Из истории социологической мысли


Социологические аспекты пространственных взаимоотношений



страница2/4
Дата30.01.2018
Размер161 Kb.
1   2   3   4
Социологические аспекты пространственных взаимоотношений

Пространство как социо-образующий фактор

Несмотря на то, что пространственное поведение человека представляет определенный интерес для социолога, проблематично, в какой степени оправдано включение этой темы в предметную область социологии. Не исчерпывается ли она в психо-биологических границах кинесики и проксемики? Центральным пунктом социологического анализа пространства является, как отмечалось выше, вопрос о «причиняющей» (социо-образующей) силе пространственных конфигураций. Положительный ответ на него означает, что сила пространственного фактора не исчерпывается отдельными аспектами человеческих взаимодействий, связанными с размещением в пространстве, — такими как распределение индивидов в свободном помещении или соблюдение определенных дистанций при общении. Есть основания для предположения о том, что пространственный фактор влияет не только на сближение / дистанцирование индивидов, но и на социальное формообразование. В этологических и социологических наблюдениях было показано, что социальные формы, в которых протекает жизнь человека и животных (причем не только высших), небезразличны к режиму пространственного контакта. Это установлено для таких форм, как дружба, родительство, брак, в какой-то степени — иерархическая структура.

Дружба, с этологической точки зрения, представляет собой одну из наиболее интересных и, в известном смысле, загадочных форм социальной жизни. Ее функции, по сравнению с родительскими отношениями, кажутся малосущественными. Тем не менее, феномен дружеских отношений зафиксирован у разных видов высокоорганизованных животных8, причем функционально он, также как и у людей, не сводится к укреплению физических и социальных позиций членов дружеского союза, хотя и может иметь это своим эпифеноменальным следствием. Однако непосредственно прагматические цели реализуются в другой форме социальной организации — в коалиции, которая имеет ярко выраженный смысл «кооперативного усиления» и не сопровождается эмоциональной привязанностью, характерной для дружеских отношений (подробнее об этих формах см. в [30]). Смысл и предназначение феномена дружбы могут быть поняты в рамках концепции имманентной социальности, возникающей как атрибутивное свойство жизни [19]. В этой, «дистальной» обще-эволюционной перспективе дружба предстает как способ поддержания социальности как таковой, вне ее непосредственной связи с биологическими функциями пропитания, защиты, завоевания и т.п.

Дружба есть сложно и неоднозначно структурированный комплекс отношений, и определение необходимых и достаточных параметров этого комплекса является самостоятельной исследовательской задачей. В связи с этим, заслуживает внимания поведенческий (этологический) критерий дружбы, согласно которому дружить — значит быть рядом. При всей внешней простоте и поверхностности этого признака, он улавливает некоторые весьма существенные и, в свете гипотезы социообразующего значения пространственного фактора, сущностные характеристики дружеского союза.

Особенности пространственного размещения имеют, по всей видимости, важное значение не только для природно-биологической формы дружеского союза, но и для человеческой дружбы. Существует ряд исследований, которые показывают влияние пространственного фактора на установление тесных социальных связей (обзор этих исследований см. в: [6,с.263-266.]). Было бы преувеличением трактовать эти данные в духе «архитектурного детерминизма», однако они заставляют воздерживаться и от жестких социально-детерминистских интерпретаций. Результаты социально-экологических исследований консистентны выводу о существовании «зависимости между плотностью взаимодействия, солидарностью и конформизмом», который Р. Коллинз относит к дисциплинарным достижениям социологии [10,с.73.]. Фактически, концепция социо-образующего значения пространственного фактора есть спецификация этой зависимости.

В эколого-этологическом контексте осмысленное звучание приобретают житейские наблюдения, фиксирующие размывание дружеских отношений, замену их «приятельством по телефону». Действительно, дружба как социальная форма в условиях территориальной рассредоточенности теряет свой важнейший этологический фундамент, свою пространственную «несущую конструкцию» и заменяется неким другим видом общения, социально-психологический смысл которого с трудом улавливается не только повседневным, но и научным дискурсом.

Характерно, что в животном мире изменение параметров пространственного расположения (близости / удаленности) также ведет к трансформации социальных отношений. Чрезвычайно любопытны в этом плане наблюдения Дж. Гудолл над феноменом женской дружбы у шимпанзе. В естественных социально-экологических условиях самки шимпанзе обычно не дружат, что, по-видимому, отвечает биологической природе дружеских отношений [30]. Однако в условиях неволи, когда нарушены нормальные пространственные дистанции, самки образуют дружеские союзы [см.: 7,с.190,597.]. Безусловно, это не является механическим следствием искусственной пространственной сближенности, здесь действует целый комплекс опосредующих социально-психологических факторов. Шимпанзе,  — пишет Гудолл, — «живут в неволе не только в буквальном, но и в фигуральном смысле — в неволе собственного сообщества» [7,с.596-597.]. Однако пусковым при этом (или одним из таковых) является пространственный фактор.

Этим выводам отвечают данные наблюдений над родительским поведением животных, фиксирующие изменение его типичных параметров при нарушении пространственно-временного режима общения. Так, для песцов показано, что длительное пребывание рядом с детенышами приводит к повышению социальной отзывчивости в поведении матери9, а у самцов инициирует комплекс родительского/помощнического поведения, не свойственный этому виду как облигатный10 признак. По свидетельству Е.П. Крученковой, подобные явления отмечены также для других животных, условия обитания которых вызывают социальную гиперстимуляцию отношений. В частности, резкое возрастание случаев отцовского и помощнического поведения наблюдается в зоопарках. Кроме того, в условиях неволи появляются новые поведенческие признаки, которые не фиксируются в естественной среде обитания. Так, у детенышей песцов отмечается «реакция на разлуку», то есть психологическая привязанность такого рода, которая в живой природе характерна лишь для высокоорганизованных животных, в частности, приматов [Крученкова Е.П., устное сообщение].

Подчеркнем, что появление факультативной, не свойственной виду привязанности и заботы не является реакцией на некие иные, помимо пространственных, экстраординарные условия среды. Стоит также отметить, что забота со стороны отцов или помощников не ведет к повышению эффективности выращивания потомства. Родительское поведение в описанных случаях возникает не как биологический ответ на нужду, а как реакция на внешний сигнал, которым является определенный режим пространственной близости. В основе анализируемого процесса лежит, как предполагается, одновременное действие общебиологических механизмов привыкания и сенситизации [12,с.37.].

На основании описанных данных была выдвинута социоэкологическая гипотеза формирования родительского поведения, согласно которой существенная роль в этом процессе принадлежит фактору пространственной близости, причем не только в онтогенетической, но и в эволюционной перспективе. Автор данной концепции Е.П. Крученкова полагает, что «первичный фактор, который вызвал образование родительского поведения, связан с особенностями социоэкологии исходной группы, а именно: потомство не расселялось с участка родителей, и животные долгое время оставались в пространственной близости друг к другу» [12,с.41.].

Данная гипотеза чрезвычайно любопытна в междисциплинарном отношении. Постулируя решающую роль социальных влияний и поведенческих процессов в онтогенетическом и эволюционном развитии жизни, она представляет собой, по сути, социологическую концептуализацию, самостоятельно сформулированную в биологическом дискурсе. По словам Крученковой, «биология приходит к выводу о существовании специфического вида среды — социальной — которая формируется как поведенческая среда и принципиальной отличается от обычной биологической среды» [устное сообщение]. Для биологии, традиционно ориентированной прежде всего на эндогенные факторы развития, это свежий, если не революционный взгляд на функционирование жизни.
Пространственные отношения и дилемма макро-/микро подхода к анализу общества

Экстраполяция данной гипотезы на социальную жизнь человека требует, разумеется, соотнесения социо-экологических и специфичных для человека социокультурных параметров существования. Очевидно, что формирование биологической, «телесно-замкнутой» привязанности происходит по иным каналам и с помощью иных механизмов, нежели образование / функционирование социальных связей, основанных на символической коммуникации. В общеметодологическом плане эта проблема вписывается в старую, но далеко не изжитую дилемму социальной эпистемологии — дилемму макро-/микроподхода к анализу общества. На каком из этих уровней можно адекватно понять истоки и «тайну» социальности? Длительная полемика по этому вопросу убеждает, что ни один из названных подходов не дает полной модели функционирования общества. Социальные процессы не могут быть адекватно поняты в категориях индивидуального действия. С другой стороны, надындивидуальный (холистский) взгляд на социальные взаимодействия также не позволяет объяснить их исчерпывающим образом. Невозможность гармонично интегрировать эти подходы вызывает раздражение исследователей. «...Вся эта возня с пониманием микроосновы макропроцессов и наоборот преждевременна», — заявляет Дж. Тернер и предлагает, по крайней мере, на некоторое время, «сохранить разделение на макро- и микросоциологию» [20,с.132-133.]. В этом предложении есть здравый смысл, поскольку истина, как представляется, лежит не посередине, а в суммировании этих подходов.

Для человека, как для любого биологического существа, важнейший аспект жизнедеятельности связан с проксимальными взаимодействиями. Именно в сфере проксимальных взаимодействий рождается, по-видимому, социальность животного мира, и только в этих рамках она и существует в природе. Лишь в жизни человеческого общества социальные взаимодействия приобретают дистальный характер и возникает феномен дистанцированной социальности.

Впрочем, данное утверждение, как любое категорическое противопоставление мира природы и культуры, требует дополнительной аргументации. Дело в том, что дистанцированные коммуникации происходят и в животном мире — с помощью звуков, пахучих меток, царапин на деревьях. Однако эти естественные средства коммуникации носят сенсорный характер, в то время как в культурном мире дистанцированное общение происходит с помощью символических средств. Второе, более тонкое отличие состоит в том, что взаимоотношения в сенсорных сообществах не являются, строго говоря, социальными, если понимать под последними устойчивые ролевые структуры взаимодействий (социальные формы). Естественно-природные средства дистанционного общения регулируют не социальные, а чисто биологические (внутрипопуляционные) процессы, связанные с распределением территориальных, пищевых и половых ресурсов.

Появление дистальной перспективы социального взаимодействия стало возможно благодаря языку, породившему тот комплекс надындивидуальных феноменов, который был назван К. Поппером третьим миром и который оказывает чрезвычайно сильное детерминирующее воздействие на все аспекты человеческой жизни, в том числе на проксимальные взаимодействия. Развитие дистальных средств коммуникации привело к появлению феномена виртуального общества, деформирующего привычную (проксимальную) пространственно-временную картину мира. Это несовпадение естественной, телесно-измеримой и дистальной, по сути, внепространственной дистанции общения порождает (гипотетически) одно из «экзистенциальных» противоречий современной культуры и центральную теоретическую проблему социологии пространства.
Виртуальная коммуникация и пространственный ресурс жизни

Пространство является одним из важнейших ресурсов жизни и социальных отношений как ее непременного атрибута. Такой внешне непритязательный подход заставляет обратить внимание на то, что ресурс есть не только то, что используется как пассивный материал (в данном случае — вместилище отношений). Ресурс обладает и структурирующей силой: в любом ремесле используемый материал задает существенные параметры и накладывает ограничения на то, что из него творится. Понимание пространства как ресурса, в значительной степени формирующего отношения, задает принципиальную демаркацию между социально-этологическим и каноническим социологическим подходом к исследуемому вопросу. Социологии безразлично, где происходит действие. Этологически ориентированный подход связан с признанием значимости фактора пространственной конфигурации социального действия. Именно биологически укорененное (этологическое) прочтение социальности делает осмысленной постановку вопроса о виртуальной деформации социальных отношений. В самом деле, если пространство есть не более чем социальный конструкт, он просто заменяется иным конструктом, и ничего существенного, тем более критического, с социальными отношениями произойти не может. Но если пространство есть изначально заданный социальный ресурс, на который замкнута социальность, тематика обретает смысл и интригу.

Возвращаясь к теме дружбы, напомним, что, с точки зрения этологии, дружить — значит быть рядом. Но что означает «быть рядом»? Обязательно ли необходимо телесное со-присутствие или «быть рядом» возможно не только физически, но и символически — посредством телефона, письма, электронной коммуникации? Это не пустые вопросы. Вполне очевидно, что человек живет в символическом мире. Однако уменьшает ли это значение физического, непосредственного мира? Феномен локальности (коротко-замкнутости в пространстве и во времени) базовых структур человеческого восприятия и поведения, о котором упоминалось выше, имеет прямое отношение к данному вопросу. Само наличие у высоколобого homo sapiens органов чувств — органов непосредственного чувствования действительности — заставляет видеть здесь проблему. Стоит также обратить внимание на то социо-поддерживающее значение, которое имеют непосредственные физические контакты в групповой жизни высших животных (в частности, грумминг, который многими исследователями интерпретируется именно как социальная, а не гигиеническая процедура).

Какие последствия имеет для человека смещение общения в сторону символических форм коммуникации? Безусловно, это естественно-исторический процесс, однако это еще не означает, что он идет во благо человеку. Неслучайно психологи обеспокоены компьютерной социализацией детей. Не все существующее разумно. На языке биологии это звучит как принцип относительной приспособленности, «в соответствии с которым далеко не все свойства биологической системы являются адаптивными» [16,с.18.]. Многие физико-морфологические, поведенческие и социально-институциональные феномены природной и культурной жизни носят дисфункциональный характер и не могут быть гармонизированы естественным (естественно-биологическим или естественно-социальным) образом [см.: 29].

Однако существует и другой, также биологически ориентированный ракурс рассмотрения анализируемой проблемы, не позволяющий ее излишне драматизировать. Данный ракурс связан с реконструкцией эволюционной логики развития пространственных отношений.

Пространственные отношения в естественно-исторической перспективе

Рассмотрение пространственных отношений в общеэволюционной перспективе позволяет заметить ослабление территориальной доминанты организации жизни. В отношении человека это обстоятельство было подмечено и концептуализировано философской антропологией. В ходе естественной истории человек освобождается от территориальности в ее изначальном биологическом смысле — той территориальности, которая в животном мире выступает как своего рода кокон, продолжение физического тела особи. «Существо, которому открыта вся полнота пространства и времени, имеет мир, а не окружающий мир»; «человек как таковой живет “повсюду”… », — писал А. Гелен [5,с.169,172.].

Реконструкция логики эволюционной «утилизации» пространственной близости позволяет рассмотреть этот процесс в более широких рамках. В филогенетической ретроспекции видно, что фактор пространственного расположения отражается на организации живого двумя способами. Первый способ ведет к появлению «морфологических социальностей». Великолепные примеры, показывающие механизм образования такого рода феноменов, содержатся в книге Е.Н. Панова «Бегство от одиночества» [15]. Описывая сложные многоклеточные образования, которые нельзя однозначно отнести ни к индивидуальному целому, ни к «коалиции» организмов, он намечает эволюционную линию появления и развития многоклеточности, первоначальным импульсом которой служит фактор пространственной близости. Последний приводит к формированию примитивных колониальных объединений одноклеточных организмов, функциональная и морфологическая дифференциация которых дает в дальнейшем «истинную многоклеточность», то есть организмы, клетки которых интегрированы в единое целое. Такова логика колониальной теории происхождения многоклеточных [15,с.91-93.].

Этот путь, в основе которого лежит физический (телесный, субстратный) носитель, своей эволюционной вершины достиг, по-видимому, в организации жизни общественных насекомых. Сложное переплетение морфологических и поведенческих конгруэнций создает серьезные проблемы для понимания природы той социальности, которую демонстрируют муравьи и пчелы. В социобиологии данная форма жизни трактуется как эусоциальная11. Заслуживает, однако, внимания мнение русского биолога В.А. Вагнера, который видел в жизни общественных насекомых отнюдь не семью или социальную форму общества / государства, но симбиотическое объединение [2].

Второй путь имеет более выраженный социальный смысл и связан с формированием поведенческих конгруэнций на символической (знаковой) основе. Именно по этому пути развивается социальность высших животных12.

Не связанные жесткой «морфологичностью»13, животные используют знак как организатор социальности. Этот знак имеет чисто поведенческую природу и в известном смысле неотделим от своего материального носителя (впрочем, всевозможные метки, которые оставляют после себя животные, заставляют воздерживаться от категоричных формулировок). Кроме того, все знаковое поведение первоначально, по-видимому, носило прямой смысл, непосредственно сигнализируя о том или ином намерении особи. Однако постепенно в поведении появляются символические жесты, и намерения, стоящие за ними, приобретают скрытый смысл, требующий расшифровки. Так возникают ритуалы, организующие поведение высокоразвитых животных. Лоренц показал, что на основе выявления степени ритуализации поведения возможно восстановление филогенетических линий развития близких видов.

В эволюционной перспективе развитие символической линии поведения подготавливает возникновение языка (в социологии эта идея ярче всего, пожалуй, воплощена к концепции жеста Дж.Г. Мида); язык делает возможным существование сообществ, использующих дистанционные средства коммуникации. Такова первая линия утилизации пространственной близости, в ходе которой последовательное эволюционное развитие микро-пространственных взаимодействий ведет к появлению макро-социальных процессов и ослаблению значения фактора непосредственной территориальной близости в жизни человека.

К подобному же выводу приводит рассмотрение другого, психо-биологического аспекта обсуждаемой проблемы. Символическое поведение у многих животных организовано в тесной связи с территорией. Показательна в этом отношении интерпретация Е.Н. Пановым системы тетеревиного тока. Стремясь выявить социальный смысл этой впечатляющей, но не очень понятной структуры, Е.Н. Панов обращается к гипотезе территориального структурирования отношений. «Когда мы видим, — пишет он, — как прибывающие на ток самки уверенно движутся к его середине, игнорируя периферийных самцов, которые ни внешне, ни по экстравагантности предбрачных церемоний не уступают своим сотоварищам в центре арены, вполне оправданным начинает казаться предположение, что самка воспринимает ток как некую целостную пространственную структуру с неравноценными друг другу внешней и внутренней зонами. Именно это имеют в виду те натуралисты, которые склонны считать, что готовая к спариванию самка выбирает не какого-то определенного, особенно импонирующего ей самца, а лишь наиболее «перспективную» территорию — независимо от того, насколько хорош или плох удерживающий эту территорию самец» [15,с.232.].

Известно, что у многих животных, в частности, птиц брачные ритуалы адресуются не конкретной, персонально узнаваемой избраннице, но самке, присутствующей в данный момент на территории самца. Длительные моногамии перелетных птиц орнитологи также зачастую объясняют территориальным (гнездовым), но не персональным постоянством.

Территориальное поведение свойственно, как уже отмечалось, прежде всего птицам, рыбам и рептилиям. Жизнь более высокоразвитых животных в значительной степени основана не на территориальной, но персонально-символической регуляции, требующей наличия психической способности индивидуального распознавания членов сообщества. Таким образом, существует определенная эволюция пространственных отношений, в которой можно различить морфологический, социально-территориальный и собственно социальный этапы; при этом последний в своем наиболее развитом варианте предполагает структурирование отношений на основе персональной идентификации членов группы. Это также приводит к ослаблению территориальной доминанты организации жизни, причем уже на уровне микро-взаимодействий. Особенно ярко эта тенденция проявляется в жизни человеческого сообщества, в связи с чем последнее и не получило в социологии пространственного измерения.


Макро-пространственные взаимоотношения и границы биологического анализа

Социологический ракурс пространственной тематики позволяет выявить еще одну важную проблему, не различимую в рамках психо-биологического направления. Речь идет о дистальных пространственных взаимодействиях, формирующихся в масштабе таких протяженностей, которые индивидуальным сознанием непосредственно не воспринимаются. Проблематика макро-пространства имеет определенное развитие в современной науке [6;32;22], при этом очевидно, что она должна составлять предмет самостоятельной исследовательской программы, использующей свои специфические теоретические ресурсы. Поведенческая биология здесь явно неуместна. Как бы ни были оправданы аналогии между территориальным поведением человека и животного, они целиком и полностью лежат в плоскости проксимальных, непосредственно-контактных взаимодействий. Любые экстраполяции в дистальную перспективу несостоятельны, поскольку в этой перспективе работают иные механизмы и детерминации. Несмотря на похожесть территориально-охранительного поведения человека и животных, аналогии между пограничными столбами и территориальными метками [18;27] не способствуют прояснению дела.



Создается впечатление, что, по мере социально-культурной эволюции человека и возникновения макро-социальных общностей, функция удержания территории постепенно передается «организмам» надындивидуального уровня14. На уровне племени и вообще любой контактной группы охранительное поведение человека действительно, в известной степени, изоморфно соответствующему поведению общественных животных, которые также защищают коллективную территорию. Однако ни один биологический вид, кроме homo sapiens, не в состоянии намеренно провести популяционную границу — то есть границу между макро-обществами, не обозримыми в индивидуальных взаимодействиях. Это становится возможным лишь на уровне «социального организма», целостность которого поддерживается символическими средствами коммуникации. Именно так, и, по всей видимости, только так возможна биологическая интерпретация феномена государственной границы. Отсылки к территориальному инстинкту человека как объяснительной схеме дальше научно-популярных текстов не проходят и в серьезном социологическом анализе не подлежат рассмотрению. Однако признание того, что крупное государственно-политическое образование есть социальная целостность, то есть специфический социальный организм, пропускает к более сложным интерпретациям, не столько биологическим, сколько по своей сути общесистемным.

Необходимым атрибутом любой структурной целостности является граница, и поддержание этой границы тем или иным способом является важнейшей функцией целостной системы. Таковы, по-видимому, законы существования системных целостностей на любом уровне иерархического порядка жизни. Клетка имеет оболочку, тело — кожные покровы, социально-пространственный «организм» — территориальные границы. Только таким способом эти системные единства в состоянии поддерживать свое автономное (аутопойетическое) функционирование. Возможно, здесь работает логика «заданных параметров» жизни на Земле, одним из которых является дискретная организация живого.



Каталог: data
data -> Конспект лекций Санкт-Петербург 2007 г
data -> Федеральное государственное автономное образовательное
data -> Программа итогового междисциплинарного государственного экзамена по направлению
data -> [Оставьте этот титульный лист для дисциплины, закрепленной за одной кафедрой]
data -> Примерная тематика рефератов для сдачи кандидатского экзамена по философии гуманитарные специальности, 2003-2004 уч
data -> Программа дисциплины для направления 040201. 65 «Социология» подготовки бакалавра
data -> Программа дисциплины «Э. Дюркгейм вчера и сегодня
data -> Методика исследования журналистики
data -> Источники в социологии


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница