Исследования по фольклору и мифологии востока



страница32/55
Дата11.03.2018
Размер4.67 Mb.
1   ...   28   29   30   31   32   33   34   35   ...   55

Разделение онтологической целостности Хуньдуня/Паньгу на небо и землю, инь и ян, знаменует начало космической катастрофы: ее симптомами для Владыки Центра из «Чжуан-цзы» были появившиеся в его первоначально-цельном теле детали:

отверстия, органы, члены, части. Разделение первоначальной целостности на этическом уровне привело к образованию понятий о добре и зле, бинарной оппозиции шань—э, на эстетическом— к возникновению соответствующих им шань—мэй и э—чоу— прекрасного и безобразного. Для появления в мире зла-уродства необходимо, чтобы в нем появилась благо-красота [150, с. 64]. поэтому, с точки зрения контрклассики, лучше отказаться от призрачной красоты-блага, узора-вэнь, чем примириться с украшательством подлинной человеческой натуры (чжи) музыкой-танцем при жертвоприношении, фальшивыми жестами, продиктованными страхом перед наказаниями или чаянием награды,—всеми этими жалкими ширмами, с помощью коих пытаются прикрыть природную нищету и немощь тела и души.

Контрклассика полагала, что истинный путь к Первоначальному—к подлинной человечности—лежит через отказ от очарованности внешним: мишурой вещей и событий. Необходимо отрешиться от реальности, бесконечно дробящейся под воздействием пытающегося познать-овладеть вещами ума. Поэтому расчленяющий, параметризующий, классифицирующий ум оказывается главным препятствием, заграждающим путь-дао истинного познания—опыта сопричастности (тун) целостному, нерасчлененному, изначальному.
Познавший отчужденность-отрешенность от жизни способен стать ясным (мин). Став ясным, как утро, способен увидеть Единое. Увидев же Единое, способен забыть о прошлом и настоящем, вступить туда, где нет ни жизни, ни смерти [52, с. 164].
Прошедший указанным контрклассикой путем достигает области, предшествующей в пространственно-временном отношении первозвуку и первосвету, где не существует изменений, следовательно,—начала и конца. Не случайно имя предполагаемого автора опорного для контрклассики текста—Лао-цзы—может быть истолковано как Старый Младенец, или даже—Вечный Зародыш. Ведь путь-дао ведет по существу к тому «пренатальному» опыту, о котором говорилось в начале нашей книги. Он и есть возвращение (гуй) в добытийное состояние эмбриона,
211 Черная Жемчужина

и для осуществления этого путешествия необходимо каким-то образом уничтожить весь опыт прошлой жизни, сделать его небывшим. Это—путь забвения, сознательной деструкции интеллекта, добровольного безумия. Лао-цзы недаром постоянно именует настоящего «мастера» «глупцом» (юй чжэ)18. Нужно действительно забыть все человеческое, вернувшись к себе изначальному, чтобы обрести высшую награду «мастера»—Черную Жемчужину искусства, о которой говорит в «Чжуан-цзы» Желтый Предок/Хуанди:


Прогуливаясь к северу от [реки] Чишун/Красной, Хуанди/Желтый Предок поднялся на вершину горы Куньлунь (Хуньдун.—Г. Т.), а возвращаясь, зaгляделся на юг и потерял свою Черную Жемчужину/Сюань Чжу. Он послал Знание/Чжи отыскать ее, но оно не нашло; послал Зоркого/Ли Чжу, но и тот не нашел; послал Красноречивого/Чигоу, и тот не нашел; послал Все Забывающего/Сянвана, и Сянван отыскал.

— Удивительно,—воскликнул Желтый Предок,—что нашел ее тот, кто все теряет! [52, с. 189]



Перевод Л. Д. Позднеевой
Опыт «мастера», возвращающегося к самому себе,—внутренний. Это медитативное постижение неведомой реальности есть прежде всего путь-искусство самоуглубления и самопознания. Он не может быть стандартным, как не может быть стандартным опыт человеческой жизни, в отличие от цикла времен года, воспроизводимого действием гармонического эфира. Даже учитель не в состоянии передать опыт жизни ученику, к тому же, переданный, такой опыт все равно оказался бы лишенным всякой ценности—репродукцией, а не подлинником. Как во, всяком искусстве, слово, повторенное дважды, перестает здесь, быть настоящим именем того, что названо, и только уникальный путь признается истинным [150, с. 53].

Путь вспять оказывается для мастера возвращением к собственному истоку—той единственной пространственно-временной точке, где впервые появляются из хаоса нерасчлененных ощущений образы-воспоминания: голос, запах, цвет. Предшествующее этому первому проблеску сознания младенческое или внутриутробное беспамятство-блаженство и есть искомое со-стояние, к которому он стремится, повинуясь внутреннему, возможно врожденному импульсу . Это состояние полной гармонии со средой — вновь обретенное ощущение безопасности, безмятежности, цельности:


Постигший глубину мастерства

Уподобляется новорожденному.

Осы и ядовитые змеи такого не жалят, '

Дикие звери — не кусают,

Хищные птицы — не когтят.
Кости у негр мягкие, члены гибкие, Но хватка крепкая.


212 V. Миф и обряд
Не зная союза полов, он готов к нему. Кричит целый день и не охрипнет. Он предельно гармоничен [150, с. 267].
В этом младенчески-эмбриональном состоянии и заключен конечный смысл дао-искусства контрклассики. Но погружение в него предполагает решительный разрыв со всем параметризованным, исчисленным, классифицированным, в том числе—с принятой в данное время в данном месте эстетической системой. Для древности это—пятитоновая музыка, пятицветный орнамент, пятивкусовая кухня, от которых должно быть освобождено сознание художника, чтобы дать место непосредственному опыту.
Станешь разбираться в пятицветном орнаменте —

зарябит в глазах. Станешь различать звуки в пятитоновой музыке —

зашумит в ушах.

Начнешь распробовывать пять вкусов — тебя вырвет. Это то же самое, что охота и скачки, от которых люди

лишаются ума, или золото, ради которого

они готовы на все. Хочешь стать мастером—смотри на то, что в тебе,

а не на то, что видит глаз. Отрешись от внешнего и прилепись к внутреннему

[150, с. 106].

Смотрение на то, что не имеет видимого образа,

назову созерцанием. Слушание того, что не имеет звукового образа,

назову вслушиванием. Ощущение того, что не имеет осязаемой формы,

назову вчувствованием. Выразить эти три [состояния] одним словом я не могу,

поэтому называю их одновременный приход — Единением. Высшее состояние [Единения]—когда исчезают образы

[этого] мира, низшее—когда пропадают [чувственные]

ощущения. Этому продолжительному Пребыванию нельзя найти названия,

разве что сказать: возвращение к Первоначальному. Это все равно, что быть телом, которое еще не появилось на свет,

среди образов вещей, которые еще не образовались. Назову это — Непроявленным. Откуда ни подходи к нему —

спереди или сзади,

все равно не увидишь ни начала ни конца. Это и есть Путь—владея вечным, он управляет временным. Способного узреть начало вечного назову Мастером.

[150, с. 114]


Однако этот путь неизбежно обрекает «мастера» на отрыв от социума и, как следствие, на одиночество. Ему остается лишь путь созерцания и самоуглубления, и уже в «Лао-цзы» «мастер» противопоставлен всему «человеческому» как жестко-прямоугольному, предрешенному, не оставляющему места непредсказуемому, может быть, даже самовольно-бесцельному
213 Черная Жемчужина

пути подражающего самодостаточному (цзыжань) демиургу художника.

Подлинно «правильное»—не прямоугольно, Подлинно ценному долго созревать, Великая мелодия звучит только в душе, Великий образ (да сян) не имеет внешнего

представления... Путь сокровенен и безымянен...

[150, с. 227]
...Лучше всего тебе просто знать, что он есть.

Хуже, если попробуешь приблизиться к нему ради славы.

Еще хуже—если его испугаешься.

Но самое плохое—если его отвергнешь...

Лучше всего—оставайся в тени и храни молчание...

[150, с. 130]


Путь повсюду, но даже тот, кто посвятит жизнь отысканию пути, его не найдет. Он рядом, но его нет, он мучительно недоступен уму, и в этом—одна из основных причин отказа от признания реальности реальностью, к которому призывает контрклассика.

Подобно разбитому зеркалу, человеческий ум способен отражать лишь фрагменты бытия, не связанные между собой, не складывающиеся в осмысленную картину. Эта изначальная дефектность кажущегося острым инструмента способна повергнуть в отчаяние, неразрешимый парадокс бытия заставляет умолкнуть и самых речистых: «Тот, кто постиг, не обсуждает;

кто обсуждает—не постиг. Даже обладающему острым зрением Путь не встретится. Путь нельзя услышать, и уши лучше заткнуть. Это и будет величайшим постижением» [52, с. 249].

Нота пессимизма особенно усиливается в «Чжуан-цзы», где тема одиночества переходит в тему отчаяния, охватывающего человека в бесконечном мире, наедине с сознанием быстротечности жизни, невозможности в краткий миг—пока «белый жеребенок промелькнет мимо щели» — узнать ответ на единственно важные вопросы, получившие в данной традиции наименование «вопросов к небу", или «вопросов о небе-природе».


Вращается ли небо? Покоится ли земля? Борются ли за свое место солнце и луна? Кто-нибудь все это направил? Кто-нибудь эти связи установил? Кто-нибудь от безделья толкнул и привел в движение? Значит ли это, что их принудила скрытая пружина? Значит ли это, что они сами могут остановить свое движение? Облака ли порождают дождь? Дождь ли порождает облака? Кто-нибудь посылает эти обильные даяния? Кто-нибудь все это подталкивает, развлекаясь от безделья? Ветер, возникший на севере, дует то на запад, то на восток, блуждает в вышине. Это чье-либо дыхание? Кто-нибудь от безделья приводит его в волнение? [52, с. 203]

Перевод Л. Д. Позднеевой
Эта тема авторов ЛШ, конечно же, решительно не удовлетворяла. Натурфилософия предпочитала не задавать вопросы, а
214 V. Миф и обряд
отвечать на них. Однако мимо другой темы контр классики ав торы ЛШ не прошли —неожиданно близким оказался им тезис о невозможности выражения мысли в слове и, следовательно, относительной ценности речи, не ведущей к непосредственным результатам и вообще как бы не санкционированной гармоническим эфиром.

Думается, авторы ЛШ не могли пойти так далеко, как герои «Чжуан-цзы», предпочитавшие Черную Жемчужину молчания и забвения власти над Поднебесной. Но они все же признавали, что «тот, кто обрел искусство-дао... не обладает знаниями», и утверждали, что «говорить о дао правителя имеет смысл лишь с тем, кто понимает ценность, неимения знаний» [ЛШ, 17,5].

Поэтому авторы ЛШ охотно повторяли за контрклассикой основные тезисы, призванные продемонстрировать превосходство интуиции над рассудком, реинтерпретируя их в терминах теории космического резонанса. По существу это было настойчивое напоминание правителю-демиургу о его высоком статусе, требующем невмешательства в конкретные проявления жизни, о высокой статике, присущей «центру»-гуну, о ненужности для правителя каких бы то ни было деяний и речей, поскольку они все равно не могут быть употреблены в мире, где все определяется «порядком вещей».
Высшая рассудочность в том, чтобы отказаться от сознания, высшая человечность в том, чтобы забыть о человечности, высшая доблесть в том, чтобы не проявлять доблесть,— в безмолвии, бездумности, в покое ждать [своего] времени. Придет момент—откликнуться и победить, не имея заранее построенного в уме плана, ибо такова природа всякого отклика-резонанса. Тот, кто остается чистым, незамутненным, безразличным-безмятежным, выправляет все начала и концы...

Отклик—вот истинное искусство правителя... Приходит зима—и вся природа откликается на холод, приходит лето — и все откликается на жару. Чем же тут заниматься правителю? Поэтому и говорят: искусство-дао властителя в том, чтобы не знать и не действовать, но быть доблестнее тех, кто знает и действует—тогда он будет владеть ими, [а не они—им] [ЛШ, 17,2].


Тем более не одобряют авторы ЛШ частные умствования, очевидно ведущие к лишним раздорам, никак не приближающие к идеалу единства и безопасности. И хотя авторы не упускают случая воздать хвалу человеческому уму-сердцу—вместилищу гармонического эфира, они же подчеркивают, что в общем никто не знает, почему он знает. Ведь составляющая субстанцию ума-мысли тонкая ци ненаблюдаема, ход мысли непредсказуем, особенно в тех случаях, когда не установлено «правильное»—единообразное понимание всеми хорошего и плохого, прекрасного и безобразного. Кроме того, само много образие вещей и идей провоцирует человеческий ум, склонный к колебаниям и неопределенности, на неправильный выбор или бесплодное препирательство.
215 Черная Жемчужина

Когда много видов лодок, повозок, одежд и. головных уборов, яств, звуков и цветов, люди начинают приобретать определенные пристрастия и считать только себя правыми, поэтому они обращаются друг против друга и на чинают друг друга осуждать,

Вот и ученые Поднебесной не жалеют изощренных речей и острых слов однако все равно суть вещей им схватить не удается,—это оттого, что они, поглощены взаимоуничтожением, и их больше всего занимает стремление одержать победу над оппонентом [ЛШ, 15,8].
В противоположность неисправимым полемистам, авторы ЛШ, всячески подчеркивают необходимость однозначного соответствия названий вещам, равно как и исправления названий в случае, если, по их мнению, имена вещей не соответствуют самим вещам. «Правильность» этого соотношения самым непосредственным образом связана с состоянием Системы и является одним из важных условий ее стабильности.
Когда названия-имена соответствуют вещам, наступает порядок, когда названия-имена не отражают [действительного состояния] называемого, начинается смута [ЛШ, 16,8].
Смысл «исправления названий» (чжэн мин) прежде всего заключается в том, чтобы называть вещи своими именами, ибо в

противном случае невозможно добиться искомого. Так, если кто-либо, желая получить буйвола, просит «лошадь», буйвол он не получает, а лишь вызывает раздражение подчиненных [ЛШ, 17,1]. Из этой аналогии понятно, что, желая получить от людей искомое, необходимо прежде всего идентифицировать в их сознании объект и название этого объекта. В частности, если речь идет, например, о «верности должному», желательно чтобы все заинтересованные лица понимали под этим словосочетанием одно и то же и в соответствии с этим пониманием и действовали. Между тем «краснобаи и острословы», пользуясь

своими талантами в своекорыстных целях, только и занимаются тем, что сбивают людей с толку, пытаясь внушить им какое-то иное, отличное от «правильного» (чжэн) представление о той или иной сущности 19.

Разумеется, такая деятельность по внесению смуты в умы направлена против гармонического эфира, с помощью которого устанавливаются правителем-гуном «правильные» понятия о плохом и хорошем, прекрасном и безобразном, и, следовательно, заслуживает, всяческого осуждения. Но, со своей стороны, и правитель должен быть чрезвычайно осторожен в обращении со словами, не увеличивая, так сказать, энтропии сознания подданных, даже если это продиктовано самыми лучшими намерениями. Когда порядок уже установлен, нет нужды в переименовании того, что каким-то образом названо, если данное название-имя служит укреплению установленного порядка.


Когда все вещи правильно названы, у властителя не остается ни тревог, ни беспокойства... Он только осведомляется, но не исправляет, узнает, но не
216 V. Миф и обряд
действует; он гармонично-спокоен и неактивен; во всем преуспевая, ничем не кичится... [ЛШ, 17,1]
Впрочем, мудрец ЛШ готов выслушать хорошего оратора, если тот говорит дело, но особенно искусный спорщик опасен— он может увлечь, а это уже «чрезмерность» (го), выход за пределы срединной зоны, в данном случае—здравого смысла, в котором и находят, наконец, авторы ЛШ искомое примирение доводов ума и порывов чувства [ЛШ, 16,7].

Империя, таким образом, оказывается не слишком заинтересованной в острых умах, тем более—языках. Впрочем, и «мастер», ищущий прозрений в сфере Первоначального, уверенный в невыразимости пути в слове, символе или поступке, невысоко ценит свой ум, а вместе с ним—и божественный дар речи. Излишне тонкие рассуждения из числа тех, что в данной традиции получили наименование споров о «твердом» и «белом», осуждались и классикой, и контрклассикой. Тем легче было натурфилософам отвергнуть путь, ведущий к формальнологическим построениям. Авторы ЛШ так и делают, напоминая:

«Когда слишком много трудятся ушами и глазами, глубоко задумываются—пропадают. Когда исследуют различие между „твердым" и ,,белым", спорят о „не имеющем толщины"—допускают ошибки» [ЛШ, 17,2].

Слишком острые умы опасны и, по всей видимости, именно в это время исчезает из поля зрения историков школа древних риторов (минцзя), пытавшихся заниматься исследованием названных выше проблем20. Этому направлению мысли в последующие времена, даже в высшей степени благополучные с точки зрения мира и порядка, так и не пришлось возродиться, хотя недостатка в ученых занятиях и технических изобретениях Китай не знал ни в древности, ни тем более в средние века. Пожалуй, единственное, что оказалось ненужным в империи, во всех отношениях чрезвычайно бережливой,—независимый ум, обращенный к самому себе, логосу. Красота мысли, явленной в слове, не стала здесь лучшим украшением лучшего из возможных миров. Натурфилософы явно предпочитали ей красоту безмолвного гармонического эфира.


Нрав горячего скакуна, порыв дикого гуся...

Эти символы дают представление об изначальном порыве человеческого сердца-ума-мысли,.. Когда человек искренен, душа его бывает услышана другим человеком... К чему же еще слова? [ЛШ, 26,1]


Этот важнейший для авторов ЛШ тезис о преимуществах невербальных средств коммуникации они подтверждают ссылкой на авторитет Конфуция, причисляемого ими, вслед за Лао-цзы, к предшественникам натурфилософского взгляда на проблемы языка и мышления.
Настоящему мужу достаточно одного взгляда, чтобы понять, в ком есть дао—в речи-словах выразить это невозможно...

То, что мудрецы с первого взгляда распознают друг друга, делает для них слова-речь излишними,.. [ЛШ, 17,2]


Так гармонический эфир естественным образом оказывается в системе авторов ЛШ основным, если не единственным, средством познания. Поэтому наиболее яркий символ мудреца в ЛШ—человек с цитрой, музыкант, поклонник Гармонии, незримо и в то же время осязаемо присутствующей в одной из самых таинственных и нуминозных вещей в Поднебесной—его собственном инструменте.
Мастер Вэнь— великий музыкант из Чжэн находил наслаждение в том, что целыми днями играл на цитре-сэ. До начала [игры] он каждый раз отбивал перед своим инструментом поклон и при этом говорил: «Черпаю у Вас, Учитель, как в Беспредельном!»

Такие, как Мастер Вэнь, поступают подобно охотнику, стреляющему в бегущего зверя с упреждением, чтобы поразить его наверняка. Так что раздумья и размышления для них—нанесение вреда собственному сердцу, пользование рассудком—самоубийственно, употребление своих способностей в службе—гибельно, пребывание в определенной должности—чревато безумием.

Ибо возвышенная душа должна чувствовать себя свободно и беззаботно, нескованной, спонтанной... [Такой] уходит от банального, удаляется от мира, покидает толпу, и все же нет ничего, с чем он не сливался бы в гармоническом [взаимодействии]. Он правит скромно, как бы с огорчением... но никто не может воспротивиться его воле... Краснобаям, мошенникам и авантюристам неоткуда подступиться к такому, так как известно, что таким нужно, чтобы их выслушали, а здесь разве станут их слушать? [ЛШ, 17,2].
«Мастер»-музыкант Вэнь в общем ничего не говорил. Но нельзя сказать, чтобы он безмолвствовал. Неверно было бы также предположить, что у него не было знаний, хотя обнаруживал он их, возможно, только в игре на цитре. Он, по-видимому, был глубоко погружен в себя и, может быть, играя, продолжительно пребывал в том невыразимом состоянии, которое Лао-цзы называл Единением, а современный исследователь назвал «океаническим чувством». В душе его царили глубокий покой и безмятежность, и выражаемая им искусно с помощью гармонического эфира мысль несомненно достигала сердец, следовательно, и умов современников. Ведь как утверждали авторы ЛШ, «искреннее чувство вызывает в ответ такое же искреннее чувство, сливая чувствующих воедино; тонкая мысль вызывает [в другом] столь же тонкую мысль, соединяя мыслящих в [гармонии] неба-природы; то же, что сообщается (тун) с небом-природой, способно тронуть-изменить даже [неизменную] природу (син) воды, дерева или камня, не говоря уж о тех, в ком ток живой крови...» [ЛШ, 18,8]. Кто знает, возможно, Черная Жемчужина забвения в чарующих звуках музыки и была для мудрецов империи самым драгоценным даром—тайным языком общения поистине свободных и возвышенных душ?
218 V. Миф и обряд


Каталог: archive
archive -> Физкультура и спорт issn 2071-8950 Физкультура
archive -> Этика дискурса сформировалась в значительной степени под влиянием «прагматического поворота» и аналитической дискуссии в европейской философии XX века
archive -> Темы контрольных работ по курсу «история античной философии»
archive -> Лекции 4 часов, семинары 16 часов, сам работа часов, экзамен. Тема Парадигмы и концепции в философии науки
archive -> Бюллетень медицинских Интернет-конференций, 2017
archive -> Конференция «Ломоносов 2017» Секция «Психология современной семьи»
archive -> Первая глава «Виртуальность современного общества: история и современность» состоит из двух параграфов, в которых
archive -> В. И. Игнатьев, докт филос наук, профессор кафедры социологии Новоси- бирского государственного технического университета (нгту), А. Н. Степанова
archive -> На Ученом Совете философского факультета


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   28   29   30   31   32   33   34   35   ...   55


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница