Исследования по фольклору и мифологии востока



страница30/55
Дата11.03.2018
Размер4.67 Mb.
1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   ...   55
Знание предков
Насколько высоко ценились натурфилософами знание и проистекавшие из него красота и благо, настолько же неприятны были им ведущие к бессилию и гибели невежество, злоба и уродство. Конечно, все эти три качества в сознании авторов ЛШ были нерасчленимы, но все же самой плохой вещью представлялось им, безусловно, невежество—именно с него начинался путь «справа налево», от порядка к смуте, от здоровья к болезни, вообще, от нормы к патологии. Это был такой вид упущения (го), которому невозможно было найти оправдание.
В любом деле есть упущения простительные и непростительные... Но можно ли с легкостью относиться к тому, что ведет к гибели человека или царства? Путь к опасности и мучению, когда тело-персона гибнет, а царство уничтожается, заключается в отсутствии предвидения того, как пойдет процесс изменения (хуа) [вещей]... [ЛШ, 23,3]
Корень невежества—глупость, неспособность правителя понять, чего следует по-настоящему опасаться. Мудрецу же трудно подать такому совет, поскольку в непосредственном окружении неразумного правителя остаются, как правило, лишь те, кого беспокоит одно—«как бы их собственные персоны не оказались недостаточно почитаемы в царствах, где они служат»

[ЛШ, 26,2].

Мало того, что при таком правителе царству не устоять, ибо он роняет самое власть, делая ее посмешищем для народа. Эта профанация власти, провоцируемая глупостью самих ее носителей, кажется авторам настолько непереносимой, что они готовы пожелать в этом случае, чтобы вообще не было такой вещи, как государство [ЛШ, 26,1].

Глупость, конечно же,— болезнь, аномалия, вызванные нарушениями в действии гармонического эфира, который сам по себе «разумен и дает ум». Но в заболевании этим недугом— немалая вина и самого человека. Прежде всего она заключается в готовности людей «верить тому, во что поверить нельзя», как, впрочем, и в отказе «верить тому, во что верить вполне




200 V. Миф и обряд
можно» [ЛШ, 26,1]. С точки зрения натурфилософов, первый вид веры представлен верой в духов, нуминозное, т. е. суевериями, связанными с попытками непосредственного проникнове ния в тайны бытия. Этой веры всегда было с избытком. Зато истины натурфилософии воспринимались современниками с трудом.

Это представлялось авторам ЛШ странным. Теория гармонического эфира настолько полно объясняла мироустройство, вооружая ученых методом вывода-расчета (шу), любого прошлого, настоящего и будущего состояния Системы, что все. частные практики, имевшие целью проникновение к истоку таинственной жизненной силы, должны были казаться если не

преступными, то самонадеянными и, в любом случае, излишними.

Героика-магия архаических времен отрицалась ЛШ безусловно, поскольку Сила, которой они поклонялись, в теории была неподвластна человеку. Исток ее находился там, куда не могло проникнуть даже знание—в предбытийном слое, пустоте или небытии. Исходившая из этой никому не ведомой сферы таинственная гармоническая Сила не поддавалась даже определению, и не случайно контрклассика настаивала на невыразимости дао-пути в слове или символе8.

Правда, невыразимость не означает невозможности для человека пользоваться Силой себе во благо, в собственных человеческих, или почти сверхчеловеческих, как у мудрецов, целях. Человеку необходимо лишь держаться в рамках сотрудничества с природой, ассистируя демиургу и не пытаясь при этом выйти за пределы человеческого, очерченные самой Силой. Героико-магические усилия архаики, преобразующей хаос в космос, уничтожающей чрезмерный жар десяти солнц или чрезмерную сырость потопа, должны были остаться в далеком прошлом, в предании.

Империя нуждалась в адаптивном типе поведения, приспособлении к существующим условиям, рассматриваемым как данность, а не в адаптирующем, приспосабливающем среду к собственным нуждам или представлениям подданных. Человек был неотъемлемым элементом Системы, и знание принципа ее функционирования (фа) делало его достаточно могущественным. Но знание не должно было быть обращаемо на попытки изменения схемы, лежащей в основании мироустройства, а согласно этой схеме, вещи—только явленные во времени исполнители вечных ролей-партий, выстроенные Силой в гармонический ряд должного (дан). Будучи одной из таких вещей, человек не должен был стремиться выйти из этого гармонического ряда, нарушив границы отведенного ему небом-природой «коридора» (лэй)9. Выход (го) за грань дозволенного мог лишь сократить отпущенный человеку природой срок, привести к преж-



201 Знание предков

довременной, ненужной-гибели (яо) вместо нормально-долголетней жизни (шоу).

Тем более бессмысленными представлялись любые попытки превратить долголетие в бесконечность, и ничем, кроме человеческой глупости и невежества, провоцирующих непрекращающиеся усилия людей, направленные к достижению вечной жизни, авторы ЛШ объяснить такие устремления не решались. Впрочем, судя по всему, глупость или помутнение рассудка (хо) они считали наиболее обычным, если и не нормальным, состоянием сознания современников. Даже вопиющие факты не могли убедить этих людей в бесперспективности надежд на спасение от власти времени.
Желтый Предок/Хуанди был благороден—и умер. Яо и Шунь были благоразумны-мудры—и умерли. Мэн Бэнь был важен—и умер. Все люди умирают [ЛШ, 22,2].
Если уж умер Желтый Предок (которому позднейшая ремифологизированная натурфилософия приписывала, правда, совсем иную «кончину»)10, то надежд на вечную жизнь не может быть ни у кого. Казалось бы, это совершенно ясно: безначальность мира не означает безначальности каждой вещи в нем, следовательно, и конец ее предопределен в тот самый момент, когда в предбытийном «великом единстве» (тай и) слагается по неведомым законам проект—числа-шу, устанавливающие параметры будущей вещи, ее голос-цвет.

Возможно, совершив земной явленный отрезок Пути, вещи и возвращаются к Первоначальному, но доступ туда навсегда закрыт для человека, и наука не должна пытаться заглянуть за сцену бытия—ей надлежит довольствоваться реальным знанием, регистрацией фактов и измерением величин, но не строить гипотез относительно первопричин.

Человеческое знание ограниченно: «На расстоянии всего лишь в девять ли ухо уже ничего не слышит, находящегося по ту сторону занавеса или стены глаз не видит, и [все детали] дворца, [занимающего площадь] всего лишь в три му, ум человеческий [разом] охватить не в состоянии» [ЛШ, 17,3]. Если неизвестно, что происходит на земле—на крайнем востоке, юге, западе или севере,—то что говорить о местах более отдаленных?

И все же во времена авторов ЛШ всегдашний соблазн человеческого ума—стремление проникнуть в загадку бытия—был уже слишком велик: невозможно было, исходя из вполне реалистических выкладок самих же натурфилософов, не попытаться заглянуть туда, где по их же собственным словам, пространства-времени еще не существовало. И как знать, не существовало ли практического пути туда, откуда начиналась развертка явленного мира—к «вратам всего непостижимо-женственного»


202 V. Миф и обряд
(мяо) [150, с. 53]; Разве не говорилось, в книгах о возможности для овладевших дао-искусством вступить в эти

врата?


Человек высшего разума, сказал Изначальный Туман/Чжунь Ман, седлает луч и исчезает вместе со своим телом-формой. Это называется осветить безбрежное. Он достиг предела жизни, исчерпал до конца [свою] природу. Утратив тяготы всей тьмы дел, наслаждается радостью неба-земли-космоса, со Всей тьмой вещей возвращается к сущности-основе. Это и называется слиться с изначальным [гармоническим] эфиром [52, с. 194].

Перевод Л. Д. Позднеевой
Авторы ЛШ постарались всячески оградить себя от подозрений в наличии у них таких порывов и устремлений. Как и «настоящие мужи» классики, они явно не любили даже разговоров на темы, касающиеся того, что контрклассика называла беспредельным (уцюн)—даром творческого воображения, позволяющим отправиться по пути странствий, наполненных созерцанием невидимого, слушанием неслышимого, ощущением невыразимого в жесте. Все это было нереально, и авторы склонны были рассматривать рассуждения о путешествиях в просо-ночных состояниях и сообщения о различных экстатических видениях как свидетельство буйства фантазии, а может быть, и дефектности психики рассказчика.

Человеческий глаз устроен так, что он воспринимает некий вид... Но когда глаз закрыт-зажмурен, никакого [вида] в нем [объективно] не существует... Тому, у кого глаза закрыты, свет в глаза не попадает, поэтому он не может ничего видеть. Если же он, ничего не видя с зажмуренными глазами, говорит о каких-то видах, которые ему представляются, он, конечно же, в заблуждении... [ЛШ, 16,3].

Представления о нуминозном, жизни после смерти и явлениях душ предков, столь любимые народом, как раз и относились авторами ЛШ к разряду вещей, которые можно видеть только с закрытыми глазами, а потому, с их точки зрения, никакой ценности не имели. На редкость трезвые в своих суждениях о мироустройстве, авторы ЛШ, повторяя классическую максиму благородных «смотреть на смерть как на возвращение», понимали ее, конечно, метафорически. В общем, как и «настоящие мужи»-классики они скорее предпочитали говорить о гибели на поле брани, чем о том, что наступает для героя вслед за этим. Видимо, разговоры о происходящем в отмеченном знаком смерти (иньной-женской силы, отрицающей янное-мужское, жизнеутверждающее начало) потустороннем

царстве теней относились ими к числу занятий недоблестных11.

Со своей стороны, контрклассика, уделяя смерти большое, даже повышенное внимание, тоже склонна была рассматривать пассажи вроде приведенной выше речи Чжунь Мана, Изначаль-
203 Знание предков

ного Тумана, весьма схожего обликом и поведением с Изначальным Хаосом/Хуньдунем, как метафоры, никак не связанные с немедитативным человеческим опытом. Поэтому своих героев контрклассические авторы изображали, как правило, стойкими релятивистами, прекрасно сознающими абсурдность притязаний на особый статус такой вещи, как человек, никак не выделяемой из ряда вещей совершенно безразличными к его судьбе природными началами—этими гигантскими Челюстями, все пережевывающими и пережевывающими изрыгаемую ими же самими пищу и не способными или не желающими прожевать12. Символом этой бессмысленной мясорубки в «Чжуан-цзы» (которым его авторы, кстати говоря, пытаются восхищаться) можно считать самого «делателя вещей-явлений» (цзао хуа чжэ), абсолютно ничем не обязанного своим изделиям, равнодушного к их судьбе, и к тому же безличного, что делает любые обращения к нему полнейшей бессмыслицей.


Если ныне великий мастер-литейщик станет плавить металл, а тот забурлит и скажет: «Хочу стать мечом Мосе!», то великий литейщик, конечно, сочтет ею плохим металлом. Если же, к примеру, тот, кто был человеком, [после смерти] превращаясь [в нечто иное], станет твердить: «Хочу [снова] быть человеком! Хочу [снова] быть человеком!»—то «делатель вещей», конечно, сочтет его плохим человеком. Если уподобим теперь небо и землю огромному плавильному котлу, а «делателя вещей» — великому мастеру-литейщику, то на что бы мы не могли быть [им] употреблены? [Так что давайте], завершив [этот цикл], спокойно заснем, [чтобы затем] спокойно проснуться [в ином качестве] [52, с. 166].

Перевод Л. Д. Позднеевой
Впрочем, в широких рамках контрклассики, это был скорее

один из альтернативных подходов к проблеме. В этой же ветви традиции достаточно рано возникает представление о принципиальной возможности для такой вещи, как человек, посмертного существования в своей собственной форме. Основой для такого убеждения могло служить верное наблюдение одного из персонажей того же «Чжуан-цзы», Женщины Одинокой/Нюй Юй: «То, что убивает жизнь, [само] не умирает; то, что рождает жизнь, [само] не рождается на свет» [52, с. 164]. И хотя в древности существовали "сомнения в вечности мира, порожденного первоначальным усилием Хуньдуня/Паньгу [52, с. 50; 157, с. 23—24], сомнений в вечности-Силы, по всей вероятности, никто никогда не испытывал. Овладение этой Силой означало для человека обрести власть над жизнью и смертью.

Конечно, простая народная вера в жизнь после смерти должна была вызывать у натурфилософов противоречивые чувства. В предымперской «малой» религиозной традиции эта вера была выражена весьма отчетливо, что следует из оформления и инвентаря имперских могил [82, с. 24—25]. В более поздние времена окрашенная в натурфилософские цвета «большая» им-
204 V. Миф и обряд
перская религия локализует места пребывания, душ в ориентированных по странам света (а также направлениях «вверх— вниз») областях, достаточно удаленных от центра Поднебесной. Исходя из свидетельств имперских памятников, можно говорить о четырех основных местах обитания душ умерших—на востоке то были «острова бессмертных» (Пэнлай), на западе—как бы симметрично им расположенная горная область (Куньлунь), управляемая Хозяйкой Запада (Сиванму). Кроме того, имелась некая сфера обитания душ божеств-предков, располагавшаяся где-то «наверху», а также подземное обиталище душ в области Желтых Источников (Хуанцюань) [188, с. 120].

Однако авторы ЛШ не уделяют этим нуминозным местам практически никакого внимания. По-видимому, увлечения народными или алхимическими рецептами бессмертия казались им чем-то побочным, отвлекающим от дела. Созданный их воображением «идеальный муж» не желает даже смотреть в сторону подобных практиков, полагая, что их тайные, т. е. лежащие вне основного пути-дао, «занятия» (что выражалось термином се) не вносят ничего нового в действительную картину мира, а для самих адептов часто оборачиваются конфузом. Не случайно авторы ЛШ считают необходимым привести в качестве поучительного примера историю некоего Дань Бао, который, «пристрастившись к тайному знанию, ушел от пошлости мира и, покинув торжище жизни, перестал питаться нормальной пищей и одеваться в нормальное платье, [а потом] поселился среди лесов и горных круч, вознамерившись [во что бы то ни стало] уберечь свое естество» [ЛШ, 14,8]. Конец его был печален— его сожрал тигр. Вот почему авторы ЛШ, резонно полагая, что время, отпущенное человеку, небесконечно, настаивают на концентрации ума-воли на одном, главном занятии. Разумеется, в их. понимании, это дао-искусство правителя-демиурга.


Зима и лето не могут наступить одновременно, сорняк и культурное растение не сосуществуют...

У кого рога, у того нет верхних зубов.

Когда плоды обильны, ветви клонятся долу...

Чей ум отвлекается на постороннее, тот не преуспеет в главном [деле]:

таковы Постоянные Числа неба-природы...

Поэтому сын неба не занимается всем что ни на есть и не стремится достичь предела во всем—он не стяжатель...

Претендующее на всеохватность всегда отмечено лакунами, достигшее предела превращается в противоположность [искомому], наполненное до краев проливается...

Прежние ваны знали, что вещи не могут одновременно Преуспеть в двух делах, поэтому занимались важнейшим, старались в этом соответствовать, и на том успокаивались... [ЛШ, 24,5]


Несомненно, того же желали авторы ЛШ и своему герою. И потому их символу всего прекрасного глубоко чуждой оказалась сама идея использования дао-искусства ради приобретения
205 Знание предков

индивидуальной вечности. Провозглашенная авторами ЛШ высшая ценность бытия—жизнь, понимаемая как полная реализация предусмотренного для человека небом-природой, должна была вполне его удовлетворять.

Неудивительно, что герой авторов — оптимист, душе которого обычно неведомы сомнения. Особенно уверен он в собственной «правильности» в отношении проблем, касающихся нормы и патологии как в жизни вообще, так и в психике индивидов-современников в частности. При этом важнейшим критерием здравомыслия он считает способность сознавать ограниченность возможностей постижения действительности: «Если мир не воспринимается сознанием правильно, а воспринимающий [тем не менее] считает, что его восприятие [действительности] адекватно—это, конечно, глупость... Но если тот, чье сознание не воспринимает чего-либо, сам это сознает—государству не грозит опасность, правителю—погибель...» [ЛШ, 16,3].

Адекватность восприятия действительности выражается в достигаемых «правильным» умом практических результатах. Если человек получает чаемое, значит, его оценка действительности и самого себя верна. Поэтому правитель, владеющий этим методом познания действительности на уровне дао-искусства, не нуждается ни в особенно глубоких размышлениях, ни в каких-то специальных познаниях: его знание заключается в умении употреблять себе на пользу способности других, т. е. властвовать.


Владея дао-искусством властвовать, можно заставить: умных — думать, смелых — рваться в бой, красноречивых — произносить прекрасные речи. Возьмем коней: Бо Лэ в них разбирается; Цзао Фу их объезжает-тренирует;

достойный же властитель едет в запряженном экипаже, преодолевая в день по тысяче ли, не затрудняя себя ни отбором, ни объездкой, но пользуясь их результатами, потому что знает, как получить отличную упряжку [ЛШ, 25,4].


Истинность знания подтверждается практикой—качеством упряжки, ездой, которой наслаждается правитель. Все остальное не имеет значения, поскольку наиболее полным образом истина выражается в результате деятельности.

Это не означает, конечно, что такой художник-правитель свободен в выборе объектов и способов художества. Наоборот, он художник потому, что реализует единственно «правильный», прямоугольный (фан) метод подхода к действительности единственно возможным способом—служением общему благу (гун). Результирующая его «пути» объективно всегда представляет собой вектор действующих в обществе сил, выстраивающих его конкретные деяния вдоль силовых линий, отграничивающих антропомерное и антропоцентричное. Правитель не может стать «сумасшедшим художником»—Сила немедленно, или чуть поз-


206 V. Миф и обряд
же, дабы обозначить пределы возможного в назидание современникам и потомкам, избавится от сумасброда»: как вопиющей дисфункции.

Мудрец ЛШ в этом смысле—раб общественных связей, и не случайно исследователями отмечалось, что, будучи реализованной в полном объеме, программа авторов ЛШ лишала будущего императора даже призрака реальной власти над социумом. Он поистине мог бы только быть в качестве символической фигуры, всецело подчиненной породившим его социальным силам, но в действительности он не смог бы стать инициатором даже малейшего изменения в существующем «порядке вещей»:

авторы ЛШ, можно сказать, создали модель политической системы, исключающей любые проявления деятельности со стороны ее центральной фигуры [133, с. 191—204].

Весьма интересен в этом отношении фрагмент из ЛШ, показывающий, что данное обстоятельство авторами отчетливо сознавалось, как, впрочем, и опасность возможных попыток будущего императора выйти из-под контроля элиты, что в терминологии авторов и называлось своекорыстием (сы).


Некто из пришлых «гостей» спросил Цзицзы: «Каким образом можно было [заранее] определить, что Шунь окажется способным правителем?»

Цзицзы отвечал: «Яо отлично знал, каким образом устанавливается порядок в Поднебесной, и когда Шунь заговорил об этом, оказалось, что его [мнение на этот счет] совпало с собственными представлениями Яо, как совпадают две половинки разломленной верительной бирки. Из этого он заключил, что Шунь обладает соответствующими способностями».

[Тогда Цзицзы спросили]: «Ну хорошо, допустим, это он понял, но при помощи какого метода-дао можно было узнать, что он не употребит свои способности своекорыстно (сы)

Цзицзы ответил: «Тот, у кого есть способность управлять миром, конечно же, обладает и полным пониманием того, как устроены и для чего предназначены вещи. Следовательно, он может действовать только должным (дан), а не частным (сы) образом. Летом шубу не носят не потому, что жалеют шубу, а потому, что жарко. Зимой не обмахиваются веером не потому, что берегут веер,— просто и без него прохладно. Мудрец не служит своим частным интересам не потому, что у него их нет, а потому, что ему незачем тратить себя на пустяки. Разумность сдержанности в отношении своей персоны [с ее желаниями] настолько очевидна, что может остановить даже тех, у кого жадный ум. Что же говорить о мудреце?» [ЛШ, 25,3].


Иными словами, для мудреца заниматься реализацией каких-то личных целей в рамках Системы не только расточительно, как предполагает Цзицзы, или опасно, как намекают авторы ЛШ,—это глупо и излишне, поскольку его «личное» благо заранее встроено в благо «глобальное», и если даже самые алчные понимают, что есть опасный предел, за которым уже никакого блага может не быть в принципе, то прошедший натурфилософскую школу повелитель мира тем более поймет эту истину. .

«Знание предков», пребывающее в Минтане, Зале Света/Яс-


207 Знание предков

ности Ума, оказывается, так сказать, вполне ясным, но лишь относительно полным, так как, согласно предлагаемой авторами ЛШ гносеологии, истина известна заранее, и задача не может заключаться для кого бы то ни было в ее установлении. Задача состоит лишь в том, чтобы личными усилиями добиться совпадения краев собственной половины верительной бирки с краями той половины, которая находится в руках

мудреца.

Такая модель знания, разумеется, предполагает отсутствие

неясностей, и не случайно в таком важном вопросе, как соотношение разума и интуиции, авторы ЛШ в основном встают на сторону классики, не терпевшей разговоров о нуминозном 13. Их дао-искусство как раз и представляет собой символическое выражение описанного выше метода познания действительности, и в этом отношении оно в принципе не отличается от дао классики. Истина, выраженная в Постоянных Числах, в конечном счете вполне антропогенных, тем не менее должна была производить на подданных империи впечатление чего-то настолько непостижимо безусловного, что сомнений в статусе знающих эти Числа ни у кого не должно было возникать.

Натурфилософия, через отрицание всего нуминозного, возвращалась, таким образом, в лоно мифа о «знании предков» (шэньмин), превратившегося в их модели мира и знания о мире в дao-искусство правителя-демиурга. Вселенная, управляемая разумом божеств-предков, а возможно, и их волей, представала в символическом обличье Системы, управляемой фундаментальным принципом функционирования, представление о котором составлялось на основании наблюдений над проявлениями гармонического эфира, т. е., в сущности, над натуральными феноменами. Познание-овладение этим принципом теоретически делало мудреца-правителя космократором, что и подтверждалось новыми формами мифа о корреляции, якобы существующей между его силой-доблестью и ходом небесных светил14. На практике же мудрецы империи становились повелителями человечества, держателями неограниченной власти, эмблемой которой был Владеющи Поднебесной—Сын Неба.

Авторы ЛШ, провозгласившие примат «знания предков», т. е. собственной натурфилософской мифологии, перед всеми другими теоретически возможными видами знания, «примирили» в инкорпорирующей и тем самым аннигилирующей все крайние точки зрения, как им казалось универсальной, системе знания «нравственный закон» классики с «властью природы» контрклассики: их управляемая безличным и вездесущим космократором Система опиралась на Постоянные Числа, о которых вполне уверенно можно сказать, что они есть знание предков и порождение ума мудрецов.


Каталог: archive
archive -> Физкультура и спорт issn 2071-8950 Физкультура
archive -> Этика дискурса сформировалась в значительной степени под влиянием «прагматического поворота» и аналитической дискуссии в европейской философии XX века
archive -> Темы контрольных работ по курсу «история античной философии»
archive -> Лекции 4 часов, семинары 16 часов, сам работа часов, экзамен. Тема Парадигмы и концепции в философии науки
archive -> Бюллетень медицинских Интернет-конференций, 2017
archive -> Конференция «Ломоносов 2017» Секция «Психология современной семьи»
archive -> Первая глава «Виртуальность современного общества: история и современность» состоит из двух параграфов, в которых
archive -> В. И. Игнатьев, докт филос наук, профессор кафедры социологии Новоси- бирского государственного технического университета (нгту), А. Н. Степанова
archive -> На Ученом Совете философского факультета


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   ...   55


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница