Исследования по фольклору и мифологии востока



страница29/55
Дата11.03.2018
Размер4.67 Mb.
1   ...   25   26   27   28   29   30   31   32   ...   55
V. МИФ И ОБРЯД
Мы, возводя соборы космогонии, Не внешний в них отображаем мир, А только грани нашего незиаиья.

М. Волошин (1877—1932)
Натура и узор
Искусство, которым владели высшие, и то, что составляло силу низших, в модели авторов ЛШ дополняли друг друга. Конечно, гун-правитель как инициатор всякого движения в социуме и его неподвижный «центр» был ценнее любого из умельцев-подданных, превосходил свой аппарат уровнем постижения жизни и ее предназначения. Но на практике правители шагу не могли ступить без подчиненных: как ни важен для оркестра дирижер, ему необходимы исполнители с их инструментами и навыками, иначе музыка не прозвучит.
Положим, нужно изготовить колесницу. Без участия многих успеха не добиться. Государство же, как известно, куда сложнее повозки, так что строиться-поддерживаться оно может лишь при помощи многих умов... И [все же] лишь владеющий искусством-дао способен быть тем Единственным, который, не обладая никакими частными умениями-шу, заставляет все служить себе! [ЛШ, 17,2]
Противопоставление неподвижного управляющего центра деятельной периферии имеет принципиальное значение: кто бы ни заполнял места в «музыкальной системе» чинов, гармония достижима лишь при условии заполнения всех позиций и сохранения всех отношений внутри системы—динамического равновесия целого. Это равновесие и есть то единство, о котором постоянно говорят натурфилософы—и удерживается оно единой Силой, сохраняющей от распада все раздельнослитные вещи вселенной—Системы. Возникшая как напряжение первого усилия Хуньдуня/Паньгу, отделившего небо от земли. Сила сохраняется во всем существующем как внутренний закон каждой отдельной вещи-подсистемы. Нарушение этого закона означает

исчезновение самой вещи1.

Вещи, таким образом, существуют лишь до тех пор, пока на них действует эта, натурфилософами определенная как жизнетворная, сила (шендэ). Лежащая в основе любого наблю-

192 V. Миф и обряд
даемого процесса, она может, в зависимости от точки зрения философа, интерпретироваться как принадлежность божеств-предков, духов природы, демиурга-дао или шанди высокого неба. Натурфилософы предпочитали говорить о ней как о свойстве тонкой ци—гармонического эфира2.

Но как бы ни называлась эта сила, благодаря которой только и существует вселенная, с самых ранних времен человеку чрезвычайно соблазнительным представлялось ее познание, а поскольку знание и действие еще не противопоставлялись и под знанием понималось лишь что-то действенное, т. е. ведущее к каким-то практическим результатам, то основной целью направленного в эту сторону когнитивного процесса было овладение, присвоение силы демиурга человеком. Таков был гносис, или магия 3.

Каковы же были условия получения этого знания?

Архаика утверждала, что были времена, когда человек владел Силой наряду с предками-божествами, свободно передвигаясь между небом и землей. Но со времен Чуна и Ли «знание предков» стало недоступным непосредственно, получить его стало возможно, только поддерживая определенные ритуалистически оформленные отношения с нуминозным. Классика уже прямо говорила о непонятности самого смысла обряда, хотя и не отрицала важности познания этого смысла. Контрклассика настаивала на том, что ключ ко всему таинственному—в самом человеке, его «внутреннем» (нэй), как бы в индивидуальном ритуале4.

Авторы ЛШ оказались в сложном положении: необходимо было найти идеал, совмещающий в себе черты «магов» двух противоположных ветвей традиции—ученого, «благородного мужа» классики, и «мастера», «настоящего человека» контрклассики. Конечно, это были антиподы во всех отношениях, в эстетическом—в особенности.

Портрет классического мужа в общем отличался суровой простотой: основной, определяющей чертой героя была не умелость или доблесть, а человечность-жэнь, понимаемая не как сумма, а как произведение всех частных достоинств. При этом жэнь—не совокупность индивидуальных, личных добродетелей. Человечность классики—это предельная проявленность качеств человека как вещи, противопоставленной всем остальным живым, но неразумным вещам. Поэтому даже внешние характеристики героя классики должны ставить его как бы вне всего определяемого не сознанием, а чувственной природой. Княжич (цзюньцзы), или «благородный муж»—есть венец понимаемой таким образом человечности, представитель вида, в котором акцентированы черты, присущие только разряду (лэй) вещей, именуемому «человек» (жэнь лэй): великодушие, честность, прямота, отвращение ко всякой индивидуальной и социальной


193 Натура и узор

лжи и неправде, готовность жертвовать собой ради общего блага [42, с. 219; 20, с. 249].

Интересен в этом отношении облик цзюньцзы, нарисованный

в «Чжуан-цзы», где портретными характеристиками благородного наделен знаменитый разбойник Чжи, имя которого еще в древности стало нарицательным—символом разгула индивидуалистических страстей. То обстоятельство, что Чжи в полемических целях изображается здесь контрклассикой в виде классического мужа, в данном случае идеальный образ не искажает:

напротив, авторы «Чжуан-цзы» постарались особенно заострить положительные качества героя, к тому же вложив похвалу его достоинствам в уста такого авторитета, как Конфуций.
В Поднебесной существуют три [вида] добродетели-доблести (дэ). Если человек вырастает высокий, не встречает равного себе красотою, если, любуясь на него, радуются стар и мал, и благородный, и подлый, то он обладает высшей доблестью. Если человек своими познаниями объемлет небо и землю, способен красноречиво рассуждать, то он обладает средней доблестью. Если... отважен и решителен... то он обладает низшей добродетелью... Одной из этих трех доблестей достаточно, чтобы встать лицом к югу и назвать себя Единственным. Ныне [Вы], военачальник, обладаете всеми тремя [качествами] одновременно. Рост восемь чи и два цуня, от глаз и лица исходит блеск, губы — чистая киноварь, зубы — ровный перламутр раковин, голос, словно медный колокол а зоветесь — разбойник Чжи. Мне, ничтожному Цю, стыдно за вас... [52, с. 295].

Перевод Л. Д. Позднеевой
Небо украсило героя классики всеми необходимыми достоинствами: его внутренние качества сполна отражены в его внешности. Это как бы узор (вэнь) доблести (дэ), положенный на изначальное естество (чжи). Собственно, классика и не считала возможным отрывать одно от другого: благородный муж и выглядеть должен был соответствующим образом. Не случайно еще Цзыгун, ученик Конфуция, отвечая на вопрос о том, нужна ли вообще внешняя украшательность (вэнь) «настоящему мужу», коль скоро у него благородная натура (чжи), воскликнул:
Ах! То, что Вы говорите об. этом, обличает в Вас благородного мужа, но говорить об этом нельзя, потому что узор невозможно отделить от того, на ком узор, так же как и натуры не бывает [без выражения] в узоре. Ведь выделанная (лишенная [узорной] шерсти.- Г.Т.) кожа тигра или барса ничем не отличается от выделанной кожи барана или собаки [148, т. 1, «Лунь юй», с. 267].
И тем не менее подразумевавший необходимое соответствие внешней красоты героя его внутренним достоинствам идеал классики оказался бесспорным далеко не для всех, в предымперском обществе. С поразительной проницательностью контрклассика уловила в классической «человечности» нечто вполне противостоящее человечности подлинной. Дело в том, что для

194 V. Миф и обряд


контрклассики очевидной оказалась известная противоречивость идеализации якобы чисто человеческих качеств цзюньцзы: будучи слишком «человеческими», они для подавляющего большинства представителей человеческого рода оказывались попросту недостижимы. Было ясно, что для того, чтобы мог осуществиться идеал цзюньцзы с его доблестью-дэ, огромное большинство должно было самоопределиться в качестве мелких людишек (сяожэнь), занятых лишь погоней за выгодой (ли), не способных не только достичь хоть в чем-нибудь дао-уровня, но даже и иметь о нем понятие. Богатые и красивые, сильные и умные назывались и были в действительности таковыми как раз потому, что бесконечно возвышались над толпой 5.

Контрклассика, разумеется, попыталась создать героя противоположного классическому, и, поскольку древность мыслила конкретно во всех без исключения сферах, эстетический идеал авторов «Чжуан-цзы» оказался представленным знаменитой галереей уродов. Эти гротескные существа, жертвы беспощадной авторской фантазии в том, что касалось их внешних «достоинств», теми же авторами наделялись столь необычайными свойствами души-сердца, что их обаянию с трудом противилось не только простонародное окружение, но даже среда самих благородных. Один из таких героев, Горбун То/Айтай То, был так мерзок видом, что, по словам луского царя Ай-гуна, «пугал своим безобразием всю Поднебесную». Как ни странно, несмотря на это обстоятельство, «мужчины, которым доводилось с ним общаться... к нему привязывались... а девушки, увидя его, просили родителей: ,,Лучше отдайте ему в наложницы, чем другому в жены"» [52, с. 159]. Ай-гун, поручивший было ему должность ведающего закланием жертвенного скота, был потрясен тем, что Горбун соглашается с видимой неохотой. Еще сильнее он удивился, когда Горбун То покинул свой высокий пост, а заодно, как выразился луский гун, и его самого, Единственного. Но что поразило царя больше всего, так это то, что он, Единственный, «горевал, точно об умершем, как будто ни с кем другим... не мог разделить радости власти» [52, с. 159]. Отвечая на недоуменные вопросы царя, Конфуций, который в «Чжуан-цзы» является в основном проводником идей контрклассики, объясняет, что Горбун—человек целостных свойств (цай), естественный человек, «добродетель которого не проявляется внешним образом».


Веление судьбы, развитие событий, рождение и смерть, жизнь и утрату, удачу и поражение, богатство и бедность, добродетель и порок, хвалу и хулу, голод и жажду, холод и жару—такой человек [воспринимает] как смену дня и ночи. Ведь знание не способно управлять их началом. Поэтому он считает, что не стоит из-за них нарушать гармонию [внутри тебя], нельзя допускать [их] к себе в сердце. Предоставляет им гармонично обращаться... а сам
195 Натура и узор

подходит к другим нежно, как весна, и у тех, кто с ним общается, в сердце возникает это время года...

[Это как]... самое уравновешенно-спокойное в мире—поверхность воды. Подобно ей, он все хранит внутри, внешне [ничуть] не взволнуется. Доблесть-дэ—это ведь собственно и есть совершенство гармонии внутри себя самого. Его доблесть не внешне [насильственная] для других, поэтому все к нему и льнет [52, с. 160].

Перевод Л. Д. Позднеевой
Естественный человек, «мастер» контрклассики, благодаря своей кажущейся ущербности оказывается необходимо знакомым и с дао-искусством жизни. Его очевидная бесполезность для государства и людей знатных служит ему своего рода охранной грамотой, позволяющей избегать обычных тягот, налагаемых обществом на более полноценных членов. Это и помогает таким не только выжить, но даже достичь долголетия:
Подбородок Урода Шу/Чжили Шу касался пупка, плечи возвышались над макушкой, пучок волос на затылке торчал прямо в небеса. Внутренности теснились в верхней части тела, бедренные кости походили на ребра. Склоняясь над иглой или стиркой, он зарабатывал достаточно, чтобы набить брюхо; провеивая и очищая зерно, мог прокормить десять человек.

[Когда] призывали в войско, среди народа [без опаски] толкался этот калека; когда объявляли трудовую повинность, его, всегда больного, на работу не назначали. [Зато] когда производилась раздача немощным, он получал три чжуна зерна и десять вязанок хвороста [52, с. 155].



Перевод Л. Д. Позднеевой
Такое умение выживать, по-видимому, показалось авторам ЛШ достаточно привлекательным свойством вещей внешне негармоничных,—не случайно они поддерживают философские взгляды «Чжуан-цзы» по проблемам полезного и бесполезного, заимствуя из контрклассики наиболее яркие фрагменты, посвященные этой тематике [ЛШ, 14,8; 52, с. 232]. Однако не в состоянии они отказаться и от образа мужа, чей «рост восемь чи и два цуня», а «губы—чистая киноварь». В империи все должно было быть красиво, и главный ее герой, муж чести, несомненно обязан был обладать всеми мыслимыми достоинствами. Таков и есть, в сущности, идеальный герой авторов, в характеристике которого авторы ЛШ сосредоточивают внимание на таких внутренних качествах героя, по которым нетрудно представить и его внешность:
Он гибок и в то же время тверд, скромен, но внушителен. Вид у него бодро-веселый, [взгляд] открытый. Он внутренне сосредоточен. До мелочей не опускается, всей душой-волей [чжи] привержен великому. Он на вид не воинственен, но никому его не запугать. Прочно стоит на своем, настойчив в достижении цели. Отважен. Смел. Не позволяет себя оскорблять и порочить, смело встречает несчастье и идет туда, где трудно-опасно. Всегда верен должному (и), ни в чем от него не отступая. Даже когда становится лицом к югу и [начинает] называться [как ван] несчастным, не заносится и не выдает себя за что-то великое. С первого же дня, когда он начинает править народом, стремится привести к порядку-покорности всех среди четырех морей, берется

196 V. Миф и обряд


только за большие дела, ценит все по высшему счету и не гоняется за мелкими выгодами. Глаза и уши его бегут пошлости-банальности и с ним можно говорить [даже] о приведении к порядку всего мира-поколения (ши).

Богатства и знатности он не ищет, бедности и неизвестности не страшится. Проявляет силу характера, [но] высоко ценит и разумность. Стыдится пользоваться ловкостью (цзи), чтобы себя оберечь. У него широкая душа, щедрое сердце, и он снисходителен к проступкам других (высшее проявление человечности-жэнь.—Г. Т.), но в сердце своем очень строг к себе. Он не поддастся влиянию извне и никогда не станет делать ничего недостойного. Taк должен выглядеть [настоящий] государственный муж [ЛШ, 26,1].

Идеальный герой авторов ЛШ уравновешен и гармоничен, но в нем все же трудно обнаружить провозглашаемый автора-ми в теории идеал статики. Это, несомненно, человек действия, лидер, рожденный доминировать, вести за собой и побеждать. Он совершенно лишен пассивизма, характерного для «настоящего человека» контрклассики, который «спал без сновидений, просыпаясь, не печалился, вкушая пищу, не наслаждался... не ведал любви к жизни, не ведал страха перед смертью... входя в жизнь, не радовался, уходя из жизни, не противился, равнодушно приходил и равнодушно возвращался—и только» [52, с. 162].

Этот персонаж тоже уравновешен и гармоничен, но он лишен волевой напряженности (чжи), готовности к действию, которая так и сквозит в каждой черте героя ЛШ—мужа империи. «Настоящий человек», по «Чжуан-цзы», «справедлив и беспристрастен», но ему «как будто чего-то не хватало, хотя он и не стремился это взять [силой], он любил одиночество, хотя и не настаивал на его соблюдении... улыбался... как будто от радости, но двигался лишь по принуждению» [52, с. 162].

Героя современности, созданного авторами ЛШ, принуждать не надо, он и сам готов действовать и побуждать к действию других. Его движение активно, он не столько стремится быть орудием в руках неба-природы, сколько готов видеть орудие в них самих.
Быть глубоким, но не обширным, держаться одного дела — исправления [своей] природы—вот радость!.. Человек не может быть всеобъемлющим и [должен] направлять усилия на то, чтобы достичь совершенства в одном; когда достигнет—даже варвары-фаны [четырех сторон света] придут к умиротворению... Это—[как бы] отмеченность природой-небом (тяньфу), когда неорганизованное вначале становится [вдруг] организованным [ЛШ, 17,5].
«Отмеченность» нового героя, «знак полноты свойств»— совсем не те, что у также по-своему отмеченных героев контрклассики. Их знание вело к слиянию с природой-небом, даже растворению в них (тун). Новый герой стремится поставить небо себе на службу, почти открыто заявляя об этом. Его «магия» (фан, фа, или шу) совсем другого толка, и поэтому он вполне очевидно не нуждается в помощи необыкновенных лю-
197 Натура и узор

дей. Он сам способен справиться со своими проблемами. К тому же сосредоточенность на практических, конкретных задачах по сути делает его антиподом созерцателей «Чжуан-цзы», решительно настроенных против всяческих преобразований природы. Хаос/Хунмэн, аналог Хуньдуня, прогуливающийся здесь, «подпрыгивая по-птичьи и похлопывая себя по бедрам», прямо указывает на виновников распада природных связей—это как раз деятели, а не созерцатели.


В том, что основание природы расшатывается, характер [всех] вещей извращается, изначальная природа остается незавершенной, стада разбегаются, птицы поют по ночам, засуха сжигает деревья и травы, беды настигают даже пресмыкающихся и насекомых, вина тех, кто наводит порядки среди людей [52, с. 185].

Перевод Л. Д. Позднеевой
Нет сомнения в том, что герой ЛШ легко справится с такими бедствиями, что изначальная природа у него незавершенной не останется, птицы по ночам петь не будут, а беды не распространятся на пресмыкающихся. Однако это не означает, что ему понадобится чья-либо помощь.

Поэтому необыкновенные помощники в ЛШ отходят на второй план, хотя и сохраняются в окружении правителей и героев, скорее всего, с дидактическими целями6. Такова история урода по имени Ласковый Тихоня/Дунься Чоуми, давая портрет которого авторы, по-видимому, решили затмить «Чжуан-цзы». По их описанию, у этого уроженца царства Чэнь «лоб был [квадратный], как молот, [из-за] выдающихся в стороны висков, лицо—черно, словно намазанное смолой, рачьи глаза висели по сторонам носа, руки были [непропорционально] длинны, ноги скрючены». Тем не менее чэньскому правителю он так понравился, что тот поручил ему управление и страной, и домом, и когда нужно было послать кого-то на съезд чжухоу (сам чэньский хоу был болен) ко двору правителя царства, то послали Тихоню. Дело, однако, приняло неожиданный оборот:


Чуский царь, услыхав [необычное] имя [приезжего], захотел его видеть. А когда гость вошел, оказалось, что не только его внешность неприглядна, но и речь чрезвычайно неприятна на слух. Чуский ван вознегодовал, собрал [совет] и произнес речь [такого содержания]: «Если чэньский хоу не сознавал, что такого человека нельзя [делать] послом, то это неразумие. Если же он это сознавал и все-таки послал его, то это наглость. Неразумие ли это или наглость, все равно [он] заслуживает кары». Он поднял войска, три месяца осаждал область Чэнь и в конце концов ее уничтожил [ЛШ, 14,7].
Верные основополагающему принципу уместности-своевременности, авторы ЛШ и здесь постарались найти срединный путь между утверждениями классики и заявлениями ее противников. Уродство необязательно указывает на дурные человеческие качества и может быть приемлемым в определенной сфере.
198 V. Миф и обряд
Оно терпимо для домашнего, так сказать, употребления. Однако слишком большая оригинальность есть нечто существенно выходящее за зону срединности, гунности, поэтому в общественных, тем более специфических, таких, как риторика-дипломатия, сферах, подобные вещи недопустимы. Они должны быть убраны с поверхности жизни, поскольку «плохо, если в царстве будет некрасиво»,—но только с поверхности.

Верно, что империя нуждается в красивой среде, которую не должны портить отдельные темные пятна, но верно и то, что нет человека без недостатка, что даже в куске яшмы, длиной с ладонь, всегда сыщется пятнышко, а в куске дерева, длиной в один цунь,—сучочек. Так что, как говорят авторы, «если с [плотницким] отвесом искать в лесу [абсолютно] прямое дерево, дворец никогда не будет построен» [ЛШ, 19,1].

Кроме того, полное устранение Ласкового Тихони неприемлемо для авторов ЛШ и по другой причине. Невзирая на разительный внешний контраст с центральным героем их эстетической системы, Тихоня—тоже порождение гармонического эфира, знак границы, за которой начинается мир чудовищ, с точки зрения прямоугольно-симметричного (фан) мира человека. Урод—символ выхода за зону центрально-гунного, т. е. антропомерного, и в этом смысле он—важный и поучительный элемент Системы. В нем с особой наглядностью проявляется антропоцентричный императив Силы, запрещающий выход за пределы средних значений.

Поэтому калеки остаются в империи на заднем плане, невидимые за красивым фасадом. Все эти негармоничные—юродивые, безумцы и чудаки,—отождествлявшиеся всегда и всюду с нуминозным, именно в силу этого обстоятельства авторам ЛШ кажутся как бы го-излишеством. Они непрямоугольны-несимметричны и «неправильны» и потому едва ли могут быть добрыми (шань). Правда, это не означает, что любимый герой авторов ЛШ должен смотреть на таких свысока. Напротив, ему надлежит, украшая себя всевозможной скромностью, держаться как можно более естественно. Он должен быть органичен.


У заурядного человека нет внимания к прямоугольному—соответствия внешнего внутреннему. Он думает только о том, как он выглядит в глазах Других, поэтому у него много приемов поведения (гу), но нет доброго сердца-души. Такой не заботится об общезначимом, не способен на подвиг: он любит получать и ненавидит отдавать. Поэтому даже если у такого большое царство, настоящим ваном ему не стать и беда придет скоро.

У настоящего мужа внешность чистотой-красотой подобна яшме с Колокол-горы/Чжуншань, его видно издалека, как дерево, стоящее на вершине холма. Такой предусмотрителен и с [должным] вниманием относится к поучениям [высших]. Он не смеет быть довольным-самоуспокоенным и всегда усерден-старателен; успех у него или неуспех, виду он не показывает, оставаясь в сердце своем простым и безыскусственным, как некрашеный шелк и необработанная древесина (су-пу) [ЛШ, 26,1].


199 Знание предков

Авторы ЛШ находят, наконец, свойство, могущее объединить идеал мужей классики с настоящими людьми из «Чжуан-цзы»—качество изначальной природной простоты-безыскусственности (су-пу): природное качество материала (чжи) оказывается все же ценнее и первичнее узора, наносимого на него культурой (вэнь)7. Но последняя тоже важна: без нее невозможно представить себе упорядоченный, структурированный и потому прекрасный мир—космос, проявленный в хаосе силой нового демиурга.



Каталог: archive
archive -> Физкультура и спорт issn 2071-8950 Физкультура
archive -> Этика дискурса сформировалась в значительной степени под влиянием «прагматического поворота» и аналитической дискуссии в европейской философии XX века
archive -> Темы контрольных работ по курсу «история античной философии»
archive -> Лекции 4 часов, семинары 16 часов, сам работа часов, экзамен. Тема Парадигмы и концепции в философии науки
archive -> Бюллетень медицинских Интернет-конференций, 2017
archive -> Конференция «Ломоносов 2017» Секция «Психология современной семьи»
archive -> Первая глава «Виртуальность современного общества: история и современность» состоит из двух параграфов, в которых
archive -> В. И. Игнатьев, докт филос наук, профессор кафедры социологии Новоси- бирского государственного технического университета (нгту), А. Н. Степанова
archive -> На Ученом Совете философского факультета


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   25   26   27   28   29   30   31   32   ...   55


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница