривают, что будет с 250 душ рекрут; но справедливо ли, подлинно не известно. Еще забыл написать: прикажи взять людям теплое платье и привезти в Аксаково; с нами люди поехали без теплого платья. Многие здесь покупают деревни дорогою ценою: по тысяче душу и более. Соседка наша Воейкова возвратилась из Киева и весьма охотно продаст Аксаково; но боюсь идти в долг, хотя и желал бы купить. Здесь такая худая погода, дождь и ветер холодный, похоже на осень; не знаю, как и ехать. Софиньке ничего лучше нету. Проводя Надежду, опять расстроилась, и все такие же припадки; с чем приехали, с тем и уедем. Теперь скажу вам, друзья: Бог сподобил меня и мать четвертого дня приобщиться Святых тайн Христовых. Что-то у вас? Поп выехал ли от нас или нет? По письму твоему вижу, что Алпаевские надоедят нам своим буйством; к хлебу надобно непременно определить караулы, когда жать будут, или во время жнитвы там и ночевать мужикам, покудова уберут его; а дабы скорее свезти, то класть в клади подле заселенной деревни и обгородить жердями. Засим целую вас и милых моих малюток, Костиньку и Машеньку. Да будет благословение Божие с вами вечно. Друг ваш Тимофей Аксаков.

Федора Михеева отошли в Надежино со всем семейством и подтверди, чтобы староста велел ходить ему за лошадьми с сыном и ни до чего не допускал и строго содержал.
12. От Марьи Николаевны Аксаковой.

Того же числа.


Милые и дражайшие мои дети Ольга Семеновна и Сергей Тимофеевич. Письмо ваше с сердечною радостью получила; только не радует меня, а душевно печалит нездоровье Ольги Семеновны и детей: непрестанно что-то они прихварывают. Молю Господа Бога, чтобы вы все, мои дражайшие друзья, были здоровы и чтобы я вас поскорее увидела. У нас были гости: Надежда с Сашкой своим, чуть живущим. Приехала сюда 31-го Июля, а третьего дня я рассталась с ними, то есть 12-го Августа. Рассталась с моим Аркадием, которого конечно же не увижу в жизни сей. Сердце заливается кровью, и слезы текут еще. Он дал мне силу расстаться с ним; его холодность и совершенное ко мне равнодушие охладили и мою страстную к нему привязанность, которую сердце мое к нему имело. Он много плакал, расставаясь со мною, и я вспоминаю только последние дни и часы. О, сердце матери, почто оно столь слабо! Господь с ним. Мы увидимся с ним в лучшем мире; ибо знаю, что не дождусь сего счастья, чтобы взглянуть на него, пока жива. Надежда также чрезвычайно тяжело рассталась со мной; она, благодаря Бога, здорова. Сашенька не только не поправился, а похудел и побледнел ужасно; не ходит и даже не стоит один, личишко крошечное, бледно-желтое, а Надежда к счастью мало сего беспокоится. Мудров кое-что прописал, но стало от этого хуже. У него и свои дети столько расслабленные, что Надежда, быв у них, ужаснулась: по третьему году девочка с месяц как пошла и чуть жива, мальчик с вывихнутой ногой и едва жив; то не лучше ли наши средства? Софье моей нимало не помог, и так возвращаюсь с тем же, с чем и приехала. Нынче, проводя сестру, совершенно расстроилась, вот и все лечение; конечно, Рихтеру надобно бы лечить, но мне кажется, все одно и то же. Рихтер сказал мне, чтобы ее оставить совершенно на натуру, и он, как истинно меня любящий, по чести своей, мне это советует; только бы ничем не огорчать ее. Но возможно ли это?

О себе вам скажу: я, благодаря Бога, здорова, кроме обыкновенных моих припадков. А здесь странные кровавые поносы. На днях умерла богатейшая Баташова, болевшая поносом, в 5-ть ден; малютка за нею же и той же болезнью последовала, и тем кончился род Баташова-старика. Вот столица, вот знаменитые врачи! Так-то изряднехонько путают, как и мы грешные. Говорила вчера с Мудровым о вашей болезни, милая моя Ольга Семеновна; велел пить ромашку теплую во время спазмов, хотел еще что попридумать.

Замучился ты, мой друг Сергей, с пьяницами; я давно знаю, что такое этот обойщик; в другом доме не потерпели бы его давно. Довольно была хороша штучка: грабеж, кутежи и осмотр дома нашего! Жену его прикажи немедленно привести, а Прасковью, Федорову супругу, на место ее туда отвести; там и дочка с Аннушкой живет, да и супруга ее с сыном туда же отправить; но наистрожайше подтвердить старосте, что ежели он допустит его до чего-нибудь в деревне и доме, кроме как ходить им с сыном за лошадьми. Алексея, пожалуйста, заставляйте работать, и сынок по нем страшный змей, плут, так же как батюшка вертится.

У нас двое больных кровавыми поносами: Александра и Макейчинок. Я ем постное. Приобщалась Святых и Животворящих тайн Христовых, и право, здоровее от сего, чем от лекарств. Пишите хоть раз к Андрею Михайловичу: он восхищается от Костиньки нашего. Хлеба пришлю с будущей почтой; никуда негодные Ницманские дали хлебы, два раза Надежда на заказ покупала, и оба раза негодные. У меня сегодня купили также сырые и черные; напишу записочку к Ницманам или попрошу Андрея Михайловича заехать и попросить их; разбогател слишком! Простите мои дражайшие и милые друзья. Молю Господа Бога о здоровье вашем и дражайших милых моих Костиньки и Машеньки; восхищаюсь, что Костинька меня помнит; я не знаю, от чего он помнит кладовую: я ничего там ему не давала. Что-то его Елисавета? Нет, матушка, не надейтесь на здешних нянюшек, бродяг; Андрей Михайлович как старался их находить! Далеко не едут; одну Англичанку было промыслили, просила 800 р., да только надсматривать над нянями; напоследок за 500 р., но как узнала, что ехать за 1000 верст, то и говорить не хотела. Мех и воротник вам, милый друг мой, Ольга Семеновна, давно купила и атлас желала бы, чтобы это все было хорошо. Тафты темной гладкой невозможно купить, прескверная! А мелкополосых совсем нет; нашла дикую полосатенькую и что было, всю взяла по 1 р. 30 к.: так все дорого. Поверите ли, Аркаше шила тулуп Русским гарнитуром, крыла самой скверной по 3 р. 25 к. за аршин, а вы знаете, что я торговаться не скушлива. Мех беличий, самый плохой, 80 р. заплатила ему под тулупчик. Вот, мои друзья, все переговорила с вами. Буду ли так счастлива, чтобы увидеть вас поскорее, милые мои детушки? Целую бесценного моего Константина и Марию. Господь с вами со всеми. Целую и вас, мои други. Благословение мое с вами на веки. Друг ваш истинный Марья Аксакова.

Софья целует ваши ручки; она бедная вчера не пила не ела, проплакала весь день и ночь, худо чрезвычайно спала. Душевно сожалею, что батюшка к вам не будет.
13. От Тимофея Степановича Аксакова.
20-го Декабря 1818 г. Москва.
Милые друзья мои, с наступающим праздником Рождества Христа Спасителя нашего поздравляю, душевно желая, чтобы вы как сей, так и многие таковые, радостно праздновали и были совершенно здоровы и с милыми малютками вашими. Мы здесь все праздники проводим с большою горестью, потому что розно с вами и сидим в четырех стенах.

Вчерась получили письмо от Надежды, пишет также, что будет к нам в Генваре, но едва ли может приехать: в Петербурге и в окрестностях оного снегу нету ни клочка, обозы идут на телегах. У них проявился пророк, что зимы не будет нынешний год, за то посажен в тюрьму. Новости, и говорят, верные: Бонапарт бежал с острова; вот тогда опять будет новый набор рекрут, даже и поговаривают, будто к весне с 500 душ набор будет. Нарышкина старшая дочь вышла замуж за Гурьева и получила с почтою подарок: ящик, в котором вексель на 200 тысяч и портрет отца и матери, склаваж и гребенка. Пишет о сем Надежда; также, что бумажки с нового года будут ходить новые, уже здесь в банке о сем получено; также уверяют, что рубль целковый будет в два рубля по новому тарифу. Вчерась я отправлял к вам хлебы Французские на почте, насилу мог упросить приемщика, чтоб принял; но все вышло 28 фунтов.

Надежда пишет еще: Аркашу представлял великому князю Николаю Павловичу, Павел Петрович1, и он очень оробел, забыл назвать ваше высочество и говорил просто, но великий князь сказал: "хороший мальчик молоденький". Вот вам наши новости. Письмо ваше мы получили от 30-го Ноября, в 16 дней, я не успел писать к вам с прошедшею почтою; обозу мы по письму вашему ожидаем ныне или завтра, ежели не попрепятствует худой путь, или по тяжелой клади дошли бы лошади. Я уже жалею, что не написал послать третью лошадь, потому что телегу везти тяжело. Сестра Евгения Степановна2 то же пишет, что и вы: сестра Александра Степановна жестоко была больна и все еще не выздоровела. Уведомь меня, мой друг, есть ли ей лучше от болезни. Приятно мне слышать, что ты, мой друг, хотел к ней побывать; но как останется одна Ольга Семеновна? Она в таком положении, что ей тягостно будет по ночам вставать к милому Костиньке. Билет я затем послал, что надеюсь перебиться кое-как; ибо расходы наши небольшие, а между тем продадут хлеб в Вишенках и доставят к нам.

Уверен в вашей нежной любви к нам, что вы ничего не пощадите, даже вашего здоровья, которым вы жертвуете нашему спокойствию; да наградит вас Творец Небесный, и вы узрите таковую же любовь в детях ваших. Относительно хозяйства, мой друг, распоряжения твои весьма хороши. Но пшеница наша с головнею, она много сбавит цены, потому что бесцветна; ежели бы крупою продать можно, то всего лучше. Уведомь, сколько было у нас табаку и если из оного какая выгода? Я также писал прежде, каков Репьевский малый, взятый в садовники? Есть ли в нем какой толк и как ведет себя, ни ленится ли? Также: каково садовник смотрит за аранжереей? Цветы ему отданы ли? Весною с почтою хочу прислать Шпанской белой клубники, а семян не достал. Газеты на будущий год выписал, и они будут присылаться в Бугуруслан. Марья Николаевна хотя наверное не оставляет поездки своей, но кажется до лета ехать из Москвы не можно: снегу здесь весьма мало, и обоз наш еще не бывал; а вот уже 24-е число Декабря. Почему так долго из Вишенок тебя, милый, не уведомляют?.. В Уральске мак едва ли раскупят, ибо там берут его малыми мерками, а гуртовой продажи не бывает. Журнал "Сын Отечества" выпишу с пересылкою в Бугуруслан. Не знаю, как к вам отправить эфирный эликсир, ибо жидкости с почтою не принимают. За сим желаю душевно всем вам здоровья. Целую вас и милых моих Костиньку и Машеньку. Да будет благословение Господне с вами вечно. Друг ваш Тимофей Аксаков.


14. От Марьи Николаевны Аксаковой.

23-го Декабря 1818 года. Москва.

Сию минуту получили письмо ваше, дражайшие дети Сереженька и Ольга Семеновна. Не могу довольно начитаться его о детях. Благодарю Всемогущего Господа, что вы и дети ваши здоровы. О мой разумный Костинька! Восхищение мое о нем беспредельно. Машенька моя уже переступает. О Боже милосердный, когда я дождусь увидеть вас всех, дражайшие мои сокровища! Вы мучитесь, милая моя, дорогая Ольга Семеновна, о моем пути зимнем; я бы, кажется, перенесла его; но ваше спокойствие дороже мне моего. Ужас Сереженьки - все это соображаю, решусь остаться до весны. Но как далеко это еще отложится! По крайней мере, ежели буду жива, в половине Апреля надобно будет выехать. Ах, как тяжела мне разлука с вами, и каково ожидать мне родин ваших, дражайшая моя Ольга Семеновна. Тогда только свободно дохну, когда получу сие для меня великое известие о благополучном разрешение твоем, мой друг сердечный, милая моя Ольга Семеновна, и когда сын мой, мое единственное сокровище, будет спокоен. Как больно мне, мои дражайшие друзья, что няньки у вас нет. Это мучит меня. Третьего дня был у меня сводчик, хороший человек, дал мне верное слово найти вдову хорошего поведения, которая и есть у него на примете. Я обещала ему 25 рубл. за труды. Надеюсь, что сыщу к моему отъезду и куплю. Не странно ли: от этакой дворни женщины нет путной ни одной; да чему и быть от нашей развращенной дворни? Александра у меня живет здесь пресмирно и не пьет, а Федот… и не видала хуже, и вор к тому же. Да, правду сказать, никто на свою руку охулки не кладет.

Нынче пресмешное было: Максим купил дрова, пришел ко мне за деньгами (отца вашего не было дома), говорит семь возов дров, взял от меня деньги; мне и вздумалось посмотреть, каковы воза. Выхожу на крыльцо; вижу, что только пять возов; он не ожидал сего, ибо никогда не ходила смотреть и считать, что привезется. Но это причислено было к ошибке, по обыкновению. Башкир был при смерти болен горячкою и убоем: ехавши из Петербурга, попал под воз, и теперь лежит, все жар по ночам; сомневаюсь, чтоб остался жив. Много меня это страшит, что больных у вас столько; как вы теперь без няньки, не знаю. Косточка мой капризен: когда же умные бывают слишком покорны? Господь с ним. Вырастет - не будет таков. Отец его был весьма упрям; но дай Господи, чтобы он был таким. Марья Аксакова.

15.От Тимофея Степановича Аксакова.

1 Генваря 1819 года. Москва.


Милые друзья, благодарим Господа, что вы и детушки ваши совершенно здоровы. По регестру всё получено, что послано; в целости довезено. Жаль только, что не прислали крупы овсяной; видно, мы забыли написать. Здесь свежей крупы не достанешь. Ты угадал, мой друг, что Трофим протащился: более месяца ехал, и как же иначе, когда везде пьянствовал и осмелился пить в Бугуруслане и в Соловке; вот какая дерзость, но это так ему не пройдёт. Надеженские, вместо 80к., продали овес по 60коп. Этому причиною Петр Петров, что не выехал в свое время, и ежели нету справедливой отговорки, то прикажите с него взять по 20к. за пуд, чтобы впредь исполнял что приказано будет. Хорошо сделал, мой друг, передвоить приказал вино; а вышло очень мало. Что же винокур говорит? Ведь он и сидел его - доказательство верное, плохо выгнато.

Для дворни надобно нанять дворецкого строгого, ежели бы можно найти, а шалунов поубавить; также и для крестьян трудно отыскать старосту, который бы строгостью и смотрением привел все в порядок. Ефрем, конечно, слабый человек; но по необходимости смотреть за мужичьими работами велено; ежели бы приказчик был строгий, тогда и староста был бы хороший. Ключница пить ходит на мельницу к жене мельника Спиридона. Ежели правда, то Спиридонову жену наказать прикажи; а не уймется - отослать ходить за скотиной в Вишенки. Благодарю вас, милые друзья за присланные мне гостинцы; они для меня дороже всех прочих, потому что от нежности чувств ваших происходят. Посылки Надеждины, узды и шлеи плетеной и ветчины, это все пойдет к ним с обозом их; ибо я слышал от Васьки Башкирца, по возвращении его из Петербурга, что к ним обоз из Пестровки

пошлется. А об варенье мы к ним писали, что делать. Последнее письмо восхищает нас, читавши о милом Костеньке. Удивительно, что он так рано зреет до совершенства; как бы не притупил свою память. Вот и Машенька начинает переступать. К приезду нашему будет ходить, и нас выбегут встречать… - кажется, и дожить до этого нельзя; эти месяцы годами покажутся.

Рекрутские наборы браковкою нас разоряют. Ни о чем не могу советовать тебе, мой милый, ибо почта идет месяц; распоряжения твои весьма хороши, делай так, мой друг, как тебе рассудится. Жаль, что Аким так долго хворал; как бы работы в доме не остановились. Нужно бы и амбары дорубить и покрыть. На переводины нельзя ли найти у нас лесу? Но всего бы лучше взять у форшмейстера, заплатя попенные деньги; хотя потонки взять, но полесовщики отпустят потолще лес. О селе Аксакове тебе скажу: по приезде моем в Москву Воейкова охотно мне его продавала за 80 тысяч, и я тогда бы его купил; но мать не соглашалась отдать свои деньги, а без наличных некоторой части матери она не согласилась; я хотел уже купить сам непременно и для того посылал в Симбирск нарочного к ней человека на почтовых. Катушка эта стоит 200 рублей, а вышло по пустому. Воейкова пишет ко мне, что крестьян не продает; купила в 1000 рубл. дом и строится в Аксакове, хочет сама там жить. Весьма мне жаль, что я упустил из рук эту деревню. Государь приехал 23-го вечеру, а поутру офицеры Измайловского полка все представились Государю, и он их благодарил: так пишет Николушка. Прощайте милые, целую вас и милых моих Костиньку и Машеньку. Да будет благословение Господне с вами вечно. Друг ваш Тимофей Аксаков.

16. От Марьи Николаевны Аксаковой.
1 Генваря 1819 года. Москва
Любезные и дражайшие мои дети! Сегодня наступил новый год. Поздравляю вас. Молю Всевысочайшее Существо, да ниспошлет Оно на вас и детей ваших великое Свое милосердие. На другой день праздника, 26-го, приехал плут Трофимушка. Драгоценные письма ваши, ваши гостинцы, столь милые сердцу моему, получили все; благодарю вас за них, милая моя и дражайшая Ольга Семеновна. Вижу, что не в Аксакове эта прекрасная вишня родилась; да на что же ты, мой друг, столько прислала ко мне, ведь там у вас негде взять этого. И нитки тонкие, тоже видно не тутошние. Все это столько для меня дорогие вещи из рук ваших, дети мои дражайшие, принимаю со слезами. Восхищение мое, слышавши и читавши о Костиньке и Машеньке, беспредельное. О, мой разумный, бесценный Костинька, когда тебя увижу! Новый год мне здесь, в отдалении от вас, тяжел, мои други; не могу провести его без горчайших слез.

Описания ваши, други мои, о деточках наших составляют утеху жизни моей. Читаю и перечитываю письма ваши по нескольку раз на день; вечером они, при засыпании моем, вместо книги утешительной успокаивают дух мой. Только дам вам совет мой, как истинный друг ваш и мать: управлять умненько нужно капризным умишкой, как пишешь ты, мой друг Сереженька, Косточкиным.

Первое правило, по-моему, чтобы не исполнять всякое его желание и не горевать о том, что он поплачет о том. Это будет в великую ему пользу в будущее время, и никогда не давать ему любимой вещи в то время, когда он упрямится и просит ее; хотя бы, Бог знает, как он о сем плакал, не давать. Покорите непременно его власть вашей, и уже пора это начинать, особенно же потому, что разум его слишком превзошел его возраст; с ним надобно действовать как с пятилетним, по его особенно памяти. Я знаю, что милый друг мой, дражайшая Ольга Семеновна, лучше моего все придумает; но она менее имеет опытов и, может быть, слишком любит много, отчего не в состоянии делать такие насилия нраву Косточкину, – тогда отец во всем смыслит. Отец разумный должен выполнить все, но не вспыльчивостью, а ровным управлением воли детей. Вот мне не нравится то, зачем его закачивать? Дитя не должен иметь таких прихотей, которые ему напоследок обратятся в великое горе; всегда он должен быть положен прямо в кроватку: ежели истинно хочет спать, уснет без всех пособий, когда здоров. Потом еще одно слово, дражайший мой Сереженька! Ты говоришь, что нельзя его обмануть ни в чем, нельзя большой кусок сахару подменить маленьким. Этого и делать не надобно, а надобно, чтобы воля ваша была для них закон. Ежели он хочет иметь кусок большой и с капризами его требует, тогда взять маленький и сказать: " Вот я хочу, чтобы ты этот взял" ; не хочет, заплачет – не давать, чтобы он везде видел вашу волю, а не свою. Тогда будет таков же как ты, дражайший сын мой; разольет счастье на вас, своих родителей, и более будет любить, нежели родителей слабых, которые покоряются воле его. Я не знаю, еще не видела в 50-летней жизни моей, чтобы дети, воспитанные без власти, любили совершенно своих родителей. Не посетуйте на меня, что я для нового года даю вам дружеские наставления. Поводом к ним были ваши слова, дражайшая моя, милая умница Ольга Семеновна, в последнем письме вашем, где вы говорите: вот вам описание о вашем любимце, милая моя; уверена, что при вас он не был таков капризен. Нет, друг мой сердечный, это дело родителей, а не бабушки отваживать от капризов. Но что говорить! Он, моя лапочка, все способен впечатлеть на умном сердечке своем. А ежели будет иметь капризы, то это будет вина ваша, а не его; на нем теперь что хочешь печатай, лишь бы печать была хороша, в чем и не сомневаюсь. Когда вы сами сына своего так воспитаете, чтобы он был сам себе в тягость! Когда он крошечка был еще при моем отъезде, ничего не говорил и не понимал, мною и тогда история о сахаре и сахарнице всякий день им была вспоминаема, и он, милое мое бесценное сокровище не смел брать сам сахар. Все будет хорошо, дал бы Господь здоровья. Восхищаюсь, что Машечка зачинает ходить. Дай Бог, чтобы была хорошенькая; не худо это девочке, и Косточку представляю с разумными проницательными глазками, с внимательной физиономией.

О Боже всемогущий! Когда увижу вас всех! Здоровье мое не позволяет мне и думать пускаться в путь. Я хотела было обмануть вас, оставя здесь письма три, сказать, что не поеду, а самой ехать, но теперь не могу: спазмы мои такое раздражение оставляют во всей моей внутренности, что я тряхнуться не могу иной день. Я пишу к вам, мои други, всю правду; ибо не поверите вы, чтобы я была совершенно здорова. Считаю минуты и секунды, которые приближают меня к весне. Как я рада, что ты, друг мой Сереженька, бываешь в моей комнате; много эти стены слышали моих вздохов и страдания. Дай Бог чтоб я умерла в этом убежище, которое мне покойный мой свекор дал в доме своем. Эта комната, им мне построенная, дворцом показалась великолепнейшим. По крайней мере я не могла слышать из нее всего того, чего не хотела знать. Тяжело отзываются здоровью моему прошедшие, настоящие и будущие скорби мои; но живу долго, телосложение мое противится ужаснейшим образом или борется с моими припадками.

Надежда, видимо не может приехать ко мне: от Петербурга до Москвы снегу нет ни клока, ездят на колесах. Ключница зачала куликать, пишете вы; я так и думала. Надобно бы пугнуть ее, мои други, отставить дня хоть на три, а потом можно простить; вот она и уймется пить. Ведь некем и подумать переменить; это все воры и грабители, да нет кого приставить к погребу и кладовым: все разворуют и растащут. Я так думаю, что теперь у нас такова закваска положена в доме, что кого хочешь нового хорошего приведи – не продержится, а пропадет: ибо все до малого ребенка, в развращении. Я боюсь своего дому, истинно боюсь; да и тебе, мой друг Сереженька, советую остерегаться этих обойщиков с прибором… Ведь на свадьбу хлебца наговорил, от которого собака умерла,- это открытое дело, и после сего он также на ряду с добрыми оставался. Я Трофима, думаю, велю наказать в полиции за таковой дерзкий поступок; я сносить этого не могу. Придет ли жена его – оброк; а сынка, приехавши, продам непременно; что это такое, из пределу вон все вышло. Пугни, мой друг Сереженька, хорошенько ключницу, сделай вид, соберись ее наказать, а Ольга Семеновна пусть тебя упросит; поверь, что она тот час перестанет пить; а друга ея, у которой она пьет на мельнице, у той самой, которая была у меня в стряпках, не помню как зовут ее, накажи хорошенько и хотя на время отправь в Надежино; вот гнездо их и разрушится. Сказывают, Михайло, как и всегда это было, пьет; но нынче больше; хорошенько бы ты его проучил за это расчетом; думаю, ворует без милосердия. Замучился ты, друг мой, с таким развращенным домом. Теперь узнаешь лучше, правду ли я говорила, и каково это все сносить. Затем прощайте, дражайшие и бесценные мои детушки. Друг ваш Мария Аксакова.

Дражайшие ручонки лежат у сердца моего. Косточкина ручка лучше, длинные тонкие пальчики; мне кажется Машенька толще его, по руке смотря. Когда получится письмо это, тогда наступит день ангела Машеньки; поцелуйте ее за меня милёхонько, мои други. Я ей дарю девочку мою собственную, Башкирову дочь. Она преумненькая. Прикажите, дражайшие мои дети, чтобы она нынче же была при ней; можно ее чему выучить. Не забудь, моя дражайшая, милая Ольга Семеновна, прикажи матушка, чтобы все дворовые бабы непременно напряли тонких ниток, да и горничные бы попряли недели две. У нас так дошло, что тонких ниток, которыми бы можно обрубить кисею или что тонкое другое, совсем нет. Холст, видно, вы, моя родная, милый друг мой, Ольга Семеновна, прислали свой; мне кажется, что это тканье Журавля-ткача, а он ведь ткал ваши два полотна.

Говорят, после нового года все товары вздешевеют: выйдет новый тариф, где разрешен будет ввоз всех иностранных товаров без изъятия. Милая Ольга Семеновна, не купить ли вам тафты на шлафорок полосатенький? Но переписываться долго, я куплю; а вы, коли меня любите, то сошьете и будете носить, моя дражайшая. Сереженьке куплю полдюжины платков полотняных; желаю носить на здоровье. Для того пишу, что сегодня новый год. Софья целует ваши ручки и препокорно благодарит за драгоценные для мня и для нея ваши гостинцы, мои други милые.
17. От Тимофея Степановича Аксакова.
22-го Генваря 1819 года. Москва
Милые друзья мои, письмо ваше от 3-го Генваря мы получили 20-го числа; благодарим Господа, что вы и с малютками здоровы. Поздравляю вас с дорогою именинницею и именинником, который будет вместе праздновать сей день с нами. По письму Надеждиному ей надобно с Аркашей приехать к нам завтра. Весьма больно, что мы не вместе с вами, мои други, будем препровождать сей день. Обоз из Надеждиной деревни еще не бывал сюда. Хозяйство твое весьма хорошо, мой друг, что готовят лес и возят. Не знаю, как ты купил его (весьма колок на срубку) с мелким лесом, а чтобы мелкий лес весь срубить, после в сажени перекласть и сколько-то будет всего бревен строенного, прикажи отыскать всех кто обрубал комли, с тех взыскать по 50 коп. за бревно или наложить по скольку бревен вывезти им в свои дни; объявить этим плутам мой приказ и старосте сказать, что с него взыщутся все беспорядки, для чего он их допущает до самовольства. В Уральске хлеб продали весьма дешево, а особливо мак лучше бы в Вишенки отослать: там по 28 четверть в 9 мер. Золото здесь ходит еще в той же цене и серебро. Рекрут, видно, обраковали в Уфе, потому что отдатчики худо старались или им не хотелось их отдать; военный губернатор человек правдивый, то может быть бы и принял; но все оставлю на твою волю. Лошадь, украденную у Ефимки, ему не отдали; об оном надобно просить в Уфимском Губернском Правлении с приложением возвращенной просьбы и явочного прошения на судей, которые отпустили крестьянина и отдали лошадь; и ежели сделал это Земский Суд, то можно и министра полиции просить. Ежели без меня некому будет просьбы написать, то оставить до моего возвращения. Деньги по твоему реестру, что следует в единственный мой приход, оставь все у себя на содержание дома и на расходы, и ко мне из них не присылай.

Семен Григорьевич желает, ежели будет у вас новорожденный сын, дать имя Григорий, то и для нас будет приятно, ежели вам кажется хорошо наименовать. Кошма, которая была у нас в горнице, прикажи, чтобы непременно была отыскана и скажи, Сережнька, ключнице, что я подерусь за нее. Пшеничной пуд муки прислали: совсем черная, видно и сеяна редким ситом; ежели у ключника вся пшеница вымыта так худо, то и он отвечать будет. Колонисту в Вишенках я велел отказать; он все хозяйство расстроил и кроме убытку ничего, и пьянствует с женою. Широкие серые сукна все отдать на фабрику свалять и окрасить у Кроткова, только бы не линяла краска; буде-же очень дорого просить, то свалять на валюши дома. Из узких два сукна, которые потончее серые, прислать с Нестеркою-мастеровым, на шинели здесь. Лисы дешевы; чтобы не везти назад, то отдать хотим по 15 рублей лису. Архиерей наш Уфимский отставлен, кто-то на место его поступит; надобно, чтобы пока нам дали другого. На сих днях, пишет Надежда, да и курьер приехал к Тормасову, что королева наша Екатерина Павловна окончила жизнь; четверо детей осталось. Государь в величайшей горести и Государыня тоже. Пишут, что Государь, до сего еще подписал много бумаг; а сказывают, что перемены много будет. Прощайте, целую вас и милых Костиньку и Машеньку. Благословение Божие с вами вечно. Друг ваш Т.Аксаков.

18. От Марьи Николаевны Аксаковой.

Того же числа.

Милая моя хозяйка, прикажи, мой друг, оставить полотна, становятся велики; одному ткачу мои полотна сновать, а другому ваши, а Данилке скатерти и салфетки. Пришлите, други, сундучок сюда для салфеток, которые присланы в машину; здесь всякий бездельный рублей 7-мь; там есть небольшие белые, вот с этот, в котором свечи церковные лежат. Желаю знать, перестала ли ключница пить. Сукон в амбаре много; нельзя ли их продать, мой друг Сереженька? Колонист все расстроил, и только на 1000 р. продали масла по 15 р. с полтиной, и то на серебро; я их немедленно положила в ломбард, и ваш билет в 1000 р. хранится у меня; хотела послать, но отец не слушает, не шлет. Что-то в целости ли довезет мещанин к вам хлебы моему бесценному ангелу? Только не хвалю вас, что он говорит мама, папа. Этого не надобно. О, мои ангелы, когда увижу их! Надежда пишет, что дочь ее и моя крестная удивительной крепости ребенок. Софья целует ваши ручки и дражайших детей и поздравляет Машеньку с днем Ангела ее и вас с именинницей.

19. От Тимофея Степановича Аксакова.

4-го февраля 1819-го года, Москва.

Милые мои друзья, Ольга Семеновна и Сереженька. По письму вашему от 9-го Генваря, полученному 29 числа, благодарим Господа, что вы и Машенька здоровы, но душевно сожалеем о болезни Костеньки; это все скоро поправится, и Бог нас успокоит его выздоровлением. Это письмо ваше мы получили после почты и при нем золотом и серебром 500 р., которые тогда же отданы в Ломбард на имя неизвестного; билета я к вам не посылаю: заплатить надобно вшестеро, а билету все равно лежать, привезу с собою. Ты, мой друг, напрасно прислал серебра и золота на наши расходы здешние; ведь и у вас по дому денег надобно много.

Спасибо сестре Евгении Степановне, что она не забыла 6-го числа к вам приехать; душевно радуюсь, что сестре Александре Степановне от болезни есть легче. 24-го Генваря мы были обрадованы приездом Надеженьки и Аркаши; они доехали благополучно втрое суток по курьерски и едут от нас 9-го поутру. Я думаю, расставание будет слезно, а особливо каково-то будет для Софьи: как бы не расстроилось опять ее здоровье, которое так уладилось, и мы успокоились. Снег и у нас выпал на сих днях большой, и морозы были градусов по 17-ти. Получаете ли вы газеты, не написали. На журнал «Сын Отечества» посылаю с Надеждою деньги в Петербург 50 р. Золото и серебро здесь ходют в 4 р. рубль в рядах, а в прочие места принимают по курсу; в Петербурге 3 р. 70 к. рубль, также и золото и ассигнации в настоящей цене. Говорят, что и здесь так же ходить будет серебро и золото, ассигнации новые выйдут в Июле. Весьма хорошо, что лесом запаслись. В кладке фундаментов под печами остановки большой быть не может: тут можно определить поболее печников, и Горбуну приказать ранее приехать из Вишенок. А затруднение сделает насыпка земли; надобно выбрать место где бы брать ее ближе. Я прежде хотел в саду рыть пруд, а теперь бы и кстати вынимать землю и возить под полы. Можно также ниже жилого дому рыть землю в саду, пониже залы по скату делать уступами и после засадить деревьями; впрочем оставляю на твое распоряжение. Но возить землю скорее тележками на одном колесе; их надобно приготовить десятка два. Землю можно брать в саду из канавы, чтобы реку пропустить через сад. Косяки вставлять можно, поставить стойки и положить переклады, и на них положить половые доски и косяки вставлять удобно.

Весьма меня удивило пересказанное Василием Борисовиче о плутне Александра; я иначе не считаю, что он сошел с ума, ибо такой дерзости нельзя говорить небезумному. Отпиши к нему, мой друг, и потребуй ответу; я приеду и крепко его накажу. О Самарской земле мне бы казалось удобней писать в Петербург и поручить у самого хозяина ее купить всю без остатка сколько им по крепостям следовало. Это скорее сделается. Для Костеньки хлебов Ницманских посылаю с мещанином Бугурусланским 25-го; ежели бы была аказия, то и еще бы хлебов послали, но с почтой всякий хлеб будет стоить более рубля, а потому и посылать не можно. Надеждины люди поедут через Ярославль, и муки прислать не с кем. Вам бы выписать из Казани или из Симбирска. Друг ваш Тимофей Аксаков.


20. От Марьи Николаевны Аксаковой.

Без обозначения числа.

Дражайшие мои дети Сереженька и Ольга Семеновна. Я восхищена о детях моих по последнему письму вашему о Костеньке, а на сей почте писем нет, чем была весьма испугана. Но билет на 500 р., присланный от Аничкова, дал мне мысль, что тут с деньгами положено письмо ваше. Напоследок обра-довала меня мой друг Надежда своим приездом с Аркадием. Боже мой, какую она жертву принесла мне! Оставила своих крошек и Сашеньку не совершенно здорового. Радость моя велика, но не совершенная, ибо сопряжена с каким то страхом о детях ее. Я трепещу сего, ибо в Петербурге ходит корь, много больных скарлатинами. Я прошу ее уехать скорее.

Настанет время родин ваших, дражайшая моя Ольга Семеновна. Моления мои ко Господу непрестанные о вас, мои дражайшие; сны вижу прекрасные и сегодня видела, будто вы прекрасную белую булку подаете Сереженьке; видно, девочку родите. Да будет воля Господа Бога нашего с нами от ныне и до века! Он знает, что назначает нам, чадам Своим. И девочка иногда более будет счастлива, чем сын; а мне кажется родители только и должны думать о их счастье, а не о своем. О себе скажу вам, мои дражайшие детушки, я благодаря Бога здорова, и Софья совершенно здорова становится, припадки ее совершенно прошли; она весела, спокойна, сон имеет совершенно спокойный, крепкий. Сестра говорит, что она даже и пополнела. Григорий Иванович в письме от 24-го пишет сии только строки: « У нас все еще нового не выходит; но думаю, что это не замедлит ».

Слава Богу, что у Машеньки такая здоровая кормилица, как сказывала мне Анфисия. Каково же! Я решилась целый час расспрашивать Анфисию о вас и детях, при всем моем к ней отвращении; восхищалась, плакала, о мои детушки!

21. От Тимофея Степановича Аксакова.

11-го Февраля 1819-го года, Москва.

Надежда с Аркашей прошедшего дня обратно поехали в Петербург; мать, отпущая их, плакала и весьма расстроилась. Софинька также весьма грустила, и мы опасались худых последствий; но благодаря Господа ничего не последовало: засыпает и просыпается хорошо. Как мне досаден Ефрем, что не может отстать от пьянства; отставь его, мой друг, и не прикажи ни во что входить. Как он смел твои приказания переменять и давать приказания мужикам! Это большая дерзость. О земле Алпаевской вторично получил я из Петербурга уведомление, что представления нету в Сенате. С Любовью Карловною сделай, мой друг, разсчет, сколько бревен вырублено и какая за них плата. Ея письмо лежит в красном бюро сверху, в третьем ящике на левой руке. Мне помнится, взято 300 бревен. Проценты ею заплачены мне за 1816 год; она платит по восьми; с 2500 рубл. Процентов в год, 200 рублей получилось, от сего года считайте проценты; весьма бы хорошо, ежели заплатить деньги. Но получены ли тобою обязательства, от меня к тебе посланные?

Тысяцкую избу ставить ежели на означенном месте, то землю надобно выровнять и стопки ставить с землею наровень; ежели же место весьма неспособно, то поставить на том же месте, где ткацкая. Жаль, что не успели снести погреб, чтоб на настоящее место поставить ткацкую избу, а над нею сделать выход сухой, весьма удобный для всего.

Нового из Петербурга еще ничего нету; говорят, что много подписано, но мы ничего не знаем. На будущей неделе посылаю просьбу к Николушке подать Государю о земле Симбирской, по Аксакову; это содержать надобно в секрете. Сестру Александру Степановну Татары сгоняют с земли, делать нечего: просить Государя. Посмотри, милый, ея все бумаги лежат в шкафу, завязаны в салфетки, а другие бумаги в салфетке же Евгении Степановны, отыщи первые и немедленно к ней пошли. Целую вас и милых детушек, ожидая нетерпеливо разрешения Ольги Семеновны. Друг ваш Т.Аксаков.


22. От Марьи Николаевны Аксаковой.

Того же числа.

С каким ужасом прочла я письмо ваше, дражайшие мои дети, о болезни Костиньки: Боже, что делать, что начать! Пешком бы к вам бежала, ежели бы знала, что могу дойти. Какое несчастие столько зубов вдруг! Какое время я не с вами; ужасно оно, но вы не все написали мне, мои други… Неизвестность ужасна; когда дождусь почты и что могу сказать вам за 1000 верст, что советовать? Какой ужас разливается в груди моей. О мои дети дражайшие, что вы перенесли и может быть переносите еще. О милосердный Господь Бог! Что делается с вами смотря на болезнь Костиньки, как вы, дражайшая Ольга Семеновна, были испуганы смертельно, когда с ним сделалась болезнь его жестокая? Представляю обоих вас в ужасе и сама остаюсь в ужасе. Угодно было Провидению, чтобы я терзалась день и ночь. Тяжкие грехи мои заслужили это. Скажите мне мои други, что мне начать? Костинька, дражайший мой Костинька, проливаю моления мои к господу. Други мои, руководствуйтесь Буханом, по нем лечите его, и Отец Небесный поможет нам. Что это такое сделалось, я не с вами и не разделяю скорбей ваших? О, как разделяю я их здесь, ужасны они. Что мне сказать вам? Я не знаю , что делается, и вы не все мне написали; это неправда, что ему легче. О, мои дети, что это сделалось, что я не могу быть вам полезна. Милая, дорогая моя Ольга Семеновна, в положении вашем сокрушились вы. Несравненный сын, в каком ты теперь мучении! Ужас обливает сердце мое. Не могу ничем себя успокоить. Костинька представляется мне в различных видах. Сердце мое раздирается на части; когда почты дождусь? Скажите, что сделалось с нами? Как можно более наказать меня Господу Богу как тем, чтобы быть розно с вами и детьми вашими, и в какое время! Пишите о нем, пишите, все хочу знать; и Машенька не к зубам ли захворала было? Берегите сокровище бесценное. От груди, конечно пора отнять, но что он другое кушает? Когда прорежутся все зубочки, тогда можно для укрепления его желудочка давать два раза по десертной ложке мадеры по его натуре, не склонной к жару. Как же вы не очистили его, когда у него давно жарок был? Словом, что скажу заочно; сию минуту ехала бы к вам и не подумала бы о больной моей, ежели бы могла доехать: так мне несносно мое положение, дай Бог мне пережить его, сердце мое горит. О Костинька! Будь здоров, ангел мой, бесценное дитя. Матушка моя, милая Ольга Семеновна, вы о старухе Надежинской пишите: кого угодно вам, все ваше. Не взять ли вам и Феоктисту или Феклу? Первая зла только, а думаю будет способна в няньки: опрятна, попечительна, бездетна, вечно может быть нянькой. Что же делать, где их взять хороших? Не спрашивайтесь, мои други, а делайте что угодно. Проклятая колонистка, а как любил ее мой ангел Костинька! Да хоть и обоих приставьте в няньки, и старуху, и этих. Замучились вы во всех отношениях.

О себе вам, мои други, скажу: сила небесная подкрепляет меня. Что я не лежу в постели – это чудо. Грудь болит, сердце дрожит; но я хожу и молюсь, чтоб пережить жестокое мое, ужасное время. Милые, дражайшие мои дети, когда увижу вас? Когда увижу сокровища мои, единственные, дражайшие, Костинька и Машенька? Косточка, ты улыбаешься на портрете, мое сердце! Чувствует твое, какую любовь к тебе имею. Друг ваш Марья Аксакова.


23. От Марьи Николаевны Аксаковой.

От 13 Февраля 1819 года.



Вот уже Вторник, а я не получала еще писем ваших, дражайшие друзья и дети; но я из них не узнаю ничего. Вы бережете здоровье мое, несравненные мои дети; но случай открыл мне великую горесть: ангел души моей был болен золотухою. Прошу вас уже теперь писать ко мне всю истину и приказываю, как мать твоя, мой дражайший сын; ужас ревен, а сумнение, подозрение и неизвестность измучат меня более. В Воскресенье, то есть 9 числа, проводила я моих гостей, проводила весьма тяжело, колебалась оставить Аркадия на месяц, но победила себя; не в состоянии была отпустить одну Надежду, пожертвовавшую мне детьми и таким великим беспокойством. Хотя Аркашенька худой еще провожатый, но все брат, на всякий случай нездоровья. Аркадий стал совсем иной, и сердце мое сокрушилось, смотря на его молодость; но полно о сем. Перед отъездом Надеждиным как-то сказали мне, что на почте было письмо от вас к Андрею Михайловичу; а он о нем мне не сказал, это тотчас дало мне знать, что есть что-нибудь такое, что скрывают от меня и что Надежда должна это знать; я так просила, молила, заклинала, что она должна мне была объявить, что и декохт послали к вам. Потом Андрей Михайлович должен был сказать, что вы писали к нему о болезни Костенькиной; но как он человек крепкий (письма не дает) и не мог мне рассказать всего, а говорит, что вы пустое думаете, будто у Косточки золотуха, что ея нет совсем у него, но так болело за ушками. Бога ради, друзья мои сердечные, уведомите меня подробно и не утаивая ничего; я уже готова узнать о всем и, может быть, больше еще прибавлю в уме моем; страшусь, ужасаюсь и грущу. Все, все ко мне пишите, а особенно, каково пищеварение, о котором я всегда подозревала, что оно худое по большому его аппетиту. Не сокрушайтесь, мои други; здесь врачи золотуху ставят ни во что, и у скольких детей она бывает. Мудров смеется вашим страхам. Занден, да и все врачи, с которыми я говорила, говорят, что в детстве золотуха так рано не бывает, и потому вопрос, золотуха ли? Я буду ожидать на всякой почте от вас подробного описания всех перемен с моим Косточкой. О, колико скорбь моя велика, что я не с вами! Год есть эпоха в жизни моей. В вашей любви ко мне, в вашей нежной ко мне великой привязанности благополучие жизни моей. Вы есть светило мое, солнце ясное, согревающее сердце мое. О, мои други, благословение мое над вами от ныне и до века. Что мой Костинька? Да ведь я ничего не знаю; тяжело мне это несказанно. Надейтесь на Господа Бога, станем молить и просить Творца нашего жарчайшими молитвами о скорейшем выздоровлении нашего безценнаго Костиньки; а я проклятая даю еще советы как его, моего лапиньку, не надобно нежить, а он все болен, и я не знаю ничего и за 1000 верст от вас, каково это сердцу моему? Благодарю Бога, что Авдотья у вас; это меня успокаивает. Молока Костиньке не давать совсем, оно и грудное ему в прок не шло. Пища его должна быть мясная, супы, жареное, говядину сосать сочную, но не жирную, изредка желтки, в неделю раза два по яичку. С постным чаем сухариков или лучше гренков против печки высушивать тоненьких вина давать раза два понемногу, заставлять или заманивать его больше бегать, мыть через день в теплой воде. Вот, други мои, чтό советуют делать с моим Костинькой. Друг ваш Марья Аксакова.
24. От Марьи Николаевны Аксаковой.

1819 года, Марта 4-го.

Сейчас получила письмо ваше, дражайшие мои дети. Оно исполнило душу мою совершенною радостью, что вы, милый друг мой, дражайшая моя Ольга Семеновна, выздоравливаете благополучно. Как не любить мне Верочку за ее разумное явление в свет? Она маменьку свою не измучила и тем самым и папеньку своего успокоила и меня обрадовала неизреченно. Но Косточка, вижу, что не совершенно здоров; лето должно с помощью Бога нашего поправить его совершено. Кормить вам самим, мой друг Ольга Семеновна, трудно будет; разве вы будете по нынешней методе начинать кормить Верочку после шести недель сухарями, обливая их чаем, а потом снятым молоком. Здесь и в Петербурге врачи дают сей совет. Новорожденная будет богата, что родилась в сорочке; почему же мой друг сердечный Сереженька и не восхищается, что Господь дал дочь? Все дети; для них самих больше хлопот в мире. Вот теперь у нас один Косточка. О, други мои берегите его! Милый бесценный ангел мой помнит меня и меня ожидает. Господи, пошли мне увидеть его совершенно здоровым. Завтра здесь знаменитое погребение Августина, здешнего просвященного владыки; он в Чудове монастыре поставлен и открыт для всех приходящих во всем облечении, все духовенство будет, и великая церемония. Мудров в горе: доктор, известный магнетизер, простился с нами, поехал в Петербург третьего дни. Мне Рихтер рассказывал подробно, он магнетизировал графиню Разумовскую; она месяца три была в постели от потери мужа, три недели слишком не ела, дошла до совершенной крайности, конвульсии были во всем теле, словом здесь был консилиум, но все было тщетно: она была без сякой надежды, все отреклись врачи. Я, говорит Рихтер, предложил всем, чтобы ее магнетизировать, все были противу меня; но я настоял, и так в 6 дней утишилась рвота, конвульсии и в 4 недели здоровье до того восстановилось, что она поехала в Петербург, и с ней наш знаменитый доктор поехал ее провожать. Графиня заплатила ему 20 тысяч рублей. Вот, мои други, какие чудесные лечения, да какие же и лета! Ей 50 лет, натура ослабевшая, и тут помогло сие чудесное лечение. Прощайте, благословение мое с вами вечно, дражайшие дети. Друг ваш Марья Аксакова.
На этом оканчивается семейная переписка, так как старики Аксаковы вскоре возвратились в имение, где жили вместе с детьми. В тридцатых годах сам Сергей Тимофеевич со своей семьею проживал в Москве, а родители его оставались в деревне: переписка возобновляется. Вот заключительные письма из этой позднейшей эпохи. Внук Марии Николаевны поступает в университет и оканчивает курс, его бабушка сходит в могилу.

25. От Марьи Николаевны Аксаковой,

не собственноручное, а продиктованное Тимофею Степановичу
9-го Генваря 1830 года. Знаменское.
Любезные друзья, Сереженька и Ольга Семеновна. Душевно вас поздравляю с дарованной вам от Бога дочерью. Вас особенно, милая Ольга Семеновна, поздравляю с животом и с дочерью. Господь меня обрадовал благополучным вашим разрешением. Я признаюсь, очень боюсь этих экспедициев. С великим удовольствием моим желаю быть заочно крестною матерью милой Анюточки. Целую ее мысленно и молю Бога, чтобы она была здорова и счастлива. Затем простите, любезные друзья. Я думаю, мой друг Сереженька, что вы теперь в припасах терпите величайшую нужду; истинно сердце мое обливается кровью о положении вашем; писать же я чаще к вам не могу, как через две почты: отец слепнет, а я все бываю больна. Замучил меня страшный кашель, с 18-го Декабря, с болью в груди, где я убилась; пиявки к груди ставила; но легче не было, теперь кашель только бьет по утрам и вечеру, так что голова сделается, как сумашедшая. Забыл меня Господь, что я так живу долго. Молю Господа, чтобы новый год принес вам и новое счастье. Благословение мое с тобою, дражайший мой Сереженька. Друг ваш Марья Аксакова. Бесценный мой Косточка! Прижимаю тебя к сердцу моему и целую тебя за твою ко мне приписку. Господь с тобою на всю жизнь твою. Друг твой бабинька.
26. От Тимофея Степановича Аксакова.

Того же числа.


Милые мои друзья, душевно мы были обрадованы полученным письмом вашим. Поздравляю вас с новым годом и желаю вам нового и лучшего счастья. Здесь у нас сняты по городам и по селениям все оцепления и караулы, и сделался пропуск в другие губернии, а зараза не прошла; а потому и обоз Савве Федоровичу идет в Петербург завтра с разною птицею и с прочим, почему я и послал вчерась нарочно к Потапу с письмом: ежели у него обоз готов, и от тебя нету приказания остановить его и не посылать, то бы он его немедленно к вам выслал. Да и об оном к нему писал: я посылаю с крупой в Уральск к сплошной недели, то не пошлет ли и он с каким хлебом, потому что много верхоты* приезжало за рыбой, и она очень дорога, то и цены на хлеб не будут низки. Болезнь, заразительная холера, от нас в 48-ми верстах, в станции Терес-Усмановой, как уведомляет меня третьего дни из Земского Суда секретарь, что в оной кончилась и подле ея в двух деревнях в Кармале Губсивой и Кольшерыновой; но и там с 24-го Декабря не было умерших. Но все это не есть верное, чтобы эта болезнь прекратилась. Как видим мы, Что морозы ея не останавливают и что она прилипчива; в доказательство тому: купец Казанский приехал в Терес-Усманову и продавал Татаркам бахты конек по рублю; это дешевизна-то сделала, что покупающие все заразились, начали умирать, купец ускакал в Кольшерыновку, умер и заразил прочих; а двое его сыновей ускакали неизвестно куда. Теперь это секрет еще, сколько холерой умирало народу. Но кажется это верно: в Оренбурге умерло 2353 человека, домов 20 затворены на чисто, а в прочих во многих домах остались малые сироты, ибо на младенцев мору от холеры не было. По сей ненадежной уверенности и мы караулы в деревне нашей сняли; но не знаю, на долго ли это продолжится. Затем простите, мои друзья, целую вас и милых детушек ваших. Господь с вами. Друг ваш Тимофей Аксаков.

Мне кажется, мой друг Сереженька, ежели ты служить хочешь, то поездка в Петербурге необходима. Но все это видно, что ты себе наделал неприятностей своим невоздержанным сочинением критическим, а может быть и другими разговорами.


27. От Тимофея Степановича Аксакова.

14-го Октября 1832 года. Знаменское.


Милый мой друг Сереженька и Ольга Семеновна! От 21-го получили мы твою записку, мой друг, в письме Аннушкином; сердечно радуюсь и поздравляю вас, друзья мои, со студентом, которому посылаю сто рублей на мундир и его сто крат целую. Какое несчастие сделалось с Аннушкой: должна зазимовать в Москве, совсем разорилась; ежели бы не ездили в Москву и не брали бы детей из корпусу, то ничего бы этого не было. Мать так испугалась, узнавши об Аннушке, что опять занемогла остановкою сердца, а перед этим была больна рвотою. Я также захворал было лихорадкою, вот уже другая неделя; на другой день болезни хотел с плитки вынуть чайник каменный с варом; это было в четвертом часу заполночь, чайник уронил, и сделался со мною обморок, головою видно я упал о печь ив двух местах рассек до крови и правой ноги обварил коленку и плюсну подле пальцев, и пузырь был не велик; но такая была нестерпимая боль часа три, что из всякого терпения выбивало. Теперь лучше, а на коленке, на самом сгибе с боку, рана вершка в три; лечу бальзамом Женевиевым; и поясницу разбил, не могу шевелиться, пока мать выползла в дверь, велела огня подать и разбудить Аркашу, то и зачали мазать чернилами. Что сказать о хлебе? Здесь его так мало родилось, в Бугульме 1 р. 20 к. пуд аржаной муки, овес пуд 70 к. и 80 коп., и в Бугуруслане тоже. В Уральске 2 р. аржаная и овес рубль; это от того, что по дороге нет сена, по рублю продавали пуд, а ныне и того нету. Разбойников появилось было много, но ныне не слышно. Ожидаю от тебя, мой друг, о деле существенном, чем нас Бог обрадует? Прощайте, друзья, целую вас и милых детушек и особенно милую мою крестницу Верушку. Господь с вами, друг ваш Тимофей Аксаков.

Отошли, мой друг, Аннушке триста восемь рублей.


28. От Марьи Николаевны Аксаковой (продиктовано).

От того же числа.


Я целую вас, любезные мои друзья Сереженька и Ольга Семеновна, и от всего моего сердца и души поздравляю вас с дражайшим и бесценным вашим студентом. Сей драгоценный дар небес я первая приняла на мои руки, молилась об нем и молюсь непрестанно пред Всевышним. Болезнь Аннушки, к ее припадкам, ужаснула меня. Господи! Любезные друзья напишите мне настоящую правду о моей бедняжечке. Вот и мы все, всем домом, больны. Дай Господи, чтобы это прошло. А бедный наш Аркадий замучился, ходя от одной кровати к другой и леча народ; а в новенькой деревне начались горячки нервные; один умер, и сын его умирает и кто обмывал умершего – заразился горячкою. В 40 верстах отсюда, сказывали, много повальных и умирают. Затем простите, любезные друзья; молю Господа о здоровье всех вас, милых моих детей ваших целую. Благословение мое с тобою, дражайший сын. Друг ваш Марья Аксакова.

Дражайший, бесценный друг мой Костинька, обнимаю тебя и прижимаю к сердцу моему. Теперь уже ты студент, мой друг. Какая глубокая это для меня радость на закате солнца моего. О, мой благородный юный друг, да благословит тебя Господь Бог на всех путях жизни твоей. Прости, мой ангел, посылаю тебе на шитье к мундиру сто рублей. Истинно тебя любящая друг Марья Аксакова.


29. Письма от Тимофея Степановича Аксакова к Константину Сергеевичу Аксакову.

19-го Октября 1833 года. Знаменское.


Милый мой дружочек Костинька, юный друг нежнейшей твоей бабиньки! Она чувствует твое о ней сожаление и, может, душа ея зрит с высоты небес, где она ликует с ангелами, что ты мой милый дружочек, так чувствуешь и сердечно соболезнуешь о той, которая при всех своих болезнях и страданиях никогда из мыслей своих не выпускала говорить о тебе; велика бы была для нея радость слышать о успехах твоего учения и о повышении степени. Теперь только мне остается одному просить Господа о твоем благополучии и счастии. Душевные мои раны не дают мне еще радоваться твоим успехам, мой милый. Прости, целую тебя. Друг твой Тимофей Аксаков.

30.


2-го Марта 1835 года. Келья Александровская.
Милый мой дружочек Костинька, сожалею, мой друг, о болезни ноги твоей и прошу Господа о скорейшем выздоровлении твоем. Ежели, по окончании курса в университете, ты приедешь ко мне, мой друг, какую ты доставишь радость увядающей моей жизни, и я могу обнять тебя. И взглянешь на свою родину, где ты проводил приятное время в детских забавах. Часы я давно бы послал к тебе, но не с кем было, а медали получишь от Аркадия Тимофеевича. С Надеждою я послал тебе, мой друг, на твои издержки десять монет платины Уральского хребта, что ей и отдано. По занятиям твоим, мой милый, я не требую от тебя частой переписки, а хотя изредка уведомлял бы меня о себе. Прощай, целую тебя, Господь с тобою. Друг твой Тимофей Аксаков.

К этим письмам прилагается гелиогравюра с портрета М.Н.Аксаковой, ныне принесенного в дар Д.А.Хомяковым Румянцевскому музею (см. об этом портрете в «Русском Архиве» нынешнего года, стр. 128 и 287). Для читателей подтвердился теперь отзыв С.Т.Аксакова о письмах его матери (см. «Семейную Хронику» изд. 1856 г., стр. 105 и 145).

Внучка Уральского урядника Федора Зуба и дочь Уфимского прокурора Николая Федоровича Зубова и супруги его, урожденной купчихи Веры Ивановны Кандалинцовой, Марья Николаевна вышла замуж 19 Мая 1788 года в Уфе и скончалась в 1833 году. Муж ее Тимофей Степанович Аксаков, прокурор Уфимского Верхнего Земского Суда, р. в 1759 году и был единственным сыном прапорщика и бывшего полкового квартирмейстера Степана Михайловича, родившегося в 1723 году и с 1755 года жившего в отставке, и супруги его Ирины Васильевны, урожденной Неклюдовой П. Б.



1 1 Во всем, что было написано автором о С.Т.Аксакове ( предисловие к изданному им посмертному сочиненению С-я Т-а "История моего знакомства с Гоголем"; еще "Гоголь и славянофилы" в "Русском Архиве" № 1, год 1890; наконец "Наше переходное время" ( сборник статей из газет "День", "Москва" и "Русь") в статье "О сочинениях С.Т.Аксакова", везде оценка этого писателя делается в том же духе и почти в тех же словах, как здесь. П.Б.


11 Павел Петрович Мартынов.

22Александра и Евгения Степановны, золовки Марии Николаевны. (Первая за Коротковым, вторая за Угличаниным.)

 Об этом лечебнике Бухана вот выписка из рассказа С-я Т-ча «Год в деревне»: «Мать моя любила читать медицинские книги. Домашний лечебник Бухана был ее авторитетом».

III. 9 РУССКИЙ АРХИВ 1894.



* Приезжие торговцы с верхнего Поволжья.

 Анна Тимофеевна Аксакова была за Глумилиным. Ее дочери: одна за знаменитым спиритом Юмом, другая за Бутлеровым (отцом известного профессора), третья за Россоловским. П. Б.

При отсутствии других средств употребляют от обжога и простые чернила.




Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница