Исследования по фольклору и мифологии востока



страница25/55
Дата11.03.2018
Размер4.67 Mb.
1   ...   21   22   23   24   25   26   27   28   ...   55
Перевод Л. Д. Позднеееой
Разумеется, такой выход за пределы социально обусловленного не мог показаться авторам ЛШ приемлемым. Натурфилософы искали мастеру место в обществе, а не только в природе, как бы сам он ни стремился к обратному. Поэтому художников
154 IV. Искусство и мастерство
и умельцев авторы ЛШ помещают на достаточно почетные места в социуме, хотя подчеркивают при этом их подчиненность целому—их искусство важно не само по себе, но как вклад в общий процесс гармонизации Поднебесной. Понятно, что в этом контексте мастера оказываются подмастерьями главного художника—демиурга-дао—не непосредственно, а при посредничестве демиурга-человека, мудреца-правителя. Именно он—главное лицо в любом оформленном действе-ритуале, будь то общезначимый, официальный обряд, или частная деятельность мецената. Мастеру же отводится роль орудия, инструмента (ци), весьма полезного и нужного, однако лишенного самостоятельной ценности. Смысл его искусство приобретает лишь в качестве элемента благоприятного окружения, ни о каких же экстатических выходах в «беспредельное», столь ценившихся защитниками контрклассики, натурфилософы не желали и слышать.
Возьмем, к примеру, прием гостей — [гости] пьют вино и внимают музыке, любуются танцовщиками, слушают игру на флейтах и цитрах, но на следующий день благодарят не тех, кто [непосредственно] доставлял им удовольствие, а хозяина дома, который все это для них устроил... Или пример из области архитектуры: стараются нанимать умелых мастеров-плотников. А почему? Потому что известно: «Если плотник неумел, то и дворец некрасив».

Известно, что даже умелому плотнику при постройке не сделать [идеального] круга без циркуля, [прямого] угла — без угольника, не добиться [строгой] вертикальности и горизонтальности без отвеса и уровня. Но когда работа закончена, [плотник] уже не вспоминает о таких вещах, как циркуль, угольник и отбивной шнур — наградят [не их], а мастера за умение. Глядя же на готовый дворец, никто [уже] не вспоминает и об умелом плотнике; все [восхищенно] говорят: «Великолепно-красота! Это дворец—такого-то правителя или такого-то вана» [ЛШ, 25,4].


Авторы ЛШ тут же замечают, что аналогия используется ими в основном для наставления правителей-властителей: «Государство—важная вещь, и если оно будет плохо выглядеть, это страшнее, чем [уродств] одного-единственного дворца» [ЛШ, 25,4]. Поэтому правителю необходим поиск художников, подобных мастерам-плотникам, и в сфере социального зодчества, но относиться он при этом должен к ним именно так, как заказчик относится к подрядчику, а подрядчик—к своему инструменту. Все эти мастера (цзы.), становящиеся учеными (ши) в гражданской или военной сфере благодаря правителю, не более чем его органы (гуань), манипуляторы и сенсоры, с помощью которых он чувствует состояние объекта манипуляции— Поднебесной, нуминозного предмета (шэнь ци)—и корректирует свое поведение в зависимости от предвидимого перехода Системы в следующее состояние. Его науку составляет каталогизация этих состояний, а искусство—предвидение перехода и способность действовать сообразно моменту (инь ши). Это искусство-дао принадлежит только ему, Единственному, искусства же прочих, занимающихся циркулями и угольниками,—всег-
155 «Умелые»

да лишь шу-действие, основанное на единстве расчета и волевого импульса, превратившееся с практикой в зрелое умение19.

Однако такое распределение ролей вовсе не означает, что правитель должен быть во всем более умелым, чем его подданные. Напротив, он вынужден пользоваться их частными умениями именно потому, что у него самого их нет. Как генератор первоимпульса, активизирующего действия других, сам он скрыт, подобно дао-демиургу, единственному действительному или первично-фундаментальному генератору образов-прототипов в недрах явленного, на границе с неявленным, и эта его укорененность, способность быть как бы ниже всех явлений, делает его подобным и конгениальным дао. У него даже нет собственного лица, собственной формы-тела, настолько он стремится быть увэйным—непроявленным. Люди должны только знать о том, что он есть, но видеть лишь проявления его воли, его доблести-дэ, а не его самого20. Правитель-демиург безличен, но абсолютно авторитарен. Он подобен мифу—некоей обязательной программе действий, автор которой неизвестен, отчего сами действия представляются тем более важными и священными.

Поэтому человечность-жэнь, которая составляет главный предмет образования княжичем-цзюньцзы самого себя, противопоставлена науке-натренированности или науке-многознанию (шу-шу), как общее частному, причем общее-целое мыслится как бесконечно превосходящее простую сумму частей. Общее искусство-дао высшего, властителя или мастера, кажется умелым (шу) низшим, подданным и подмастерьям, владеющим лишь частными искусствами, чем-то непостижимо-нуминозным (шэнь). Но в действительности, согласно натурфилософам, это высшее искусство—также лишь следствие высокой натренированности, предельной концентрации воли и не имеет отношения к какой-либо магии.


Как передают, Кун Цзы/Конфуций и Мо Ди/Мо-цзы целыми днями распевали вслух свои песни и записи и упражнялись в своих частных искусствах, [поэтому] по ночам они и видели во сне Вэнь-вана и Чжоу-гуна и обращались к ним за советом. [Когда] достигается такая предельно тончайшая (цзин) концентрация воли, чго только не добьешься, в чем только не преуспеешь. Поэтому иногда и говорится: кто точен и аккуратен, с тем говорят нуминозные (шэнь) божества-предки. [На .самом же деле] это—не сообщения божеств-предков, а просто высокое усердие и прилежание [ЛШ, 24,5].
Этот уровень концентрации воли доступен, конечно, только поистине доблестным мужам. Поэтому такое искусство—удел;

немногих. Низшие же ступени искусств сравнительно просты. не требуют сверхконцентрации и поэтому на них останавливаются многие. Они же составляют и главную массу ценителей искусства, которым доступно самое незамысловатое, массовое. Высокие уровни ими не воспринимаются, поскольку, согласно


156 IV. Искусство и мастерство
принципу космического резонанса (гань-ин), они могут «откликаться» лишь в диапазоне частот, способном преодолеть их порог восприятия. Высокое недоступно простому человеку, поэтому не имеет смысла ни говорить с таким на подобные темы, ни даже демонстрировать ему образцы настоящего искусства-— все равно оно останется непонятым.
Был некогда среди «гостей»-бинькэ человек, который явился к царю Юе, чтобы продемонстрировать ему свое искусство игры на двойной флейте. Ноты юй, цзюе, гун, чжи и шин звучали в его исполнении без малейшей ошибки, но юескому царю его искусство не понравилось, так как он любил-понимал только [простые] деревенские напевы и лишь ими мог наслаждаться [ЛШ, 14,7].
«То же самое бывает и с речами о дао»,— замечают авторы ЛШ. По этой причине правители часто попадают впросак и становятся жертвами искусных болтунов, чьи речи не содержат истины. «Тот, кто хочет внимать музыке, должен разбираться хотя бы в пяти нотах. Но среди людей очень мало таких, кто разбирался бы в пяти нотах, поэтому, когда ищут умелых среди музыкантов, руководствуются [чаще] собственными вкусами» [ЛШ, 14,7]. Высокие ступени достигаются только после прохождения низших, но чаще они не достигаются. Высшей же Ступенью, искусством искусств, для авторов ЛШ остается искусство-дао государственного управления, выражающееся в мелосе правителя, его музыке-ритуале. Дело это государственное, поэтому и готовят к нему централизованно, организуя обучение ритуальной музыке непосредственно при дворе правителя, во дворце, в центре.

Видимо, эта централизация коррелятивно воспринималась как нечто способное придать центральность-гунносгь и самой музыке. Имперская религия, сформировавшаяся в основных чертах уже в предымперии, зиждилась на принципе единства, императиве центра. Центральность-гунность пятитоновой ритуальной музыки была призвана символизировать ее общечеловечность (жэнь), поскольку центральное положение таинственного, неявленного тона гун, воплощающегося поочередно в пяти или двенадцати явленных тонах, но всегда остающегося в пределах определенного интервала, скажем, квинты, и как бы содержащего в себе все остальные тоны, им порождаемые, символизировало и антропомерность музыки, человечность ее масштаба.

Вопреки «свирели Вселенной», пятитоновая музыка теоретически представляла темперированный звукоряд, что предполагало ее приспособительность к человеческому восприятию, тяготение к диапазону частот, воспринимаемых человеческим ухом. Глубинный смысл человечности раскрывался в невозможности для тона гун оказаться за границами «человеческого» интервала, центральной полосы или зоны, в пределах которой
157 «Умелые»

«звуки срединного положения» не могли, даже теоретически, быть звуками-ориентирами для построения гипотетических звукорядов, превосходящих возможности человеческого восприятия. Космическая гармония, музыка вселенной, получившая в натурфилософии количественную интерпретацию (так, трубка-камертон тона гун трактовалась как имеющая вполне определенные параметры: длину или объем), оказывалась, таким образом, антропоцентричной и социоцентричной, что и обосновывало возможность ее трансформирующего воздействия на человека и общество. Естественно поэтому было хранить и воспроизводить такую музыку также в центре, во дворце-храме или Зале знания предков/Минтане.

Зал знания предков не имел четко определенной формы, но наиболее распространенные реконструкции неизменно представляли его в плане прямоугольным. Наиболее развитой схемой Минтана, по-видимому, можно считать план, реконструируемый на основании описания ЛШ и представляющий собой вписанный в круг магический крест «хэту». Однако и здесь, наряду с символизирующим небо кругом, в центре—прямоугольник (фан), символ земли и всего человеческого.

Область человеческого, в отличие от природно-округлого, символизировалась прямоугольностью и в архаике, и в классике, и в империи в плане могилы, крепости-города, царства. Сам знак, обозначающий царство (го), прямоуголен, как прямоуголен обнесенный крепостной стеной центр древнекитайского царства—город. Прямоуголен и центр града—дворцовый комплекс и его центр—храм предков, в империи—Минтан, центром которого, в свою очередь, было центральное прямоугольное помещение Тайши Храма предков/Таймяо. Именно в это помещение входил, обозначая ритуалом наступление времени «земли-центра», правитель, сын неба, в последнюю луну лета—в «центре» года, пространства и времени. Этот пункт символически обозначал покой, неподвижность, сверхравновесие, или Великий Предел—тот абстрагируемый в непрерывном течении времени момент, когда мир замирал перед новым переходом, вступлением в новую, по натурфилософской пятичленной хронософии, фазу времени - новый сезон.

Как и гун, этот таинственный «центр» содержал в себе потенцию всех сторон, но не был ни одной из них, и именно поэтому обладал высшей гармонической согласованностью, статикой увэй, свойством демиурга-дао. Он содержал в себе потенцию гармонии, способность одновременно быть везде и нигде, граничащую со свойствами небытия, первоначального. Все явленное было ограниченным, будь то звук, цвет или вкус, только гун-протозвук или свет-протоцвет, сверхъянное состояние ци не имели определения, были невыразимы и невоспринимаемы. У этого сверхобраза не было свойств, он не мог быть выше или
158 IV. Искусство и мастерство
ниже, слева или справа, сначала или потом, поскольку предшествовал всем этим качествам, содержа или, как предпочитали "говорить древние, тая их в себе. Его цельность трансформировалась во множество раздельнослитностей, все существующее, но сам он оставался ниже всякой вещи, на доонтологическом уровне бытия, в неявленности, непроявленности. Он был безвкусен, но содержал все оттенки вкуса, бесцветен, но содержал все цвета, беззвучен, но таил все звуки. Совершенно бескачественный, он был только тем, чем был — Центром. Контрклассика поэтому отождествляла его с пустотой, оставляя позицию правителя-властителя принципиально вакантной. Классика по-мещала в центр космоса сына неба.

Натурфилософы и авторы ЛШ следовали в основном архаике и классике, реинтерпретируя их в терминах космического гомеостаза. Поэтому в их схеме «центр» занят, хотя обосновывается это вполне прагматическими соображениями:


В древности те, кто приобрел власть [над миром], избрали центр Поднебесной для того, чтобы заложить стольный град, центр града — чтобы заложить дворец, центр дворца — чтобы заложить храм предков. Участок земли Поднебесной со стороной квадрата в тысячу ли считался царством-градом, ибо именно такие размеры позволяли достигнуть максимального порядка и исполнения закона [ЛШ, 17,6].

с Центральные царства, давшие современное название Китаю—Чжунго, тоже представлялись авторам ЛШ квадратом со стороной всего лишь в три тысячи ли—это были цивилизованные государства, где носили шапки и пояса, где можно было путешествовать в лодке или на повозке без помощи переводчиков-толмачей северных и западных наречий. За пределами этой общности лежали земли, населенные варварами, которых еще не коснулось влияние упорядоченности—космоса.

Эти народы находились пока в древне-хаотическом состоянии, их общества были лишены человеческого порядка, прямоугольности, хотя архаика и именовала их фанами, заранее включая в орбиту цивилизации (вэнь) [37, с. 269].

Причиной этого бесструктурного бытования, отсутствия постоянных социальных институтов, приличествующих человеческому обществу, ритуала-музыки и даже представлений о них авторы ЛШ не преминули заметить, что жуны, например, поднятия не имеют о пятитоновой музыке [ЛШ, 24,1]), традиция называла отсутствие правителя, следовательно, и «центра», который способен был бы организовать хаос в космос. Рука демиурга еще не коснулась этих мест. Впрочем, в древности в

таком же состоянии пребывали и ныне цивилизованные горожане:
В глубокой древности было время, когда еще не было правителей, тогда люди.жили вместе, действовали группами, [где] знали мать, но не знали отца,
159 "yмелые»
[поэтому] не существовало различия между родственниками по отцовской и материнской линиям, старшими и младшими братьями, супругами и супругами, мужчинами и женщинами [в обращении], не было еще нравственного закона (и) и ритуала — как ступить вперед, как дать дорогу, не было верхней и нижней одежды, [по которым можно было бы судить о человеке], особых сапог и поясов, знаков богатства-украшений и стремления сделать все это комфортным-удобным; не было утвари, механизмов лодок и повозок, городских стен и валов, рвов и насыпей...—таковы были несчастья от неимения

правителя...



[Поэтому, хотя] со времени самых первых поколений людей в Поднебесной было множество погибших царств, сам по себе цзюнь-принцип [правительства] никогда не отменялся, ибо он—благо для Поднебесной. Именно по этой причине [некогда] отказались от положения, при котором нет правительства, и ввели принцип-функцию-дао правителя [ЛШ, 20,1].
Именно отсутствие правителя, по ЛШ, ведет к подавлению сильными слабых, более того, к такому положению, когда «пользуются уважением грубость и насилие», «не различают дня и ночи» в отношениях между полами, а война всех против всех не прекращается, пока «не уничтожат всех себе подобных». Пагубность внутривидовой борьбы в свое время и подвигла мудрецов на то, чтобы учредить функцию гуна-правителя, лишенного, подобно небу-природе, каких бы то ни было корыстных мотивов и потому способного «служить к выгоде каждого и сообразно [их выгоде] классифицировать вещи» [ЛШ, 20,1]. Неклассифицированные, т. е. «непрямоугольные», отношения,— когда народ «все равно что яки-олени, птицы-звери»,—приводят к господству молодых над старыми, смелых над робкими. Нет авторитетного центра, способного встать над этими естественными оппозициями и тем самым объединить людей. А без такого объединения усилий у людей не остается преимуществ перед зверями и птицами, они во всем проигрывают этим противникам, лучше вооруженным и приспособленным.
Люди по природе таковы, что их когти и зубы не могут быть достаточным [оружием] для самозащиты, а их кости и мышцы не так плотны, чтобы защитить от жары и холода... И хотя все это так, человек подчиняет [себе] все существующее, управляет птицами и зверями, одевается в [их] кожи и шкуры, И ни холод, ни жара, ни влага, ни сушь ему не страшны... То, что люди способны организовываться, происходит оттого, что они способно обмениваться услугами к взаимной выгоде. Возможность такой выгоды проистекает из множественности [способностей], но чтобы стало реальным использование этих множественных выгод-способностей, [должен быть] учрежден путь правителя (искусство-дао правления.- Г. Т.) Только после установления пути правителя возможно рациональное использование ресурсов многих, и люди становятся вооруженными против любых неожиданностей [ЛШ, 20,1].
Только учреждение принципа правительства выделяет человеческое общество, социум, из царства природы, позволяет раскрыться специфическим умениям и навыкам человека, его искусности и умелости. Дао правителя, придающее смысл и цель всей человеческой деятельности, практической и теоретической, есть начало организующее; гармонизирующее труд и
160 IV. Искусство и мастерство
быт, ритуализирующее и параметризирующее бытие, без этого остающееся бесцельным, если вообще возможным. Народу-населению недоступно понимание сути дао-искусства, с ним, как говорят авторы ЛШ, имеет смысл лишь «радоваться достижениям», уже сделанному, но не имеет смысла говорить о необходимости и своевременности тех или иных свершений. Народ всегда остается большим ребенком, неспособным к сознательной деятельности, кроме того, он крайне консервативен по природе [ЛШ, 16,5]. Инициатива принадлежит всегда одному— правителю, прочие же могут совершенствоваться лишь в исполнении его воли и в частностях превосходить сына неба. Основная функция передаточной среды, существующей между гуном-правителем и народом-массой, его аппарата—воспитательная, поэтому умелость чиновников оценивается по их способности. внушить народу моральное сознание или, в крайнем случае, использовать естественное, заложенное в чувственной природе людей, стремление к избежанию вреда и получению выгоды. Последнее обстоятельство используется к всеобщей пользе благодаря возможности применения наград и наказаний.
Без воспитанного морального сознания (и) нечего и думать, что некто пойдет [за правителя] на смерть. Без воспитанного сознания [важности] наград и наказаний никого никуда не пошлешь и никому ничего не поручишь — без этих вещей нет возможности управлять народом... В то же время не бывает универсального способа-рецепта управления народом, как не бывает универсальных причин, препятствующих использованию народа [на службе]. Возможность этого дает лишь овладение принципом-дао его функционирования [ЛШ, 19,4].
Народ как система тоже имеет свои состояния, и только умелое предвидение причин переходов этой системы: от порядка—к смуте, от верности—к измене,—дает возможность воздействовать на массу в желательном направлении. Здесь нет рецепта на все случаи жизни, но в основе умелого управления народными эмоциями и действиями лежит знание «народного сердца» и доведенное до совершенства манипулирование стимулами, заставляющими народ идти против собственной чувственной природы (всегда склонной к лени и пороку), причем так, что сам народ этого не сознает. При высокой умелости возможно даже использование чужого или враждебного народа, как, например, это имело место в архаике, когда Тан и У сумели приспособить к своим нуждам народы Ся и Шан (соответственно) [ЛШ, 19,4].

Поскольку же, как известно, «меч сам собою не рубит [на поле боя], а колесница сама собой не управляет», умение заставить народ служить себе относится к разряду жизненно важных для существования или гибели государства. Поэтому важнейшим критерием при оценке способностей «гостей»-бинькэ служила их умелость в обращении с народными массами.


161 «Умелые»

Особенно этим славились последователи Гуань Чжуна и Шан Яна, заложившие основы древнекитайской науки о человеческом поведении21. Авторы ЛШ испытали сильнейшее воздействие этих идей, что вполне естественно, так как рационализм и, до известной степени, разрыв с классикой на этой почве, равно как и относительное равнодушие к темам, выходящим за рамки государственной проблематики, помещали шанъяновцев в промежуточное (по крайней мере по вопросам государства и права) между классикой и контрклассикой положение. Именно их нейтральность в отношении традиционных ценностей оказалась привлекательной для натурфилософов и авторов ЛШ, получивших в готовом виде легко интерпретируемое в терминах ци-состояний общества (народного сердца) учение о власти.


Гуань Чжун и Шан Ян умели приспособить себе на службу народы Ци и Цинь, поскольку нашли средства, с помощью которых ставят на службу. То, что народ служит, имеет определенные причины, и кто овладел этими стимулами-причинами, для того в обращении с народом [как орудием] нет ничего невозможного. В употреблении народа [подобном управлению неводом] есть подбора и есть вожак — потянешь за подбору, все ячейки [невода] вытянутся, потянешь за вожак — они раскроются.

Что же служит вожаком и подборой для народа? Желание и отвращение. Что побуждает желать или отвращаться? Похоть и страх. Стремятся к славе и выгоде, отвращаются от позора и ущерба [для тела]. Поэтому позор и ущерб [для тела] — то, что придает действенность наказаниям, а слава и выгода—то, что делает действенными награды. А когда награды-наказания действенны, нет ничего, чего невозможно было бы [с их помощью] добиться от народа [ЛШ, 19,4].


Конечно же, все эти мелкие умения, награды-наказания, используемые для манипулирования поведением подданных,—орудие слабых правителей, признак упадка. Авторы ЛШ понимали, что подлинная власть элиты должна основываться на эстетическом начале—красоте ритуала (шань) и восхищении (мэй) народа силой-доблестью героя-властителя. Но, будучи реалистами, они не отказывались и от более прозаических средств воздействия на народное сознание, памятуя, что «если разумный правитель и честный подданный не умеют направить глупых и наставить простых, слава не увенчает их потомков, и они не оставят будущим поколениям в наследие ничего великого» [ЛШ, 16,5]22.

Элита и массы


«Простые средства» воздействия на народное сознание были необходимы, с точки зрения авторов ЛШ, прежде всего потому, что более тонкие «аргументы» были народу непонятны: «Если бы народ [сам] понимал, что можно, что нельзя, мудрецам нечем было бы заняться» [ЛШ, 16,5]23. Более того, авторам ЛШ
162 IV. Искусство и мастерство
было хорошо известно, что, казалось бы, вполне прогрессивные мероприятия правительства часто вызывают необъяснимое, с точки зрения рационально мыслящей элиты, сопротивление толпы, способное загубить большое дело, нужное самому народу. Народ вообще чрезвычайно трудно убедить принять что-то новое уже потому, что оно—новое, а народное сердце привержено только к привычно-безопасному и хорошо проверенному практикой:
Когда были изобретены лодка и повозка, потребовалось целых три поколения, чтобы их перестали страшиться. Что-либо хорошее провести в жизнь чрезвычайно трудно, и, если при этом выслушивать все мнения, вообще ничего невозможно будет сделать. Так что такие дела делаются только если правитель руководствуется собственным умом-разумом [Л1Д 16,5].
Даже когда народ участвует в мероприятиях, инициируемых мудрецами-правителями, мотивы его при этом существенным образом отличаются от мотивов властителей. Так, авторы ЛШ недвусмысленно намекают, что народ даже за героями архаики, такими, как Молодой Дракон/Юй, шел не ради усмирения водного хаоса и утверждения космического порядка Поднебесной, а ради тех строительных материалов, которые в условиях гигантского предприятия легко было присвоить и употребить на устройство собственных жилищ и усадеб.
Когда Молодой Дракон/Юй прокладывал русла [великих] рек [Хэ и Дзян]. народ стекался к нему, чтобы набрать черепицы и кирпича. Дело и подвиг Юя должны были послужить к пользе тысяч последующих поколений, но народ об этом [даже] не догадывался. Так что с народом нечего толковать о преобразованиях и начинаниях—с ним можно только радоваться тому, что уже совершено [ЛШ, 16,5].
Мудрец-правитель должен поэтому следовать избранным путем, невзирая на народный ропот и критику ближайшего окружения, если он абсолютно убежден в необходимости предпринимаемых мер24. Это не значит, конечно, что ему не надо вовсе считаться с настроениями народа. Во-первых, народ не всегда удается принудить к повиновению даже силой; во-вторых, бывают случаи, когда правитель оказывается все же неправ. Именно это происходит, когда планируемые мероприятия . противоречат общей ситуации—состоянию Системы—и, в особенности, направлению совершаемого на сезонном или историческом уровне Перехода. Предостерегать правителя от ошибок

такого рода призваны честные подданные—настоящие государственные мужи.


Вэйский Лин-гун задумал выкопать пруд в плохую погоду, когда трещал мороз. Вань Чунь стал его увещевать:

— Начинать такие работы в холода... Как бы это не повредило народу...

— А что, холодно разве? — спросил гун.

— Вы, господии, в лисьей шубе и сидите на подстилке из медвежьей шку-



Каталог: archive
archive -> Физкультура и спорт issn 2071-8950 Физкультура
archive -> Этика дискурса сформировалась в значительной степени под влиянием «прагматического поворота» и аналитической дискуссии в европейской философии XX века
archive -> Темы контрольных работ по курсу «история античной философии»
archive -> Лекции 4 часов, семинары 16 часов, сам работа часов, экзамен. Тема Парадигмы и концепции в философии науки
archive -> Бюллетень медицинских Интернет-конференций, 2017
archive -> Конференция «Ломоносов 2017» Секция «Психология современной семьи»
archive -> Первая глава «Виртуальность современного общества: история и современность» состоит из двух параграфов, в которых
archive -> В. И. Игнатьев, докт филос наук, профессор кафедры социологии Новоси- бирского государственного технического университета (нгту), А. Н. Степанова
archive -> На Ученом Совете философского факультета


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   21   22   23   24   25   26   27   28   ...   55


База данных защищена авторским правом ©znate.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница